Константин Коханов: Фотография после концерта Владимира Высоцкого в Академии МВД в феврале 1979 года

Как много фото говорит, как много мы о нём не знаем,
Звезда Высоцкого горит, «Героя», спрятанной в кармане.

Удался видимо концерт, все академики довольны,
Ведь он под грифом МВД, был согласован протокольным.

Прошёл без визы КГБ, без представителей «Андропа»,
Их не позвали на банкет, а показалось им, что в жопу.

А тут уж видно, кто кого, помог Андропову Чурбанов,
Из никого, пролез в «УГО!!!», чтоб без всего, как в воду кануть.

Ушли из жизни добровольно: Крылов, Папутин и Цвигун,
Прожил и Щёлоков не долго, сам прострелив в медалях грудь.

Высоцкий не был наркоманом, но без наркотиков не жил,
Без дозы петь, он мог, но мало, ну, а на что, без песен, жизнь.

До Бухары прожил полгода, бухал и после Бухары,
На грани с Влади, был развода, опять же, если б, да кабы:

Кого он встретил перед смертью, хотел назвать своей женой,
С кем переспал, вы той не верьте, солгать ей мог, полуживой

Высоцкий год лишь продержался, по пять концертов было в день,
Ведь, каждый друг его нуждался и в кассу чёрную глядел.

Был ими выжат без остатка, был связан так, чтоб не сбежал,
Заснул, друзьям, казалось сладко, что навсегда, никто не ждал.

Примечание: Фотографии с Владимиром Высоцким в Академии МВД в феврале 1979 года были взяты с сайта https://vk.com/photo-23485125_456240533

23 октября 2022

Для справки:

19 апреля 1979 года С. М. Крылов застрелился в своём кабинете в Академии МВД, объяснив причину самоубийства в своей «предсмертной записке», записанной на диктофоне.

Известно, что у генерала Крылова сложились напряженные отношения с Ю. М. Чурбановым, который, когда стал зятем генсека Брежнева, очень быстро «взлетел» на должность заместителя министра внутренних дел СССР. А генерал Крылов продолжал ходить на доклад к министру Н. А. Щёлокову напрямую, игнорируя его зама.

Эхо этого выстрела породило цепь последующих самоубийств. Вскоре застрелился первый заместитель министра МВД СССР В. С. Папутин (29 декабря 1979 года застрелился в Москве), затем – первый зампред КГБ СССР С. К. Цвигун (застрелился на ступеньках дачи 19 января 1982 года) …

https://dzen.ru/media/id/5e1583f18f011100ad29add4/pochemu-v-1979-godu-zastrelilis-dva-vysokopostavlennyh-generala-mvd-sssr-63481b0695278208862d56c2

Смерть Владимира Высоцкого 25 июля 1980 года. Точная причина смерти Владимира Семеновича так и не была установлена. Родственники сделали все возможное, чтобы вскрытие не производилось. По одним данным, причиной смерти послужили наркотики и алкоголь, по другим – самоудушение, запись в заключении о смерти гласит:

«Причина – острая сердечно-сосудистая недостаточность».

https://www.pravda-tv.ru/2019/01/27/402658/smert-vysotskogo-data-prichiny-podrobnosti-foto-i-video-kak-eto-proizoshlo-ot-chego-umer

Смерть Николая Щёлокова 13 декабря 1984 года была подозрительно своевременной. Она снимала множество неудобных вопросов. Во-первых, она избавила ЦК КПСС от проведения суда над опальным экс-министром, который мог обострить социальную ситуацию в стране.

Она же сохранила и имущество детям покойного министра. Пролить свет на происхождение богатства теперь было невозможно, и многие вещи вернули детям генерала. С этой точки зрения он как-то очень вовремя умер.

Щёлоков понимал, что впереди его ждут позор и унижение. Проходить через них в свои 74 года он не захотел. Поэтому он съездил к сыну, взял карабин, вернулся в квартиру на Кутузовском, написал прощальные записки детям и генсеку Черненко, надел парадный мундир со всеми наградами, вышел в гостиную, сел в кресло и, приставив ствол карабина к голове, нажал на курок…

https://life.ru/p/1350991

Предисловие

К экспедиции 1976 года Константин Коханов подготовился основательно, смущало только одно, беременная жена и большая вероятность, что она будет волноваться, если по каким-то независящим от него причинам, ему длительное время не удастся с ней связаться – отправить с оказией письмо, позвонить по телефону или, на худой конец, отправить телеграмму из какого-нибудь населенного пункта на реке Лена или на реке Нижняя Тунгуска.

Поэтому, когда товарищ Константина Коханова по Радиомеханическому техникуму Володя Ерошичев, после окончания института, решил продолжить повышать свои знания в аспирантуре, и перед этим ответственным шагом, решил проверить свои физические возможности в экстремальных условиях тунгусской тайги и обратился к нему с просьбой, взять его матросом на свою лодку, он, при сложившихся обстоятельствах семейной жизни, решил, что участие в экспедиции друга, позволит жене легче перенести, предстоящую с ним разлуку.

1.

Учитывая то, что Константин Коханов, всегда брал в свои одиночные путешествия, продукты в расчёте на 3-х человек в месяц, а на этот раз даже взял 60 банок голландского и канадского пива, которые он приобрёл (по цене 50 копеек за банку) в буфете канадского посольства, с помощью сослуживца Василия Минаева, мать которого работала там в числе обслуживающего посольство советского персонала, то Володе Ерошичеву оставалось только купить транзитный билет на самолёты до Иркутска (ТУ-154), Киренска (ИЛ-14) и Ерёмы (АН-2). Перед его отъездом в экспедицию Василий Минаев решил добавить к импортному баночному пиву, ещё две «палки» финского сервелата и, не обращая внимания на его возражения, в последний день перед его отпуском, просто сам запихнул свою колбасу в его портфель.

Потом в Чечуйске Константин Коханов испытал, странное чувство, которое никак не могло соответствовать реальной жизни в тех местах, когда 22 июня 1976 года, он с Володей, сидел на брёвнах у реки Лены, пил баночное пиво, закусывая финским сервелатом и слушал песни Владимира Высоцкого, которые «неслись» над рекой из репродуктора колёсного парохода, плывшего в сторону Киренска.

2.

Самое интересное заключалось в том, что, когда Константин Коханов и Владимир Ерошичев прилетели на вертолёте в Чечуйск 21 июня 1976 года, в тот же день, в Иркутском аэропорту, самого Владимира Высоцкого, его друзья, после посещения им золотодобытчиков на приисках Вадима Туманова «в окрестностях Бодайбо», провожали в Москву.

Воспоминания о кратковременном пребывании Высоцкого в Иркутской области, написали несколько человек. В основном все «высоцковеды» ссылаются на тех, кто его сопровождал в поездках по Иркутской области: на Леонида Мончинского, журналиста, в 1976 году помощника Вадима Туманова по «деликатным» вопросам; Анатолия Тюркина, завбазой артели «Лена» в Иркутске; Сергея Зимина, главного инженера «Артели старателей Лена»; и самого «золотопромышленника» Вадима Туманова, пригласившего в 1976 году Высоцкого на прииски в Бодайбо.

В отличии от Константина Коханова с Владимиром Ерошичевым, которых в аэропорту Иркутска 19 июня 1976 года никто не встречал, Владимира Высоцкого с сыном «золотопромышленника» Вадима Туманова встречали 14 июня 1976 года «помощники золотопромышленника», поэтому проблем с приобретением для него билетов на местный самолёт до Бодайбо и на вертолёты с Бодайбо на прииски, как и обратно из Иркутска в Москву, для него не было никаких.

За семь дней пребывания Владимира Высоцкого в Иркутской области у него возникла только одна проблема, после его приезда в Нижнеудинск на базу артели «Лена», где для него была «приготовлена баня и накрыт стол». Правда, времени у него там было мало, «предстояло срочно лететь на вертолёте на старательский участок «Бирюса», где Высоцкий должен был дать концерт, а погода портилась».

Вертолётчики брались доставить Высоцкого на «Бирюсу», но не гарантировали, что смогут его быстро оттуда забрать, так как всё будет зависеть от погоды – могло случиться, что Высоцкий застрял бы там дней на десять.

Высоцкий лететь в такой ситуации не мог (были дела в Москве и всего через несколько дней вылет во Францию), поэтому он сделал на магнитофон запись нескольких песен, плёнка с которыми была отвезена старателям.

После записи песен, Высоцкий и «сопровождающие его лица (количество которых точно не установлено), поехали на вокзал в Нижнеудинске и взяли билеты обратно в Иркутск в СВ, на проходящий поезд «Владивосток – Москва». На станции «Зима» все вышли фотографироваться с Высоцким под названием станции, который хотел подарить эти фотографии Евгению Евтушенко, «в качестве отчёта, что он побывал у него на родине».

Пребывание Владимира Высоцкого в Иркутской области омрачилось, 19 июня 1976 года, неудачной поездкой на пикник в воинскую часть в посёлке «Чистые Ключи». Публика на банкете у генерала мотострелковой дивизии Абашидзе, который он организовал на острове реки Иркут, вела себя бесцеремонно и Высоцкого, как он привык на своих концертах, там не слушали, и постоянно перебивали. Высоцкий несколько раз начинал петь и бросал, насколько это было для него оскорбительно, и, как отметил, в своих воспоминаниях, один из его, присутствующих на том банкете иркутских друзей, он словно «погас, замкнулся в себе, озлобился и отказался петь наотрез», а потом, сославшись на плохое самочувствие, попросил отвезти его обратно в Иркутск.

Но на этом, все неприятности у Высоцкого в тот день не закончились, так как перед самым выездом «Волги» из посёлка «Чистые пруды», он сам попросил водителя взять с собой, стоящего у обочины, и поднявшего руку, явно нетрезвого человека, который садясь на заднее сиденье машины, раздавил лежавшую там концертную гитару Высоцкого, французского производства.

Поэт быстро уехал оттуда. На обратной дороге случайный попутчик по неосторожности сел на его гитару и раздавил ее, но, по воспоминаниям друзей, на случившееся Высоцкий «отреагировал спокойно».

Судя, по приведённым ниже фотографиям, пребывания Высоцкого в Иркутской области, от его прилёта в Иркутск до вылета в Москву, хорошо заметно, что он, несмотря на успех своих концертов на приисках среди старателей, явно устал от навязчивого приставания к нему «его иркутских друзей», взять у него не только автограф, но ещё и сфотографироваться в обнимку, пригласить к себе домой в качестве «свадебного генерала» и познакомить с нужными, для их карьеры, людьми.

3.

Может возникнуть вопрос, а какое имеет отношение пребывание Владимира Высоцкого в Иркутской области (с 14-го по 21 июня 1976 года) к рекогносцировочной экспедиции Константина Коханова (с 18-го июня по 22 июля 1976 года)? В части личного с ним знакомства, конечно, никакого, а вот в части погоды самое непосредственное.

Поездка Владимира Высоцкого в Нижнеудинск и обратно в Иркутск, по маршруту «Иркутск/Нижнеудинск – Зима/Иркутск, состоялась с 18-го по 19 июня 1976 года, как и вылет Константина Коханова из Москвы в Иркутск, то есть в то время, когда в Иркутской области началась портиться погода.

А погоде наплевать на всех, с ней никому нельзя договориться, для неё все равны, ей без разницы, кто Владимир Высоцкий, и кто какой-то Константин Коханов, и не важно, кто из них, что и в каком аэропорту, для кого-то там споёт, или «попробует» спеть.

Поэтому знакомясь с дневником Константина Коханова 1976 года, теперь любой читатель сможет понять, почему ему приходилось часто откланяться от прямого пути на Угрюм-реку, пересаживаясь с местных самолётов на теплоходы «Заря» и обратно с них на вертолёт и самолёт.

Константин Коханов: Дневник рекогносцировочной экспедиции 1979 года к местам вероятного падения Тунгусского метеорита.

Пролог

К дневнику «Неудачной экспедиции Константина Коханова 1976 года» (полностью дневник не публиковался) были добавлены в 2022 году фрагменты топографических карт реки Большая Ерёма масштаба 1:2000000 (2 км в 1 см), различных лет составления (с 1966 по 1976 г.г.), увеличенные примерно до масштаба 1 км в 1 см.

Несколько слов об эвенкийских названиях притоков Большой Ерёмы и о самом «русском» названии реки Большая Ерёма:

В Большой Советской Энциклопедии есть статья Большая Ерёма, Большая Ерма, река в Иркутской области РСФСР (истоки в Красноярском крае), левый приток Нижней Тунгуски. Длина 411 км, площадь бассейна 13 500 км2. Берёт начало из болот, течёт в глубокой долине по Среднесибирскому плоскогорью.

В 1973 году Константин Коханов при разговоре с эвенком-каюром Анатолием Манго, из деревни Мога, который работал в составе иркутской геологический экспедиции на реке Большая Ерёма, задал ему несколько вопросов, в частности и о «русском» названии этой реки. Со слов эвенка Анатолия Манго, река имела эвенкийское название Ёрмо. И как переводится это название реки на русский язык, – сразу тогда задал вопрос Коханов. Эвенк Манго, замялся и ответил не сразу, подыскивая нужные для перевода слова, и наконец, не совсем уверенным голосом, сказал, – Ну вроде бы, как бы, «Всё есть». Значит, – «Богатая река»? – попробовал уточнить Коханов и Манго с ним согласился.

Правда, Константин Коханов, ещё задал вопрос о том, какое на эвенкийском языке, имеет название река Малая Ерёма и оказалось тоже самое, – «Ёрмо» («Всё есть»), но только «поменьше».

Следует также иметь ввиду, что на топографических и просто географических картах 1960-1980 годов составления, многие географические названия населённых пунктов, рек и их притоков, имеют близкие, но различные названия, не говоря уже о порогах (например, Ворон-Орон, Авкит-Евкит). Что касается порогов и перекатов, то они большей частью могут отсутствовать совсем, поэтому, где это можно было сделать, Константин Коханов на фрагментах топографических карт обозначил их место нахождения.

Записи в дневнике Константина Коханова о неудачной метеоритной экспедиции 1976 года и (в скобках или выделенные полужирным шрифтом), не отмеченные в них, некоторые подробности, хорошо сохранившиеся в памяти, от начала экспедиции в Москве вдвоём с товарищем по учёбе в техникуме Владимиром Ерошичевым, до возвращения в Москву из Усть-Кута – Константина Коханова на поезде (Лена-Москва), а Владимира Ерошичева – на самолёте.

18 июня 1976 года.

Итак, мы (Константин Коханов и Владимир Ерошичев) «вылетели» в 9-20. Сначала в трансагенство, которое находилось в 30 минутах езды от аэровокзала, а потом полетели в неопределённость…

Следует отметить, что в цикле своих очерков «Возвращение домой» Константин Коханов, всё-таки подробно рассказал, как они на самом деле тогда «вылетели» из Москвы и поэтому слово вылетели, спустя много лет, перечитывая дневник 1976 года, он взял в кавычки:

«В 1976 году, когда я имел неосторожность взять с собой в путешествие товарища по учёбе в техникуме, нам были проданы билеты до Иркутска на рейс, ни как обычно из Домодедова, а из Шереметьева. В Шереметьево выяснилось, что наш рейс к тому же из международного аэропорта, до которого нужно ещё было ехать на автобусе.

В аэропорту у стойки для регистрации пассажиров нас было всего трое взрослых пассажиров – я с Володей Ерошичевым, и женщина с ребёнком на руках. Выглядело это очень странно, особенно, когда служащая аэропорта только нас троих повела к трапу самолёта.

Когда мы оказались в салоне самолёта, то у встретившего нас пилота, мы первым делом спросили, какие нам занять места, так как на билете они не были указаны. Ответ был для нас неожиданным, – «занимайте, какие хотите места, сейчас будем «демократов» загонять».

От стюардессы мы узнали, что это был рейс Москва–Улан-Батор. А так как «загрузка» самолёта «демократами», то есть рабочими из «стран народной демократии» Чехословакии, Венгрии и Румынии почему-то задерживалась, то она попросила нас немного потерпеть, зато потом на обед будет всё, что мы пожелаем.

- Что и шампанское с чёрной икрой? – поинтересовался я.

- Шампанского не обещаю, это для салона «люкс», а чёрная икра и вино будет точно, – без иронии в голосе пообещала стюардесса, что мы, конечно, восприняли, как шутку.

После того как салон заполнился разноплемённой толпой и крайнее кресло в нашем ряду занял румын, который непременно захотел с нами познакомиться поближе, мы, перемешивая русско-английские слова, красноречивыми жестами, узнали, кто он и зачем летит в третий раз Монголию.

Биография румына была проиллюстрирована толстой пачкой фотографий, где были увековечены самые интересные периоды его жизни – всевозможные торжества, свадьбы и семейный отдых. Судя по фотографиям, если сравнивать его жизнь по уровню, даже с нашей советской жизнью, до такой как наша жизнь, румынам было ещё очень далеко.

Тем не менее, в этот раз, наш румын надеялся, что наконец-то удастся заработать на дизельной станции в какой-то монгольской пустыне, столько, что ему, с уже накопленными деньгами, хватит на покупку советской «Волги».

Он никак не мог поверить, что мы летим в Сибирь не для того, как он в Монголию заработать, а просто путешествовать.

Во время нашего разговора с румыном, мимо нас в салон «люкс» прошла стюардесса с двумя бутылками шампанского, и поэтому, когда она возвращалась обратно, я у неё поинтересовался, когда же шампанского удостоимся и мы.

- Шампанское только для монгольского дипломата, – ответила мне стюардесса, – а вам положено только вино.

- Надеюсь, хотя бы с чёрной икрой, – решил подшутить над ней я.

- Конечно, – сказала стюардесса, – и вскоре подала мне поднос, на котором, кроме традиционной аэрофлотовской курицы с рисом, было и вино, и чёрная икра.

Володя с румыном удивились не меньше меня, особенно румын, который никогда ещё не ел чёрной икры. Икры, было, скажу, не так много, и я решил, пусть уж её съест румын, и переложил свою икру ему на поднос. То же самое сделал и Володя Ерошичев, к удивлению стюардессы, за здоровье которой, мы и решили выпить.

Самое интересное было в Иркутском аэропорту, после посадки, когда нас погнали в терминал для иностранцев, и я устал объяснять служащей аэропорта, что нам троим туда не надо. Она явно не понимала русского языка или так была закомплексована инструкциями, что просто перестала соображать, что на этом международном рейсе могли быть просто советские пассажиры, летевшие до Иркутска.

Наконец я не выдержал и перешёл на мат:

- Ё… твою мать, ты, что совсем ох…ла, – нам не х..я там делать, – и показал пальцем в сторону, куда шли пассажиры с обычных рейсов, с приземлившихся вслед за нами самолётов.

- Так бы сразу и сказали, – ни капельки не смущаясь, ответила служащая аэропорта, – теперь понятно, что вы наши, и вам надо пройти туда…».

http://parfirich.kohanov.com/blog/?p=1174

4.

В письме к жене я написал о начале нашего путешествия из Москвы в Иркутск, почти тоже самое, о чём рассказал уже выше, только подробней и без мата:

Здравствуй Таня! Доехали не до того Шереметьева – «слезли» на «союзных авиалиниях», а нужно было сходить на «международных». Не доехали на автобусе 6 км. Пришлось садиться на такси. Летели до Иркутска на ТУ-154, на высоте 10-11 км со скоростью 950 км/час рейсом Москва-Омск – Иркутск – Улан-Батор.

Сначала в самолёт посадили нас советских пассажиров (7 человек), потом транзитных иностранных пассажиров, причём нам разрешили выбрать в салоне любые места. Вылет был задержан на 20 минут, так как самолёт загружался многочисленными коробками в Монголию.

Через час накормили, на обед было следующее: курица, малосольные дольки огурца и одна свежего, чёрная икра, пирожное, масло, пряности, минеральная вода, сухое вино и кофе.

В 23 часа прилетели в Омск. К самолёту подогнали автобус, вылитую копию нашего московского №255, в который мы набились, как мы набиваемся в часы пик. На конечной остановке у станции метро «Каширская». Сопровождающая нас работница аэропорта взяла в рук микрофон и я подумал, что она сейчас объявит, – следующая остановка «Кинотеатр Мечта».

После 25 минут стоянки в Омске, полетели дальше. За час до прилёта в Иркутск –подали завтрак: кофе или чай по желанию, пачку печенья, шоколад и под занавес – яблочный сок.

В 3 часа 19 июня 1976 года прилетели в Иркутск. Еле выбрались из толпы иностранных пассажиров. Ели доказали, что нам не надо в таможню и проходить медосмотр, а всего лишь нужно получить свои рюкзаки обратно.

Безобразие, не смотря на наш, явно нетуристический вид с визой в какое-то иностранное государство, мы в пёстрой разноязычной толпе, в своих штормовках, выглядели для сопровождающей нас сотрудницы аэропорта, почему-то совсем не по-советски, наверно из-за наших кепочек, потому что остальные были совсем без головных уборов.

До свидания. В 5-20 вылетаем в Киренск. Целую, Костя!

Всё начиналось так хорошо. Бронь до Киренска подтвердилась. На очередные отрывные талоны в билетах нам поставили штампы, указали час вылета и сказали подойти для регистрации к секции №1 за час до отлёта.

А так у нас был час свободного от суеты времени, и мы решили написать письма нашим милым женщинам. Володя уединился на одном конце решётки ограждения обзорной площадки ограждения, а я на другом, сохраняя свои интимные тайны, (каждый) при себе…

И вот письма написаны, брошены в почтовый ящик, и мы заняли место в очереди на регистрацию билетов. Но не успели ещё объявить о её начале, как мне послышалось из объявления по радиотрансляции, что Киренск закрыт.

19 июня 1976 года.

Итак, мы «вылетели» в 9-20, но не в Киренск, а сначала в трансагенство, которое находилось в 30 минутах езды от аэропорта на автобусе, а потом уже «полетели» в неопределённость нашего положения.

…И тут мы уже закрутились, как ужи на горячей сковородке и поняли, что за это такое великое дело – бронь до Киренска. Оказалось, что самолёты не летают на Киренск уже два, а может и три дня, но почему, никто точно не мог сказать, но нам от этого было не легче.

Сначала объявили, что рейс задерживается до 7-00 Москвы, потом до 12-00, а после того как я сделал запись в жалобной книге о бездушном отношении к пассажирам в Иркутском аэропорту, при его просьбе дать точную информацию о задержанных рейсах, сразу объявили, что рейсов сегодня на Киренск не будет вообще.

После этой новости у нас Володей начались затяжные прения о сложившемся положении дел и слово «Дурак» на букву «М» фигурировало пусть даже в мыслях у меня не единожды. А когда я случайно попал не в ту очередь на оформление билетов транзитным пассажирам, то у секции регистрации на очередные рейсы, на висящем там перечне населённых пунктов, увидел, Ербогачён и меня словно пронзило током.

Сразу мелькнула лихорадочная мысль, – а что, если взять билет до Ербогачёна, так как от этого населённого пункта до Ерёмы будет рукой подать. А почему бы не попробовать? А почему бы не съездить в трансагенство и не купить билет на завтра, если не до Ербогачёна, то хотя бы до Усть-Кута? А? – сказал я Володе и на его – чего? – выложил все свои мысли ему по порядку.

В Усть-Кут по имевшимся у нас билетам, просто так брать нас не хотели, отказываясь компенсировать разницу в их стоимости, и предлагали купить новые билеты за свой счёт, только для Усть-Кута. Билет до Усть-Кута был дешевле билета до Киренска на 10 рублей. Учитывая, что при этом мы теряли 20 рублей, покупая билеты до Усть-Кута и ещё 20 рублей на покупку там билетов до Киренска, такая не предусмотренная нами трата денег, нас совсем не устроила.

Пришлось с такой нелёгкой ношей на сердце ехать в иркутское трансагенство, где мы узнали, что билеты в Ербогачён проданы до 27 июня, а в Усть-Кут до 23 июня, так что пришлось ни с чем ехать обратно в аэропорт. Однажды Остап Бендер метко выразился, когда у него дела пошли хорошо, что «лёд тронулся». У нас дела пошли иначе, хотя «лёд тоже тронулся, но к сожалению, только на Байкале.

На аэровокзале мы продолжали штурм окошка администратора. Оставался рейс на 12-20 и мы начали бурно требовать, чтобы нам переоформили билеты до Усть-Кута. Требовали не только мы, но ещё и с дюжину попутчиков. Добраться до начальника смены было невозможно, но я всё-таки отловил одного работника аэропорта в том месте, где мне сказали он может быть.

Этому работнику аэропорта я и выразил все свои претензии о том, что всё, что творится в аэропорте, просто недопустимо, особенно, когда под ширмой Аэрофлота, иркутский авиаотряд занимается, ничем не прикрытым вымогательством:

- Что вы шумите, что вы меня пугаете, – ответил работник аэровокзала, – не хотите, не летите, лететь с погашением стоимости билета, дело добровольное.

- А Вы, что же будете возить воздух из принципа? – продолжил спорить я, понимая, что спорить бесполезно.

Разговаривали мы с работником аэропорта, громко, на повышенных тонах, и весь мой разговор с ним, слышали работники иркутской милиции, но им совсем не было дела, до такой мелочи, как нарушение социалистических норм деятельности в иркутском аэропорту. Милиция соблюдала полный нейтралитет в отношении хамства со стороны администрации по переоформлению билетов и отправки транзитных пассажиров в аэропорты местных авиалиний.

Всё происходило, как при повторном просмотре фильма с оформлением мной билетов в 1974 году – и мне уже заранее было известно, как два года назад, что до меня, как и тогда, никому, ни для кого, вообще, не будет никакого дела. Всё замыкалось на администраторе, который ничего не решал и поэтому ничего не хотел делать.

В последний момент, когда нервы у всех были взвинчены до предела, наши билеты всё-же были взяты на переоформление. Пока мы заполняли справки, пока получали разницу в стоимости билетов и приобрели билеты на Усть-Кут, на тот рейс уже объявили посадку.

Женщина, которая занималась регистрацией пассажиров на рейс, сказала нам быстрее бежать на посадку, если ещё не поздно. Мы выбежали на перрон. Там нас собралось уже пять человек и все мы суетились, опрашивая всех сопровождающих пассажиров женщин-работников аэропорта, где рейс В-11. Одна из этих женщин сказала, – идите к той девушки, которая нас выпустила на перрон и пусть она занимается с нами сама, после чего скрылась за одной из дверей, ведущих в аэровокзал.

К счастью другая женщина оказалась отзывчивой на нашу просьбу и буквально за минуту сумела нас отправить к самолёту на первом стоящем без дела автобусе. К сожалению, я не знаю её фамилии, но она оказалась единственным человеком за этот день, который нам действительно помог, среди всех, работников аэропорта, занимавшихся оформлением наших билетов и производящих посадку на самолёты.

Но у трапа самолёта произошла очередная заминка. Когда у нас оторвали корешки на рейс на билетах, выяснилось, что самолёт (ИЛ-14) уже с предельной нагрузкой и нас двоих уже взять не может. Потом женщина, которая видимо и нас должна была сопровождать до самолёта, пересчитала посадочные талоны, нашла ошибку и сказала, что можно взять ещё одного человека.

Мы с Володей состроили жалобные физиономии, и подошедший командир самолёта, взглянув на нас, сказал, – да что там, пусть летят оба, – и сделал необходимые поправки в бумагах фиксирующих загрузку самолёта.

Итак, мы полетели, правда, не совсем в том направлении куда нам было нужно, а немного в сторону. но зато подальше от авиасервиса Иркутского аэропорта. В самолёте стюардесса, своим милым обхождением, скрасила полёт и тем сберегла нашу с Володей нервную систему от полного разрушения.

В Усть-Куте нас заверили, что на завтра планируются два рейса на Киренск, но насколько они реальны, сказать никто не мог. Поэтому большая часть пассажиров поехала к речному вокзалу «Осетрово», находящемуся в 12 км от аэропорта. Вмести с ними туда же отправились и мы. Накрапывал дождь, но тёплый южный ветер, быстро с ним покончил.

По реке Лене от Усть-Кута до Киренска 301 км и, суля по расписанию в речном порту, до него можно было добраться за 9 часов. Это нас устраивало, и дальше предстоял путь по реке Лене согласно расписания отправки теплоходов.

Скоростную линию «Осетрово-Киренск» обслуживали два водомётных теплохода «Заря-33» и «Заря-25», в оставшиеся июньские дни, ежедневно, а так с 15 мая по 15 октября, кроме одного дня в месяц, указанного в расписании.

20 июня 1976 года.

Ночь провели в душном зале ожидания речного порта «Осетрово». В зале ожидания оказались к нашему приходу занятыми все диваны, которые к счастью имели съёмные спинки. Спинки были двойные на петлях, так что легко раскладывались на полу в приятное двухспальное ложе. Мы сразу же последовали примеру завсегдателей этого речного зала ожидания и тоже с комфортом устроились на полу.

К 24 часам местного времени весь пол зала ожидания, был усеян измученными сладко посапывающими любителями водного транспорта. Но не долго продолжался их сладкий сон. Сначала пришла дежурная по речному вокзалу и потребовала, чтобы спинки диванов водрузили на прежнее место, а когда её совету никто не последовал, она ушла, чтобы привести милицию, которая быстро всех усадила на диваны, а одного из товарищей, который спал не на диване, и не на спинке дивана, а просто на полу, подняла с пола и куда-то уволокла.

5.

Утром в т/х «Заря» втиснулось пассажиров значительно больше, чем было мест. Много пассажиров оказалось с маленькими детьми, горластыми до невозможности. Рядом с Володей сидели супруги с двумя детьми на коленях, а их вечно мокрые подгузники, частенько задевали его по носу, так как сушились прямо над ним, развешенные вместо штор над окном теплохода.

Мне, стоящему в проходе между креслами теплохода, впору было позавидовать Володе, когда он ещё дождётся другого такого же случая, полюбоваться рекой сквозь развешенные над ним ползунки, сидя у окна, что ни на есть с самого лучшего туристического места.

Река Лена, со своим величавым однообразием берегов быстро надоела и нас с Володей потянуло в бесконечную дремоту. Через 10 часов, так как отплытие теплохода было задержано в Усть-Куте, мы были в Киренске, где отменно пообедали в столовой и на автобусе добрались до аэропорта, где переночевали недалеко от него в гостинице.

21 июня 1976 года.

С утра накрапывал дождь, опускался туман, потом сквозь него выглянуло солнце, и погода начала исправляться. Расплатившись за ночлег и сдав вещи в камеру хранения, мы стали ждать начало полётов.

Вскоре было объявлено, что полёты на АН-2 будут производиться только с 14 часов местного времени. Мы немного приуныли, но тут подвернулся (сейчас бы сказал, – неожиданно, как Чёрт из табакерки) один геолог, который подбил нас лететь в Чечуйск на вертолёте, который должен был дальше следовать до Преображенки.

До Чечуйска мы долетели, а вот в Преображенку из Чечуйска поняли улететь будет невозможно, когда нас вытряхнули из вертолёта, и наш протеже-геолог скрылся в неизвестном направлении.

Что ж, предстояла кошмарная ночь в Чечуйске и мы её провели в явно недавно построенном балке (в таком небольшом деревянном домике на полозьях), лёжа на полу, продрогнув от ночного холода и отлежав свои бока. (Нужно отметить), что эту ночь не выдержали даже комары, которые набились вечером в наш домик – загнулись все, а мы выжили.

Вот что значить следовать «добрым советам» случайных попутчиков. Утром в 9 часов местного времени на т/х «Заря» (придётся) отправляться снова в Киренск – «успокаивало» (правда) только одно, что в Киренск приплывём теперь уже, с другой стороны.

22 июня 1976 года.

Удобно расположившись на берегу Лены, мы вдруг увидели идущий на посадку АН-2. Вычерпывающий воду, из стоящей напротив нас баржи воду, мужичок посоветовал сразу бежать к самолёту, на лётное поле. И вот мы «летим» через деревню по огородам, с 30-ти килограммовыми рюкзаки к месту посадки АН-2. Я немного поотстал от Володи, который вырвался вперёд, но тут, в каких-то 20-25 метрах от него, начинает работать мотор самолёта и АН-2 плавно взлетает, унося с собой наши (последние) надежды, выбраться из Чечуйска при помощи аэрофлота.

Приходиться снова возвращаться на берег Лены и ложиться загорать на лежащие там брёвна. По уточнённым нами данным т/х «Заря» отправляется из Чечуйска в Киренск только в 13-50. Но всё-таки быстро летит время ожидания отправки теплохода и вот уже мы плывём снова в Киренск. Опять та же пристань, только уже теперь пеший поход к аэропорту. Ночевать снова пошли в гостиницу…

Небольшое отступление от текста дневника о том, как я уже стал жалеть, что взял в свою экспедицию друга, которого, как оказалось за 14 лет знакомства, каким он был на самом человеком, оказывается совсем не знал:

Если бы Володя не встретил геолога, который убедил его, что из Чечуйска ежедневно АН-2 делают по нескольку рейсов в Преображенку, мы бы через день уже бы вылетели в Ерёму, по транзитным билетам, на которых у нас ещё в Москве была подтверждена бронь. Но те билеты мы сдуру сдали, и теперь предстояла покупать новые билеты, хотя бы только до Преображенки, потому что купить билет из Киренска на почтовый рейс до Ерёмы, уже точно было нельзя.

Поведение Володи и его новые дурацкие предложения, как нам быстрее долететь до Ерёмы, уже начали меня раздражать, но я пока мог ещё себя сдерживать, а не сразу посылать его на три всем известные буквы.

Выдержки из книги Константина Коханова «Последняя точка в творчестве Владимира Высоцкого» (М., САИП, 2016, стр. 267, 268, 269, 270-271):

…В 1972 году Коханов на собственной шкуре прочувствовал, к чему может привести банальное, как в песне Владимира Высоцкого обстоятельство, «если друг, оказался вдруг», когда такой «друг», уговорил его спуститься с ним вниз по реке Большая Ерёма, до посёлка на этой реке, Усть-Чайка. Посёлок оказался не жилым, «друг» перестал с ним там, вообще, считаться, и в итоге, Коханов послал его на три буквы.

«Друг» вместо того чтобы протянуть руку для примирения, выдернул связывающий их отношения «вбитый крюк» и поплыл дальше один, а Коханов пошёл пешком, оставшиеся 80 километров по берегу. Когда Коханов оказался в селе Ерёма на Нижней Тунгуске (известной, благодаря Вячеславу Шишкову, как Угрюм-река), там ему никто не поверил, что он сам послал своего «друга» куда подальше, и что, его «друг», хотя и оказался порядочной сволочью, но в тайге его сам, всё-таки не бросал…

… Можно было понять какую злость начал испытывать Коханов к Владимиру Высоцкому, когда вернулся назад в Москву и устроился на работу в Мослифт, где на соседнем участке, производящим электроизмерительные работы в домах, эксплуатируемых ЖЭКами, вовсю, в конце работы, «крутили» Высоцкого.

Но, мало того, что «крутили» Высоцкого так «упоённо», но, иногда, даже оставались на работе ночевать, чокаясь с корпусом магнитофона и (обнимая его корпус, как друга), из которого неслись популярные в народе песни барда, медленно погружаясь вместе с ним, на всю немыслимую глубину (душевного) состояния, (а точнее ежедневного) беспробудного пьянства.

И неудивительно, что на всё это форменное советское блядство, в итоге наложилась личная неприязнь Коханова к Высоцкому, особенно к его «Песне о друге», почти о таком же, с которым Коханов, правда не пошёл в горы, а поплыл по таёжной реке:

«Если друг оказался, вдруг,
И не друг, и не враг, а так,
Если сразу не разберёшь,
Плох он или хорош.
Парня в горы тяни, рискни,
Не бросай одного его,
Пусть он в связке в одной с тобой,
Там поймёшь, кто такой…»,

…Однажды после очередного загула в конце работы, на соседнем участке, Коханов пришёл домой и, услышав, что кто-то на всю мощь своих наверно 100-ваттных самодельных колонок, этажом выше, опять «запустил» Высоцкого, то не выдержал и словно выругавшись, неожиданно для себя пропел, – «Ну, как его не посчитать за короля!». Потом, взяв лист бумаги и карандаш, и минут за пятнадцать, написал свою первую песню о Владимире Высоцком:

«Ну, как его не посчитать за короля,
Его попробуй в песнях перепойка,
Он капитан, но мостик корабля,
Самая обычная помойка…».

… Наступил 1976 год, многое забылось, много песен действительно хороших написал Владимир Высоцкий и они уже не раздражали Коханова, хотя доносились почти из каждого широко раскрытого окна, как будто любители его творчества соревновались друг с другом у кого больше песен любимого барда, или чья запись чище или звучит громче других.

Получилось так, что благодаря ещё одному «другу» он оказался в тот год в Чечуйске и в ожидании теплохода до Киренска сидел, на сваленных на берегу реки Лены, брёвнах. И вдруг, совершенно, неожиданно для себя Коханов оказался, словно на одном из сольных концертов Владимира Высоцкого.

Лена большой дугой огибает Чечуйск, течение там довольно быстрое и по ней, против течения, плыл колёсный пароход, нагруженный дровами, тянул баржу с дровами, а из репродуктора на всю Лену, наверно на десятки километров, раздавался голос Высоцкого, и его песни. Это была не та блатная шелуха, которую до сих смакует «молодёжь», давно уже перевалившая за пенсионный возраст.

Концерт, в прямой видимости, был в течение получаса, и минут пятнадцать Коханов ещё прислушивался и думал, – а может зря, тогда написал песню, где так плохо отозвался о человеке, с творчеством которого толком ещё не был знаком, а по тому, что он (постоянно) слышал, судить, всё-таки о Высоцком, так не стоило.

А теперь, когда автор этой статьи о Высоцком в книге (и в дневнике 1976 года) просто и трезво оценивает, творчество и жизнь Владимира Высоцкого, он всё равно не может дать однозначного ответа о том, прав он был тогда или нет, потому что того (прежнего) Константина Коханова, даже ему часто кажется, что его давно уже нет.

Об этом парадоксе восприятия некоторых людей (о себе и других) хорошо выразился в своей песне «О вкусах не спорят», сам Владимир Высоцкий, и, пожалуй, он на 100% был тогда прав:

«О вкусах не спорят: есть тысяча мнений -
Я этот закон на себе испытал, -
Ведь даже Эйнштейн, наш физический гений, (вставка курсивом Коханова К.П.)
Весьма относительно всё понимал.

Оделся по моде, как требует век, -
Вы скажете сами:
«Да это же просто другой человек!»
А я – тот же самый…». http://parfirich.kohanov.com/m01.html

23 июня 1976 года.

Улететь из Киренска в этот день мы опять не смогли. На почтовый до Ербогачёна взяли только одного пассажира до Преображенки. Поэтому снова ночевать пошли в гостиницу, правда я предварительно искупался в Лене, а Володя предпочёл не рисковать.

24 июня 1976 года.

По плану полётов самолётов до Преображенки не было. Когда мы «атаковали» начальника отдела перевозок, то выяснили, что один АН-2 сначала должен был лететь до Непы, потом в Усть-Кут, а после, когда мы уже хотели пойти изучать город Киренск, его же направили в Преображенку.

И вот мы в воздухе, но радости мало. Впереди ещё перелёт в Ерёму. В Преображенке кассир успокоила нас, – что отправит нас в Ерёму в первую очередь. Ночевали в доме технического персонала, в натопленной избе. В пилотскую избу не пустили, потому что разрешение нужно было согласовывать с начальником аэропорта Преображенки, хотя там было около 20-ти пустых кроватей.

25 июня 1976 года.

Самолёты, которые сегодня должны были прилететь по расписанию в Преображенку, все запаздывали. Когда я узнаю, что первый самолёт в сторону Ерёмы на подходе, покупаю на него билеты, но в этом самолёте оказывается только одно свободное место и то его отдают не нам, а пассажиру, летящему на похороны.

Володя вертится юлой около пилота. Второй пилот согласен нас посадить в самолёт, а командир ни в какую. Володя предлагает ему бутылку «Петровской» водки, но командир самолёта говорит, что он на «точках» не пьёт. Услышав такой ответ, мы предлагаем ему выпить бутылку водки, где ему будет угодно. Это командира самолёта, видимо, устроило. Вероятно, он подумал, что мы хотели распить с ним эту бутылку водки вместе.

Летим в Ерёму (всего до неё на АН-2 где-то 20 минут полёта, расстояние до села по реке 80 км, а напрямую расстояние, примерно, на четверть меньше), как будто стоя едем в автобусе и держимся за полки для ручной клади. Пассажиры в основном дети без багажа, поэтому самолёт загружен только на 50%, но мест сидячих нет.

В Ерёме, встречающая самолёт женщина, переспрашивает мою фамилию и узнав, что я Коханов, предлагает оставить наши рюкзаки на лётном поле, представляющим собой обычный, с частично скошенной травой, обычный луг. Оказывается, к месту стоянки самолёта вскоре приедет начальник почты Костя Юрьев и заодно с другими вещами, выгруженными из самолёта, отвезёт их, на своём грузовом мотороллере «Муравей», в деревню.

Идём налегке пешком в деревню, до которой от лётного поля около 3-х километров, и обращаем внимание на то, что невдалеке от Ерёмы развернула свою деятельность какая-то экспедиция. По пути заходим на почту и забираем посылки, которые я выслал из Москвы, до востребования, сам себе. Здесь же нас «отлавливает» начальник почты Костя Юрьев и отводит к себе домой.

6.

И вот мы у него в доме, помылись в бане, «отметили» наш приезд, а если говорить точнее, – наш прилёт и наконец легли спать, в постеленных для нас, кроватях.

26 июня 1976 года.

Целый день крутимся около лодки. Лодку, которую для нас нашёл Костя Юрьев, оказалась старой и тяжелее той, чем была та, которую он нашёл мне в Ерёме в 1974 году. Тогда её пришлось долго конопатить, но всё равно больше от попадания воды через щели в пазах днища и в бортах, помогал не гудрон, а обыкновенный детский пластилин. Поэтому из Москвы я привёз, кроме всего прочего и пластилин, которого в 1974 году у меня, к сожалению, оказалось мало.

Написал в этот день три письма, одно, жене Татьяне, второе, другу с детства (с 1958 года) Михаилу Селиванову и третье матери (Антонине Фёдоровне). В двух последних письмах, «слёзно» попросил выслать мне телеграфом хотя бы по 30 рублей, до востребования в Ерёму. Просить, чтобы мне прислала деньги жена, было стыдно. Зато Володе совсем не было стыдно, и когда я ему сказал, что попросил в письме к другу Михаилу прислать мне хотя бы 30 рублей, он мне ответил, что нужно было просить больше, хотя уже наверно и сам понимал, что и у него не хватит денег на обратную дорогу, ввиду наших непредвиденных трат связанных с переоформлением билетов и лётно-водной экскурсии в Чечуйск.

Где-то около 18 часов Костя Юрьев перебросил нашу лодку и груз до порога Бур, примерно в 50 км от устья Большой Ерёмы и возвратился за нами. Проплыть (за один раз) с нами до бывшего посёлка Усть-Чайка (в 80 км от устья Большой Ерёмы) никого в деревне уговорить не удалось. Поэтому пришлось (нам) «забрасываться» до порога Бур в два этапа.

7.

8.

9.

Стремительно пронеслись через порог «Ворон» (в 30 км от села Ерёмы), затем через порог Евкит и вот уже в общей сложности, через какие-то два часа пути, мы достигли порога «Бур», который представлял собой лесистый остров делящий реку на два рукава (или протоки). Большая бурная протока была вдоль правого берега, а малая, состоящая из отдельных мелких плёсов с перекатами шла со стороны левого берега.

Мы перетащили нашу лодку вдоль основного водослива по правому берегу и за порогом провели её ещё метров сто по воде. Костя Юрьев нёс рюкзак и полиэтиленовый мешок с продуктами. Стоянку для лодки он выбирал сам и теперь привёл нас к ней по памяти. Затем вернулись за порог к Костиной моторной лодке, проводили его домой и с оставшимся грузом вернулись на стоянку нашей лодки.

Костя Юрьев перед отплытием домой оставил нам пойманных им на спиннинг, у порога Бур, двух щук, которые я на стоянке и зажарил. Поставили палатку, но под утро в ней всё-таки замёрзли.

27 июня 1976 года.

Утром закусили оставшимися с вечера жареными щуками и сливками, взятыми из Ерёмы. Прошли на вёслах ~ 25 (20) км. Лодка сильно протекала, поэтому решили встать на ремонт у первой же избы, но не хватило сил доплыть до неё оставшиеся ~ 5 км (отмеченные мной расстояния приблизительные, с учётом усталости и медленного хода лодки против течения).

(Следует отметить, что, примерно через час гребли, мой товарищ Володя, физически более крепкий, чем я парень, вдруг начал жаловаться, сначала на то, что он отсидел задницу (натёр её на неудобном сиденье лодки), а потом на то, что у него уже сильно болит, от гребли байдарочным веслом, спина. После того, как я сказал ему, что я тоже не профессиональный спортсмен и у меня тоже задница не железная, и также болит спина, но нужно в первые два-три дня перетерпеть боль, а дальше уже (по моему опыту гребли в 1972-1974 годах) и боль пройдёт и сам собой выработается оптимальный темп работы вёслами. К сожалению, мой опыт гребли Володю Ерошичева не интересовал, и он просто назвал меня фашистом).

Когда выгрузили из лодки вещи, оказалось, что в моём рюкзаке. Вытекло из банки сливочное масло, которые мы перетопили в Ерёме и теперь им был измазан внутри весь рюкзак. Володя сказал, что будет готовить обед. Хорошо, – сказал я, и злой на всё на свете, пошёл к реке мыть рюкзак. Топлёное масло внутри рюкзака затвердело, плохо смывалось и только липло к рукам, поэтому только через 1,5 его мытья с мылом, мне удалось привести рюкзак в относительно божеский вид.

Володя к тому времени закончил приготавливать обед и стал звать меня обедать. Когда я подошёл к нему, посмотрел и попробовал, что он приготовил, оказалось, что он сварил из двух пакетов с концентратами, суп с копчёностями и то явно не до полной готовности, а второе блюдо, вообще, не собирался варить. Это меня. неприятно поразило, но я промолчал, достал из сумки с продуктами два пакета гречневой каши и уже сам, добавив в неё банку тушёнки, стал её готовить, перемешивая ложкой в котелке.

После обеда, я выбрал место для палатки, а Володя, нарвав несколько пучков травы, бросил их на выбранное мной место и наверно посчитав, что им сделано всё от него зависящее, пошёл ловить рыбу. А я, после того как положил выстиранный рюкзак для просушки на ближайший куст, пошёл рубить еловый и берёзовый лапник (ветки) и рвать траву для настила под палатку. Володя явно не хотел проявлять никакой инициативы, а мне уже надоело постоянно ему говорить или напоминать, чтобы он, хотя бы что-нибудь сделал. А потом у меня в голове возникла нехорошая мысль, а кто за него всё это делал в его прошлогоднем походе с друзьями в Саянах и мне уже было не трудно догадаться, что всем этим занимались другие участники того Саянского похода…

(Снова следует отметить, что проявляя всегда активность в любом общем деле, Володя Ерошичев в тоже время, лично сам, ничего не стремился делать или доводить до конца. Вроде бы во всех походных делах он принимал участие, но любая его инициатива в итоге ложилась на плечи других участников похода. Жаль только, что эта черта его характера, как-то ускользала из поля моего зрения, хотя можно было её разглядеть и в совершённых мной с ним водных походах на байдарке на Тростенском озере и реке Озерне, а также и по реке Протве до реки Оки в Московской области.)

…Переночевали в палатке, на этот раз в ней было тепло.

28 июня 1976 года.

Встали в 7 часов. Володя хотя видел, когда готовил обед, что хлеб намок, не догадался его подсушить. Когда я сказал об этом Володе, он невозмутимо ответил, – подумаешь хлеб, у нас есть ещё мука.

- Почему ты так наплевательски относишься к продуктам, поинтересовался у него я, и тут только понял, что во всём этом только моя вина.

- А почему ты наплевательски относишься к нашим отношениям, – возразил мне Володя, и ещё уточнил почему, – мы плывём только один день, а ты молчишь, нет чтобы говорить, что делать?

Здравствуйте, – подумал я, – видимо не обманывало меня предчувствие, что не всё будет в экспедиции с ним хорошо, когда в Москве Володя не пришёл в установленное время на Главный почтамт, чтобы помочь мне отправить посылки в Ерёму.

Обсуждать дальше, кто во всё виноват, мне совсем не хотелось и поэтому я сказал Володе, что поплывём дальше только после того, как просохнет хлеб и будет проконопачена лодка…

(И опять следует отметить, что и тут, как говорили Ильф с Петровым, – «Остапа понесло», но Володя Ерошичев был плохим Остапом Бендером, который всё-таки мог сказать своим подельникам, – «командовать парадом буду я», – а не обвинять их в том, что у них отсутствует инициатива или в том, что они что-то делают не так).

…Володя начал говорить о том, что не нужно было торопиться с выездом из Ерёмы, – всё можно было сделать там:

- А ты всё скорее и скорее, вот теперь и мучаемся.

Мне не хотелось оправдываться, но я всё-таки сказал Володе, что у Кости Юрьева двое детей, он работает, в речке вода может упасть, даже за один день отсрочки, что, вообще, могло поставить под удар всё наше путешествие.

Володя, по каждому пункту из перечисленных мной причин невозможности отсрочки начала путешествия, начал мне возражать, но я его больше не слушал.

После просушки хлеба и конопатки днища лодки, поплыли дальше и уже перед бывшим посёлком Усть-Чайка (в ~80 км от устья Большой Ерёмы), я стал меньше расстраиваться от Володиных упрёков и больше думать о дальнейшем пути.

В Усть-Чайке стояла экспедиция. Я решил поставить палатку на том же месте, где её ставил два года назад, вблизи закрытого на замок зимовья охотника. Хотя я нарубил для настила под палаткой веток лиственницы, ночью в ней всё-таки было прохладно.

10.

29 июня 1976 года.

Проснулся утром от разговора около палатки. Кто-то кому-то рассказывал, что видел недалеко от Чайки медведя. Я понял, что вернулся кто-то из хозяев зимовья. Им оказался Октябрин Иванович Верхотуров. Он и предложил подбросить нас часа через два на моторной лодке до своего зимовья, напротив устья реки Кирикан (~30 км). Это было так раз нам на руку.

Погрузив вещи и свою лодку на его «Прогресс», мы «полетели на нём к Кирикану и уже там поняли, что при этом было сэкономлено нами два дня пути.

11.

Зимовьё Октябрина Ивановича было на правом берегу Большой Ерёмы, примерно выше метров на двести устья реки Кирикан со стороны левого берега Большой Ерёмы.

12.

13.

И Чёрт дёрнул Володю согласиться выпить с Верхотуровым, предложенную охотником бутылку питьевого спирта. От этого разбавленного водой спирта мы все трое и «вырубились», то есть в прямом смысле «свались с ног». Я, почти сразу, от 300 грамм этого тёплого пойла, со специально добавленным для меня, смородинным вареньем, а Ерошичев с Верхотуровым, около часа спустя, после того, как ещё выпили по кружке самогона.

14.

Спал в избе. Всю ночь мутило. Винил за это только себя: «насюсюкаться» так на Кирикане, – со мной такого ещё не было, – и я понимал, что такого со мной там, уже никогда не повторится.

Но об этой «пьянке на Кирикане», стоит рассказать поподробнее:

Как только мы уселись за столом в зимовье Октябрина Ивановича, он достал с полки, завёрнутый в полотенце какой-то продолговатый предмет и начал его разворачивать, и при этом рассказывать, как его провожала в тайгу жена:

Она мне сказала, что завернула в полотенце бутылку подсолнечного масла, и чтобы я положил её аккуратно среди вещей так, что как-нибудь случайно не разбить эту бутылку при погрузке своих вещей в вертолёт. И что вы думаете, было завёрнуто в полотенце? – сказал при этом Октябрин Иванович, показывая нам вместо бутылки подсолнечного масла, бутылку питьевого спирта и предложив сразу распить её, за наше, неожиданное с ним, знакомство.

Я попробовал отказаться, но Володя Ерошичев сказал, – да что будет трём мужикам от одной бутылки спирта, – и я подчинился решению большинства, принять участие в этом банкете, да ещё сдуру поставил на стол три банки голландского пива.

Разбавили спирт в котелке водой, явно не так, как профессионалы, которые не торопятся, поэтому налитое в мою кружку пойло оказалось тёплым, и я сказал, чтобы Володя и Октябрин, пили подобную гадость без меня. Октябрин Иванович не растерялся и зачерпнув из банки ложку смородинного варенья, размешал его в моей кружке с разбавленным спиртом и предложил его выпить уже, как ликёр.

Понимая, что он с Володей от меня не отстанут, пришлось с ними выпить этот сделанный, лично для меня, ликёр. Не зная, чем запить или заесть это отвратительное по вкусу, тёплое и очень крепкое пойло, я вспомнил, что в рюкзаке у меня остался последний лимон, и я сразу отправился за ним к лодке, до которой от зимовья было метров тридцать, но после того как спирт ударил мне в голову, мне показалось, что до неё метров пятьсот. Солнце сильно припекало и когда я дошёл до лодки, достал из неё рюкзак и из него лимон, то меня окончательно разморило и я, упав рядом с лодкой в горячий песок, с зажатым в руке лимоном, сразу погрузился в глубокий сон.

Проснулся я от звавших меня голосов. Не поднимаясь с песка, я открыл глаза и увидел, что по направлению ко мне шли поддерживая друг друга, Октябрин и Володя, даже не шли, а медленно передвигались, поднимая почти через каждый шаг друг друга, после падения на землю.

Бросив им под ноги лимон, как гранату, я крикнул им, что немного ещё отлежусь у лодки, и скоро вернусь в зимовьё, прикрылся от комаров лежащей рядом с лодкой куском полиэтиленовой плёнкой и снова заснул.

Проснулся я только, когда сильно похолодало и основательно продрогнув сразу побежал греться в зимовьё. В зимовье на столе горела керосиновая лампа. На одних нарах спал Володя, на других Октябрин Иванович, причём его мужские причиндалы вывались из кальсон и были облеплены комарами, уже раздувшимися от крови, как перезрелая брусника.

Ложиться спать между нарами на пол я не решился, чтобы не дай Бог, меня кто-нибудь из них, спросонья, не окропил своей мочой, и поэтому прилёг в неудобной позе перед печкой, практически в дверном проёме.

Утром, когда я приготавливал завтрак и хотел им накормить Октябрина Ивановича и Володю, Октябрин поднявшись с нар, взял кружку, но пошёл не к чайнику на печке, а сразу подошёл к молочному бидону, открыл крышку, и выпил, зачерпнув из него, сразу одну за другой, две кружки браги. После этой опохмелки, он кое-как доковылял до своих нар, упал на них и укрывшись от комаров с головой простынёй, вытянулся на них и даже не шевелился, как накрытый простынёй труп.

Проснувшемуся Володе, я напомнил, что он говорил вчера о том, что будет трём мужикам от одной бутылки спирта, но как оказалось, что вчера только одной бутылкой спирта у него с Октябрином Ивановичем, не обошлось. Разве м я мог подумать, что в двух стоящих в зимовье молочных бидонах, с краниками на крышкам, была брага. В одном из бидонов брага была на сахаре, а в другом на конфетах-подушечках с вареньем, которые привозили в Преображенку уже слипшимися в ящиках в один неразрывный пласт, который продавцы рубили на части топором и продавали каждому, чтобы никого не обидеть, в ограниченном количестве.

Выпитого спирта тогда Володе с Октябрином показалось мало, и они решили продолжить банкет после выпитого спирта, перейдя на самогон.

Выглядело это так. Володя, зажав бидон между ног, стоял перед тазом, а Октябрин паяльной лампой нагревал его дно. Конечно, трудно представить какой процесс шёл в самом бидоне, но нагнав из бидона с брагой на сахаре по пол кружке самогона и сразу же его выпив, «самогонщики» поняли, что его крепость недостаточна и поэтому стали гнать самогон из бидона с брагой на конфетах-подушечках. Нагнали, тем же способом, на этот раз по кружке самогона, выпили и сразу упали рядом с бидонами, а когда очнулись, сразу вспомнили обо мне и пошли меня искать.

У Октябрина Ивановича Верхотурова, который в Усть-Чайке пообещал подбросить нас километров на шестьдесят вверх по Большой Ерёме, мне стало понятно, что «сил хватило» у него только до его зимовья на Кирикане. Правда была ещё надежда, что он протрезвеет, но пока в зимовье стояла в бидонах брага, на это можно было не надеяться.

И поэтому, на третий день, пока «самогонщики» спали, мне пришлось выводить из запоя Октябрина Ивановича самым радикальным образом. Я поочередно отволок два бидона с брагой к стоящей недалеко от зимовья, к большой поленнице нарубленных дров и потом нагой разрушил её так, что бидоны оказались под ней и мне самому стало трудно понять, в каком конкретном месте, они тогда оказались под дровами.

Когда Октябрин Иванович проснулся, взял со стола кружку, чтобы снова выпить браги и недоумённо окидывал взглядом все углы своего зимовья, я подошёл к нему с эмалированной кружкой, в которой «заварил» кипятком для него четверть банки растворимого кофе и сказал, что сегодня мы его покидаем и поплывём уже дальше, без его помощи, одни.

На завтрак я приготовил перловую кашу-шрапнель с копчёностями, и после того как мы с Володей полкотелка её съели, я предложил Октябрину Ивановичу. Тоже позавтракать этой кашкой.

Октябрин Иванович зачерпнув ложкой перловку из котелка и сунув её в рот, вытаращил глаза, словно его отравили и чуть было не выбросил весь котелок с кашей в реку. Не знаю, как я успел перехватить его руку и отобрать котелок…

В дневнике Константина Коханова о событиях на Кирикане после 29 июня до 1 июля 1976 года, рассказано кратко, видимо не хотелось выглядеть полным мудаком или кого-то вместо себя обвинять:

30 июня 1976 года.

В годовщину падения Тунгусского метеорита, день пропал даром. Правда, Володя жаловался на растяжение левой руки и всё равно сегодня не смог бы грести, а охотник Верхотуров, опохмелившись с утра кружкой браги, снова «вырубился». Под вечер, я кое-как, с помощью растворимого кофе, всё-таки поднял его с нар и отвёл к его лодке, но там, после тщетных попыток запустить подвесной мотор, Октябрин Иванович «отключился» снова.

А тем временем погода испортилась, пошёл дождь и нам пришлось устраиваться в зимовье на ночлег снова. Мне оставалось только гадать, какая погода будет завтра. В избе душно. Володя вскипятил на печке чай, но после мучился от жары и даже предложил мне поставить палатку. На этот раз я категорически отказался ночевать в палатке, объяснив Володе, что нам ещё только не хватало в ней замёрзнуть. Где-то в 22-40 привёл в порядок дневник и заполнил в нём пробел за 22 июня 1976 года.

1 июля 1976 года.

Октябрин Иванович к утру немного протрезвел и ему даже удалось запустить мотор. Правда он всё-таки умудрился всё равно выпить бутылку самогона (где-то она была у него припрятана на чёрный день), как я не старался ему помешать это сделать.
Я (с Володей), переправился с ним на моторке на другой берег, где (Октябрин) заправился бензином – до Хомокашево, и (мы) «поехали».

На первом же перекате врезались в мель, мотор заглох, Октябрин Иванович сказал, что полетела шестерня.

Сплавились до зимовья, разгрузили моторку Октябрина Ивановича и (мы уже без него) отправились продолжать путешествие снова (только) на вёслах.

Почти у моего сарая, на перекате, в месте впадения реки Химингны, зачерпнули в лодку воды и немного выкупались. Ночевали у моего изрядно, за два года, потрёпанного сарая…

15.

Подробнее о сарае Константина Коханова на большой Ерёме:

Мой сарай, мы разглядели с реки, не сразу. За деревьями просматривалось еле заметное сооружение, которое было построено мной в 1974 году, из оставленных на стоянке геологов в 1973 году палаточных нар, как перевалочная база, перед просекой к месту слияния Правого и Левого Санаров, которая была прорублена геодезистами для геофизиков в 1973 году. По ней до верховьев реки Санар, по прямой с запада на восток, всего 6 км. Я даже в 1973 году, можно сказать по этой просеке «сбегал» туда. В последний раз я посещал свой сарай в 1982 году, 1983 году он был разрушен весенним паводком, но в 1984 году я разглядел с реки еще на его месте – «вздыбленную жесть с его крыши». Мне стало грустно и смотреть, что от него осталось, я тогда не пошёл.

Чем интересно это место? Житель села Преображенка, учитель физики, В. Г. Коненкин, даже сделал предположение, что находящийся в тех местах глубокий провал, названный Санаром, имеет отношение к Тунгусскому метеориту. Геодезисты в 1973 году даже указали мне на карте, где этот провал приблизительно находится. В 1974 году я там ничего интересного не обнаружил, а когда узнал от геологов, что о Санаре, есть подробное научное описание, то у меня, хотя и пропал к нему
Интерес, но всё-таки найти его желание осталось.

В книге Михаила Васильевича Сусова «Неизвестные страницы в истории открытия якутских алмазов» (М.В. Сусов, М., 2002, стр.147) о Санаре имеется можно сказать исчерпывающая информация:

«Санар» по-эвенкийски Яма. По версии технического руководителя Амакинской экспедиции М. М. Одинцова (который сам на Санаре не был), «Санар» кратер древнего вулкана, представлял интерес, как возможный первоисточник алмазов… Название «Яма» для данного кратера очень удачно, так действительно «Санар» производит впечатление какой-то ямы, провала. О его вулканическом происхождении говорить не было никаких оснований. Оставалось лишь неясным его происхождение, возникшего на всхолменной, несколько приподнятой поверхности, и имеющего размер в поперечнике 40х35 и глубину 25 метров…
…Его происхождение могло быть связано с возгоранием пласта угля, залегающего в песчаниках продуктивного отдела тунгусской свиты, широко развитой в западной части Сибирской платформы. Подземные пожары пластов каменных углей – довольно частое явление. Отсюда можно предположить, что «Санар» представляет собой провал вследствие подземного пожара с последующей просадкой горных пород…».

2 июля 1976 года.

Просушивались, рядом с моим сараем, слегка перебранивались и во второй половине дня тронулись дальше. Заночевали на перекате ~ в 15 км от Хомокашево на очень живописной отмели. Палатку я поставил на песочной горке, имеющую плоскою вершину. Ловили рыбу, собирали халцедоны, которые там же и оставили под кустом.

16.

3 июля 1976 года.

В Хомокашево встретились с геологами (геодезистами), размечающих в тайге места просек для электроразведки. Их маршрут пролегал от устья Алтыба до устья Большой Ерёмы. Они нас и покормили. Володя после сытного обеда ушёл спать, а я продолжил рассказывать геологам о Тунгусском метеорите, и почему не первый год ищу место его падения именно в этих местах.

17.

4 июля 1976 года.

До 12 часов местного времени возились с лодкой. Володя всё время торопил меня, я же посылал его на три буквы, правда пока ещё про себя. Дальше по пути всюду встречали геологов, кого на берегу, кого на моторных лодках, кого в катамаранах из двух моторных лодок с палатками сверху. Даже в итоге стало казаться, что под каждым кустом сидит геолог.

18.

Стоянку сделали не доплыв ~ 5 км до устья реки Девано. Там к нам «прибился» чей-то «Бобик» с трясущейся передней лапкой, изголодавшийся до невозможности.

5 июня 1976 года.

Приплыли к реке Девано. Показал Володе Урогонское озеро. Бобик бежавший по другому берегу за лодкой, переплыл реку и тоже прибежал любоваться озером. Доплыли до изб ~ 6 км после реки Юкты. Заночевать около изб, ввиду плохого к ним подхода, не удалось, поэтому сделали стоянку ~ 1-1,5 км. «Бобика», чтобы он на ночь не купался, перевезли к месту стоянки в лодке.

6 июня 2022 года.

С утра поругался с Володей из-за какой-то ерунды. Последнее слово осталось за Володей, который резонно заметил, что такие мудаки, как я, должны путешествовать в одиночку. Я разумеется напомнил ему, как он вёл себя накануне вечером, разбросав продукты на берегу, слегка прикрыв своей штормовкой, наверно, стараясь выбрать в палатке место поудобнее. А это ему здорово удаётся.

Продукты под тент палатки запихивал, разумеется я, после чего вынул из-под палатки сучок на отведённом мне месте и лёг спать.

На порогах перед устьем Алтыба. Володя, Слава Богу, заткнулся и больше не давал мне «дельных» советов, иногда всё же подталкивая лодку, но боялся замочить свои единственные штаны (вторые он выпросил в Ерёме у Кости Юрьева).

Особо не рассчитывая на помощь Володи, я иногда волок лодку между камней и валунов, по пояс в воде, иногда поскользнувшись в воде на скользких камнях, падал в воду, но мне почему-то не было обидно, а иногда даже было весело и на губах вертелась какая-та в то время популярная песенка, вернее, только один её куплет:

«…Уходит бригантина от причала, мои друзья ушли на торжество, и над водой, как песня прозвучало, – один за всех, и все за одного…» (из песни на сл. М. Танича и муз. H. Богословского в фильме 1973 года: «Жили три холостяка).

Первые четыре порога мы с Володей «работали» с равной нагрузкой. На втором пороге проволокли лодку и хотя Володя подталкивал лодку, но всё-таки это делал с душой. На пятом пороге Володя скис – от него уже не исходило больше ни одной инициативы, даже ругаться перестал, хотя всё-таки иногда давал советы, правда, только в отношении того, что только мне одному следовало делать.

Все эти его советы я игнорировал молча и делал всё, как считал нужным сделать и просто волок за собой лодку.

В этот день я «уходился и уработался» до такой степени, что в конце концов перестал чувствовать усталость. А что касается Володи, то он пребывал в состоянии чёрной меланхолии, но после порогов на широких плёсах, до устья Алтыба к нему вернулась прежняя спесь и в лодке воцарилось ледяное молчание.

19.

Это уже была не детская игра в молчанку, а открытая вражда и понятно было, что останется уже она надолго, и может стать, в конце концов, темой для сюжета телевизионного фильма: «На всю оставшуюся жизнь».

Приходится сделать небольшое дополнение, насколько к этому времени у Володи Ерошичева в отношении меня сложилась неприязнь и подозрения, что я смогу его бросить в тайге:

«Когда мы причалили к берегу в районе развалин геологического посёлка, Володя вышел на берег, но продолжал держаться за борт лодки. Я же в это время сидел на корме лодки воткнув байдарочное весло в дно реки и сказал ему, чтобы он брал свой рюкзак и шёл в тайгу, где в мерах 20-ти от берега был дом-пятистенок, к тому времени приспособленный под зимовьё.

Не знаю о чём я тогда задумался, разглядывая под ногами дно лодки, где явно нужно было проконопатить пазы, поэтому, когда снова посмотрел на нос лодки, то встретился со взглядом Володи, который не сдвинулся с места, а по выражению его глаз понял, какой он тогда испытывал ужас.

20.

Вытащив из воды своё весло, и положив его на дно лодки, я взял свой рюкзак и вышел на берег, где привязал фал для волока лодки к ближайшему кусту и пошёл в сторону тайги. Только после этого, Володя перестал держаться рукой за лодку и подняв свой рюкзак пошёл за мной следом. Метров через пять казавшаяся с берега «дремучая тайга кончилась», показался заросший низкорослым кустарником пригорок, на котором стоял дом-пятистенок. Вот только тогда к Володи вернулась прежняя прыть и непременное желание везде быть первым. Он так быстро «рванул» этому дому, что чуть своим рюкзаком не сбил меня с ног…».

7 июля 1976 года.

С утра немного помолчали, потом разговорились и весь день решили посвятить отдыху. Я ловил рыбу, загорал и купался. Странное дело, в районе реки Алтыб почти нет комаров, как будто они все набились в избу начальника бывшего геологического посёлка, от которого в неразрушенном состоянии остались, только это изба-пятистенок, с двумя отдельными входами, и баня. (Правая половина дома явно использовалась охотниками, как зимовьё, а левая половина, как сарай со всевозможным, мало пригодным для употребления, хламом)

8 июля 1976 года.

Приводили в порядок лодку, меняли шпангоуты и конопатили. Вечером поднялись в лодке до первого Алтыбского порога, где я нашёл камень лежащий в русле реки со сквозным отверстием. Отверстие было ориентировано на восток, почти по одной из предполагаемых траекторий полёта Тунгусского метеорита. Из отверстия в камне вынул ~ 20 кг всевозможных камней из которых было несколько интересных осколков.

21.

9 июля 1976 года.

В девятом часу утра отплыли. Володя показывал «чудеса» проводки лодки по порогам, в то время, когда я переносил вещи за каждый порог. На последнем предалтыбским пороге Володино пижонство закончилось его купанием в реке, и мы в общей сложности потеряли минут сорок, вытаскивая из воды перевёрнутую лодки, а потом и содержимое карманов Володи.

22.

10 июля 1976 года.

Володя и лодка «поскрипывали». В течении дня нас несколько раз окатывал грибной дождичек. Слегка подмокли. Плыть вниз по течению реки мешал сильный встречный ветер почти на всём протяжении до зимовья ~ в 15 км до Хомокашево. До зимовья всё-таки успели добраться перед самым ливнем.

11 июля 1976 года.

С утра в гости пришёл очередной «Бобик-попрошайка», наверно сбежавший от геологов, которых мы видели ~ в 3 км от зимовья. Позавтракали в 10-30 и «тронулись» в путь. Заночевали у «порога Манго», рядом с моим сараем.

23.

(Несколько слов о «Бобике-попрошайке». Всё что мы бросали ему из натуральных продуктов, когда я готовил обед, Бобик жадно хватал на лету и сразу проглатывал, но когда я приготовил из двух пакетов сухого концентрата, с изображением коровы, «картофельный суп-пюре», то к нашему удивлению, оставшиеся полкотелка супа, он есть не стал. А мы для него специально выкопали в земле неглубокую ямку и сделав в ней, из полиэтиленовой плёнки, миску, вылили в неё весь оставшийся после нашего обеда суп. А Бобик вместо того, чтобы сразу начать жрать, лениво подошёл к миске, понюхал в ней суп, и даже не лизнув его, отошёл в сторону, прилёг и даже не стал смотреть в нашу сторону, а потом убежал, наверно, снова к геологам. А что касается пакетов с концентратам «картофельного супа-пюре», то в свои дальнейшие экспедиции, я больше их, никогда не брал).

12 июля 1976 года.

Выехали опять в 10-30. Рядом с устьем реки Химингны встретили катамараны с геологами, а в 3-4 км от неё наших знакомых топографов. От них мы узнали, что у Октябрина Ивановича пропал голос, наверно, от питья (браги, которой у него было, ещё при нас, почти два полных молочных бидона). Как и в прошлый раз мы у них и пообедали.

В 17-20, под дождём, приплыли к зимовью напротив устья реки Кирикан к Октябрину Ивановичу Верхотурову, проплыв в этот день больше 20 км, где можно сказать второй раз, за этот день, по-царски пообедали.

(Кстати, к Октябрину Ивановичу в наше отсутствие, на вертолёте прилетал сын, чтобы помочь ему с ремонтом лодочного мотора. Как Октябрин Иванович встретил сына и чем его сильно удивил, он начал рассказывать нам сразу, как только мы вошли в его зимовьё. Чувствовалось, что такого разговора у него с сыном никогда не было в жизни и наверно уже не будет никогда и поэтому он, старался передать все подробности разговора, не только словами, но и мимикой своего лица и подражая мимике лица, своего сына:

- А сейчас, я тебя сын, очень сильно удивлю! – чуть ли не с порога зимовья, сказал Октябрин Иванович сыну.
- Да, чем ты меня отец, здесь, можешь удивить? – ответил ему сын и только усмехнулся, махнув рукой в сторону молочных бидонов с брагой.

Октябрин Иванович, сделал вид, что не понял, о чём подумал его сын и достал, стоящую на полке, спрятанную за посудой, банку голландского пива.

Что было дальше, Октябрин Иванович выразил только мимикой своего лица, да ещё таким образом, что даже Чарли Чаплин и Марсель Марсо могли бы снять перед ним свои шляпы, а глядя, при этом на меня с Володей, от души рассмеяться. Конечно, от Октябрина Ивановича, мы всего могли бы ожидать, но чтобы он не выпил сам эту банку пива, мы были, наверно, удивлены. намного сильнее его сына.)

13 июля 1976 года.

«Поехали» дальше. Перед бывшим посёлком Усть-Чайка, наловили окуней у ручья из озера, по которому из него «сбегали» в речку мальки рыб. Ночевать решили ниже Усть-Чайки в 10 км у зимовья. В 6 км от Усть-Чайки неудачно спустились с порога, зачерпнули лодкой воду. При этом самый большой окунь весом ~ 600 грамм уплыл, вместе с ним, правда не уплыл, а утонул маленький котелок.

Ночевать я решил в зимовье, а Володя в палатке. В то время, когда я чистил окуней около зимовья, пошёл дождь. Пришлось бросить чистить рыбу и бежать к брошенным около зимовья вещам, где Володя, как сонная муха, уже начал переносить их в зимовьё. После переноски вещей в зимовьё, я снова продолжил чистить рыбу.

Когда окуни были поджарены м почти все съедены, пошёл дождь такой силы, что стало протекать зимовьё. Володя немного «постонал», потом укрылся палаткой и немного пофилософствовал о своём бытие. И таком славном, что у меня чуть уши не завяли, когда он рассказал, как перед призывом в армию, он решил сыграть дурака – лёг в больницу на обследование, где втихомолку, натощак, нещадно курил и принимал таблетки с кофеином. К счастью справедливость восторжествовала – его признали годным к строевой.

(Кстати, непонятно было почему, периодически, перед мной, во время всего путешествия по Большой Ерёме, Володю так тянуло откровенничать о своих отношениях со своими друзьями, как будто они были в чём-то виноваты перед ним, хотя всё-таки одного, Александра Перова, он всё-таки явно уважал, как самого близкого к нему «по духу» человека.

Меня всегда удивляло, как в «стройотряде» на Сахалине. Володя Ерошичев умудрялся за месяц-полтора зарабатывать от тысячи до двух тысяч, а иногда и больше, рублей. Во время путешествия он признался, что брали за десятку у своих знакомых на несколько дней паспорта, оформляли их на работу на Сахалине в своём «стройотряде» и потом сразу же возвращали самолётом назад. Зарплата мёртвых душ потом делилась поровну между членами «стройотряда» и теми, кто предоставлял на Сахалине «стройотряду» работу.

Главный принцип «процветания» при социализме легко тогда укладывался в беспринципную модель трудовых отношений: «Хочешь жить – умей вертеться».

Володя Ерошичев, имел неосторожность, усовершенствовать эту модель трудовых отношений и захотел повертеться среди тех, кто хорошо жил, потому что умел хорошо вертеться.

Поэтому в одну из своих поездок на Сахалин, когда он увлек за собой туда своего друга Павла Ляпкова, с которым раньше учился в техникуме, и почувствовав во время работы там лёгкое недомогание, обратился за медицинской помощью к врачу местной больницы и, обладая привлекательной внешностью, «закрутил» с ней роман, в результате которого его лечение затянулось и в общей сложности с небольшими перерывами, растянулось на две недели.

Но всё-таки Сахалин, это не Москва и шило в мешке утаить там, непросто, особенно приезжим, и в итоге в «стройотряде» узнали, что Володя в больнице не лечится, а просто валяет дурака, отрабатывая своё пребывание в ней, удовлетворением сексуальных потребностей, «лечившего» его там, врача.

На собрании «стройотряда» тогда решили, не оплачивать работу Володи Ерошичеву за те дни, на которые ему были выписаны врачом бюллетени, но возмущён он был больше не тем, что ему, как всем не заплатили поровну, а тем, что все проголосовали не платить ему единогласно, в том числе и его друг Павел Ляпков.

К другому другу Александру Перову его отношение в то время было другим и рассказывая о своём путешествии с ним по Саянам, он почему-то выразил им восхищение только в одном эпизоде, когда один из местных жителей, пустивший их к себе переночевать, спросил, – можно ли в Москве сейчас где-нибудь купить запчасти к мотоциклу «Урал».

Конечно, – сказал Александр Перов, – если они тебе нужны, то я могу их тебе по почте выслать, да что там запчасти, даже новый мотоцикл. И надо же, тот дурак, ему поверил!

Я тогда никак на этот рассказ, не отреагировал, просто промолчал, а про себя подумал, – ну ладно, сам Ерошичев такой, и его друг Перов не лучше, обидно было, что он и меня считал таким же, как и они, «порядочным» человеком).

14 июля 1976 года.

«Выехали около 15-00 после того, как просохли вещи. Немного в пути поворчали друг на друга и около 21-00 местного времени, были у порога Явкит. Я ночевал в избе – Володя в палатке.

15 июля 1976 года.

Вышли из строя часы. До зимовья в 17 км от устья Большой Ерёмы опять поворчали друг на друга. Весь день был испорчен снова вспыхнувшей неприязнью к Володе.

У зимовья я собирал Богородскую траву и понял, что не только её отвар, но и само её собирание, неплохо успокаивает нервную систему.

После зимовья, мы в лодке поменялись местами. – я сел сзади Володи, и понял, как трудно совмещать греблю с «вычёрпыванием» воды из лодки. На Нижней Тунгуске ~ в 2 км от села Ерёмы, нас встретил Костя Юрьев. Вечером поочерёдно вымылись в бане и выпили за приезд.

16 июля 1976 года.

Киренский почтовый не вернулся в Ерёму из Ербогачёна. Костя Юрьев сказал, что пилот Обжигов, порядочная дрянь и найдёт любой повод, чтобы остаться у своей любовницы на ночь. Так и получилось, самолёт полетел в Наканно, затем «заночевал» в Ербогачёне.

17 июля 1976 года.

До шести часов вечера Киренский почтовый так и не прилетел. С утра бродили по «аэродрому, представляющий собой заросший травой луг, вслушиваясь, вглядываясь в безоблачное небо. Восемь человек во власти случая и местного разгильдяйства.

Костя Юрьев несколько раз выходил на связь, выезжая на своём «Муравье» к себе на почту в деревню, которая от «аэропорта» находилась ~ в 3 км. Мелькнула мысль, что опять заночуем в Ерёме, так оно и оказалось.

18 июля 1976 года.

Взял у председателя сельсовета Виктора Федоровича Васильева справку о не вылете самолётов за три предыдущие дня. Хотел отправить телеграммы, но оказывается это можно сделать только с утра. Вечером в прихожей дома сделал для Кости Юрьева стеллаж для книг.

(Что ещё можно отметить за этот день. Когда стало ясно, что самолёт сегодня точно не прилетит, Константин Юрьев предложил сплавать на его моторке к Еланскому озеру, представлявшего собой часть старицы, бывшего русла реки Нижняя Тунгуска. Причалили рядом с ручьём, который вытекал из озера, по которому в Нижнюю Тунгуску плыли мелкие рыбёшки. На устье ручья их поджидала большая окунёвая стая. У Кости Юрьева был спиннинг, а у меня и Володи обычные самодельные удочки без поплавков, только с грузилом и с двумя поводками с крючками на конце лески. Поклёвка фиксировалась по движению лески в сторону. Если тогда подсекали сразу, то вытаскивали из воды одного окуня, а если не торопились, и дожидались, когда леска начнёт менять направление движения, то можно было вытащить сразу два окуня или одновременно окуня и плотвичку, по-местному сорогу. Насколько окунь жадная рыбы было заметно потому, что когда он хватал червяка, то у него ещё торчал из пасти хвост мелкой рыбёшки, таким мы его и снимали с крючков.

Правда крупные окуни, не попадались, а вот Костя Юрьев, когда вытаскивал из воды большую щуку, как-то умудрился сломать спиннинг. Мелких окуней наловили минут за сорок, полное 10-ти литровое ведро. Я подумал, что из этих окуней Константин Юрьев сварит суп своим собакам, но он сказал, что мы их сами съедим, а собакам хорошо ещё, если головы останутся.

А кто будет чистить этих окуней? – поинтересовался я, но оказалось, что окуней не нужно было чистить и даже потрошить. Перед домом у Константина Юрьева стояли две печки, такие же, как на зимовьях, на которых летом готовилась еда и кипятилась вода в чайниках. Вот на этих печках, положив на них сверху окуней, посыпав чешую солью, мы их, переворачивая и пекли, и по мере готовности, ели, почти как, картошку, вытаскивая её из золы костра.)

19 июля 1976 года.

Отправил с утра телеграммы. В Главное управление Гражданской авиации, на работу и в Малаховку. В первой телеграмме просил оказать помощь с вылетом из Ерёмы, в двух других сообщал о возможной задержке.

С утра лил дождь. После отправления телеграмм, по радио сообщили, что сегодня придёт самолёт из Ербогачёна. Дождь шёл примерно до 16-00. После 17-00, когда в «Ерёминский аэропорт» на лугу пришёл Костя Юрьев, все уже собирались его покинуть, но наконец-то прилетел самолёт, хотя перед этим, по радио заверили, что самолёта сегодня не будет. До Преображенки взяли всех. Ночевали в зале ожидания Преображенского аэропорта.

20 июля 1976 года.

Вылетели около 7 часов местного времени на самолёте следующим специальным рейсом до Непы, там и застряли. Чечуйск давал плохие метеоусловия, а потом закрылся Киренск. Сидим ждём.

Над Непой, как в Сочи, немилосердно палит солнце. После 17-00 вылетели в Чечуйск. В Чечуйске пошли к реке Лене, так как кто-то сказал, что сегодня в Киренск есть вечерняя «Заря», ноеё там не оказалось.

Магазины в Чечуйске были закрыты, но лётчики где-то достали лук, пару бутылок вина и консервы. У нас Володей была рыба, хлеб и банка скумбрии в масле. Так что пообедали, «как в лучших ресторанах Восточной Сибири».

Ночевал в помещении, неизвестно для кого предназначенном, при «аэропорте Чечуйска, на кроватной металлической сетке, на которую предварительно положил кусок клеёнки. Положив под голову рюкзак и накрывшись висевшей на кровати мешковиной. Было не тепло и не холодно, и такое ощущение утром, что как будто, вообще, не спал.

Билеты, корешок с письмом от почтового перевода 50 рублей в Ерёму от Михаила Селиванова, квитанции на посылки до востребования Константину Коханову в Ерёму и проживания в гостинице Киренска:

24.

25.

21 июля 1976 года.

Киренск сказали, что закрыт до 3-00 московского времени. Вылет из Чечуйска не разрешали, но потом смилоствовались. Сели в Киренске, как оказалось, не совсем удачно, АН-2 сильно тряхануло, потому что он зацепил нижнем левым закрылком фонарь освещения посадочной полосы, оставив на нём большую вмятину.

В Киренске встретили ребят из Ангаро-Ленской экспедиции – они прилетели часа через два после нас специальным рейсом. Был шанс вылететь с ними в Усть-Кут, но нашлась местная блатная публика и нас не взяли.

В Усть-Кут было два рейса на АН-2, но в последний рейс взяли только 6 пассажиров. В середине дня было объявлено, что для ИЛ-14 и подобных больших самолётов, по метеоусловиям Киренска аэропорт закрыт до 3-х часов московского времени 22.07.1976 года.

Я решил сдать билет, а Володя колебался. Тогда я отдал ему его билет и, на всякий случай, 10 рублей на мелкие расходы, а также посоветовал, если ему представится возможность улететь, чтобы он летел один.

После этого разговора с Володей, я пошёл в отдел перевозок и там узнал, что на сегодня на Иркутск 240 пассажиров, на завтра предвиделось 300 человек. Многие из иркутских пассажиров предпочитали лететь в Усть-Кут, но вылет из Киренска в течении двух суток было ясно, что не реален, и в Усть-Кут, и в Иркутск.

Учитывая, что в Иркутске я мог «проболтаться» не менее двух суток в ожидания самолёта до Москвы, в котором нашлось бы для меня место – пошёл покупать билет на «Зарю». Володя пробовал меня отговорить, доказывая, что на «Зарю» можно купить билет и утром, но я решил послушаться не его, а голосу рассудка и пошёл пешком ~ 3 км к речному порту, где купил билет на «Зарю-151», отходящую в 6-30.

На обратном пути в аэропорт, я зашёл в книжный магазин, где купил два сборника стихов Роберта Рождественского, иркутского издательства, для себя и Михаила Селиванова, который выслал мне в Ерёму 50 рублей. Между Речным портом и Аэропортом в Киренске, «ходил» автобус, но по весьма непонятному мне расписанию, и поэтому я предпочитал ему, просто лёгкую проулку.

В аэропорту я сказал Володе, что купил билет на «Зарю» и что иду сдавать авиабилет. Тогда Володя тоже решил сдать свой авиабилет, правда после моих слов, что на «Зарю», пока ещё есть билеты.

Когда мы сдали билеты, и я получил справку о задержке рейсов самолётов по метеоусловиям Киренска в течение двух дней, я предложил Володе идти к речному порту пешком. Но он отказался и минут сорок ждали автобус. Нашими попутчиками стали два нефтяника из Преображенки, которые, глядя на меня, тоже решили сдать билеты на самолёт и плыть до Усть-Кута.

Ночевали на дебаркадере перед зданием речного порта, в гостинице при зале ожидания. Было одно место, я уступил его нефтянику из города Фрунзе, а он договорился, чтобы нам разрешили переночевать в номере на полу. Два нефтяника легли в одну кровать валетом и выделили мне одеяло.

Спал положив под голову накрытые кепкой две боксёрские перчатки, кого-то из бывших постояльцев на деревянном диване.

22 июля 1976 года.

Встал в 5-45, разделил купленные мной продукты на две части и оставил одну часть Володе, попросив не ехавшего со мной нефтяника, не забыть разбудить Володю. Когда мы вчера пришли в кассу речного порта, билетов на «Зарю-151» уже не было и этому нефтянику с Володей, пришлось покупать билеты на «Зарю-33», которая «отходила» в Усть-Кут в 7-00.

«Заря-151» (отправление из Киренска в 6-30) оказывается шла экспрессом. Первой остановкой было село «Макарово» (83 км от Киренска), где она «заправлялась» сорок минут молоком. Следующей остановкой было село «Красноярово» (123 км от Киренска), где «Заря-151», взяла на борт первых пассажиров.

Эпилог

Когда «Заря-151» приплыла в Иркутск, в речной порт «Осетрово», я уже принял решение не ехать в аэропорт Усть-Кута, чтобы купить билет до Москвы, а пошёл на железнодорожный вокзал, который был напротив речного порта. Там я приобрёл билет на поезд «Лена-Москва». До отправки поезда мне даже хватило времени позвонить в Москву на работу, где я на всякий случай оставил заявление, если будут проблемы с возвращением назад, предоставить отгул, после отпуска, хотя бы на одну неделю. Домой позвонить жене я не мог, потому что у меня тогда ещё в новой квартире не было телефона.

Володя, когда приехал в Усть-Кут на «Заре-33», сразу же поехал в аэропорт, сколько точно он провёл времени в ожидании полёта в Москву, через Иркутск или Братск, я, когда возвратился домой, не поинтересовался, а только в разговоре с ним спросил, зачем он звонил моей жене на работу, чтобы спросить, когда я прилетел в Москву. То, что я поеду домой на поезде, он себе даже представить не мог, а вот жену заставил поволноваться, к счастью не долго, через два дня, после его звонка, я уже был в Москве. Жена, конечно, меня отругала, но, в конце концов, простила.

С Володей Ерошичевым и с нашими общими с ним друзьями, я практически сразу перестал общаться, сначала прекратил ездить в гости, а потом, даже разговаривать по телефону. Последний мой визит домой к Владимиру Ерошичеву, был в конце лета 1976 года, когда начальник почты Ерёмы Константин Юрьев прилетел ко мне с женой в гости и ему очень захотелось с ним пообщаться. Тогда я отвёз Константина Юрьева с женой к нему домой, но с ними у него в гостях не остался, а только попросил Володю Ерошичеву, в конце их «визита», привезти их обратно ко мне домой.

С Владимиром Ерошичевым у меня было несколько кратковременных встреч на станциях метро, это когда он попросил у меня негативы фотоснимков нашего с ним путешествия по Большой Ерёме, где он, к моему удивлению, вернул мне 10 рублей, которые я ему дал во время возвращения домой, на всякий случай, в Киренске, во второй раз, когда он мне передал пачку некачественно напечатанных им фотографий, но не вернул негативы и в последний раз, просто случайно, когда я с сыном Володей ехал показать ему техникум, где после первого курса, занятия были по институтской программе, с зачислением после окончания техникума со сдачей экзаменов за 2-й курс института, сразу на третий курс МИСИ или МГРИ.

Перед приходом поезда метро, я тогда услышал за спиной громкий поцелуй и обернувшись увидел Володю, обнимавшего девушку. Мы встретились взглядами, я поздоровался, Володя мне смущённо кивнул головой, а его девушка, от неожиданно прерванного поцелуя, не отреагировала никак. К счастью подошедший поезд метро, к платформе, на которой я стоял с сыном, разрядил эту неловкую ситуацию, и навсегда меня избавил от дальнейших встреч, с Владимиром Ерошичевым.

После этой последней встречи, я сам, Владимиру Ерошичеву, больше не звонил, но у него, несколько раз в году, видимо, возникала потребность всё-таки со мной пообщаться. Один раз он даже захотел пригласить меня к себе свидетелем на свадьбу, на вторую или третью, я тогда не уточнил, вероятно, присутствие свидетелем на моей свадьбе, Володя Ерошичев всё-таки ещё не забыл, а может быть, перед своей свадьбой, просто случайно вспомнил.

В 1980-х годах, когда Владимир Ерошичев в редких телефонных разговорах интересовался моими путешествиями от Усть-Кута по Лене до Чечуйска и от Подволошино на Нижней Тунгуске до Левого Алтыба, он постоянно вспоминал о нашем с ним путешествии в 1976 году и мне тогда, начинало казаться, что ничего более интересного, кроме этой поездки, у него в жизни тогда ещё не произошло.

После 2000-го года телефонные разговоры с Ерошичевым у меня происходили реже, но зато почти всегда он хотел со мной где-то встретиться, но ни разу меня с женой, к себе в гости, не звал.

Получая от меня очередной отказ от встречи с ним, он всё время допытывался почему я не хочу с ним встречаться, и наверно, не понимая, что уже нет для разговора общих тем, потом почти по полгода о себе не напоминал.

Летом 2006 года мне неожиданно позвонила жена Владимира Ерошичева и сказала, что Володя умер и что перед смертью он очень хотел со мной встретиться. Также она сказала, где я могу с ним попрощаться – в морге больницы или в церкви, где его будут отпевать, рядом со станцией метро «Сокольники».

Прошло 30 лет и в этой церкви я увидел Владимира Ерошичева в последний раз, положил в гроб у его ног розы и встал за спиной батюшки, вместе с его лучшим другом, из параллельной группы Московского Радио механического техникума (МРМТ), с которым он его закончил.

Во время отпевания я заметил, что над лицом Володи начала кружиться муха и как она несколько раз потом пролетала над батюшкой, другом Володи и надо мной, и снова возвращалась к нему, и даже садилась на его лицо. У меня даже мелькнула мысль, а не душа ли Володи прощается с нами или, невидимая нами, просто, кружится над гробом, увлекает эту муху за собой.

Эти грустные мысли, сразу после отпевания, заглушила чья-то фраза, – будут ли родственники и друзья покойного прощаться с ним на кладбище? – и когда, кто-то из родственников сказал, – нет! – на гроб поставили крышку и стали её прибивать к нему гвоздями. Раздался страшный грохот, и звук от ударов молотка, отражаясь от потолка или свода церкви, заставил, даже тех, кто не догадался, в последний раз поклониться над гробом, перед самым выносом его из церкви.

Перед тем, как уйти, я попрощался, у выхода из церкви, с лучшим другом Володи Ерошичева и сказал, что тридцать лет назад, в 1976 году, даже не мог предположить, что так с ним, навсегда, придётся расстаться в 2006 году.

Послесловие

Разве мог я подумать, что только 6 лет спустя пойму, и то, после последней попытки достигнуть в 1979 года верховьев реки Алтыб, что предел моих физических возможностей, плыть на вёслах в лодке, против течения, приблизительно 200 км. Поэтому все свои последующие экспедиции, я решил совершать на лодке с подвесным мотором. Вот тогда я и вспомнил своё пребывание в Чечуйске в 1976 году и то, что моя неудачная экспедиция, всё-таки оказалась не совсем напрасно потраченным временем.

Самое главное, я тогда смог, по крайней мере, добираться из Москвы до Левого Алтыба, самостоятельно, и даже исключить полностью «Аэрофлот» или хотя бы его все местные авиалинии. И может быть достиг бы со стороны Иркутской области верховий рек Южная и Северная Чуня, но, кто-бы мог подумать, что в СССР начнётся Перестройка и он развалится, хотя и с перестрелкой, но к счастью без переклички.

Хотя наверно Чёрт дёрнул за рукав моего друга Владимира Ерошичева в Киренске и заставил его убедить меня поверить геологу, который предложил лететь на вертолёте в Чечуйск и оттуда в Преображенку, но в Чечуйске я всё-таки обратил внимание, как оттуда часто отправлялись гружёные машины в Подволошино.

И уже в 1982-1986 годах, перевозил на Угрюм-реку, местами, по вдрызг разбитой дороге, свою лодку с мотором, на двух КРАЗах или УРАЛах, со скоростью иногда 5 км/час.

С водителями расплачивался водкой и вином, деньги шофера́ не брали, а попробовав в 1982 году, московскую водку из кружки, которую в Москве говорили в шутку, что её гонят из опилок, всё-таки пить в пути эту водку не стали, вылили обратно в бутылку, и сказали мне, что такую водку нужно пить только дома.

Только через два года я понял почему водители тех грузовиков, так оценили московскую водку «из опилок», когда сам попробовал водку из пшеницы, киренского разлива, после которой любой самогон можно было принять за коньяк.

26.

Хотя после развала СССР путешествия по Большой Ерёме мне пришлось прекратить, но, купленную для экспедиции 1988 года разборную алюминиевую лодку «Романтика-2», я всё-таки поставил в специально для неё изготовленный шкаф на лоджии. Она там и простояла, как бронепоезд на запасном пути, вплоть до 2012 года, когда была переправлена из Москвы, через Красноярск, по зимней дороге в эвенкийский посёлок Стрелка Чуня. Но об ежегодных метеоритных рекогносцировочных экспедициях Константина Коханова с 2008 года по 2017 года всё-таки можно найти достаточно полную информацию в Интернете, а вот с 1976-го по 1986 год, лишь частично, и то больше в его книгах, хотя и там только в центральных библиотеках России.

Поэтому настало время полностью опубликовать отредактированные дневники экспедиций Константина Коханова советского периода его жизни, и публикация «Дневника 1976 года» – это всего лишь только первая попытка, найти способ, как это сделать.

16 октября 2022 года

(К дню рождения моего сына – 17 октября 1976 года – Коханова Владимира Константиновича)

1.

Высоцкий с новой головой.
Сменил причёску, рот открытый.
Народный всё-таки герой.
Не скульптор всеми позабытый:

Сменил, кто памятника вид,
Поставил голову другую…
Народ ничем не удивить,
С Высоцким сделают, что сдуру.

Теперь Высоцкий может спеть,
Ведь рот открыт, любую песню,
И может плюнуть захотеть,
В того, чьё имя, «неизвестно».

Ещё, что сделать захотят? -
Его представить, как святого,
Что пил, наркотики простят,
Не важно, любят и такого.

Высоцкий – это наше всё,
Лишь по нему – почти консенсус,
Из всех поэтов – пронесло,
«Терпела власть», но «сдалось» сердце.

2.

Всё меньше тех, его, кто слушал,
По-настоящему любил,
У всех «друзей», в продажных душах,
При жизни он, себя убил.

Растаскан ими по рассказам,
Каким он не был никогда,
И по интимным судят связям,
Все им прожитые года.

Марину Влади осуждают,
И что-то ставят ей в вину,
И с умным видом утверждают.
Что в ней не видел он жену.

Подонок сын, отца позорит,
Везде, где смог, лишь обосрал,
Да так, что с ним, никто не спорит,
Его, кто в задницу послал.

«Друзья» его, все вспомнят песни,
Чтоб, как Высоцкий, «прохрипеть»,
Но «бард», от песен не воскреснет,
А то ведь сыну, охренеть.

3.

Володьке, всё же повезло,
Не пел о чём-нибудь в рекламе,
Мешая что-нибудь в стакане,
Не сразу, чтобы развезло,
Потом с «друзьями» в ресторане.

«Друзей», он многих, содержал,
И многих женщин обнадёжил,
И сам от них чего-то ждал,
Но тот, за счёт его, кто жрал,
Как «друг», на Чёрта был похожим

Как о Высоцком вспоминают? -
Два раза в год, поговорят,
«Друзья», друг друга поснимают,
Споют, что пел, и понимают,
Они его не повторят.

Всплывут подробности, опять же,
Чем старше, память ведь свежей,
И все узнают, как однажды,
С ним выпивал, и сколько, каждый,
На даче, где-то, в гараже.

25.07.2020

Хотя сын Высоцкого объяснил москвичам решение изменить памятник отца, «по идеологическим мотивам, связанным с прошлом», но на реакцию москвичей это не повлияло:

«Нам не нравится, старый был лучше. Он здесь вообще на себя не похож», — заявили горожане. — Действительно, Жеглов. Памятник милиционеру в смирительной рубашке».

https://moslenta.ru/news/moskvichi-ocenili-obnovlennyi-pamyatnik-vysockomu-24-07-2020.htm

13 января 2017 года, газета «Мир Новостей», Александр Рукавишников: О своём памятнике Владимиру Высоцкому на Ваганьковском кладбище:

«МАРИНА ВЛАДИ НАПИСАЛА ПРО МЕНЯ ГАДОСТИ»

- Немало копий было сломано и по поводу памятника Высоцкому на Ваганьковском кладбище…

- В создании этого памятника участвовали отец Володи, его мама Нина Максимовна и мачеха Евгения Степановна, которые заказали мне реалистичную скульптуру. А Марина Влади и коллеги Высоцкого по Театру на Таганке хотели видеть на могиле кусок метеорита, и в Академии наук обещали выделить настоящий фрагмент небесного тела. Но Семен Владимирович был категорически против этого, он говорил: «Мой сын не с неба упал, он был земным человеком!»

Вообще, история создания памятника Высоцкому была долгой и очень нервной, мне постоянно вставляли палки в колеса. Когда он уже был готов, мне пришлось срезать «верхушку», потому что вдруг появилось постановление о том, что высота скульптурной композиции не должна превышать 2,5 метра. Но ставить его все равно не спешили – история затянулась на несколько лет. Мне позвонил космонавт Георгий Гречко: «Саша, прошу тебя, развяжи его. И я гарантирую, памятник будет принят».

У меня же фигура Высоцкого была запелената – обмотана тканью, он получился связанным по рукам и ногам. Но я стоял на своем…

Странно себя повела и Марина Влади. Она приехала в Москву, пришла ко мне в мастерскую и с порога заявила: «Скульптура мне нравится, но я бы не хотела это видеть на могиле моего мужа». Я сказал, что отталкивался от пожеланий Семена Владимировича…

12 октября 1985 года на могиле Высоцкого наконец появился мой многострадальный памятник.

Марина Влади на его открытие не приехала. Но потом в книге «Владимир, или Прерванный полет» какие-то гадости про меня все-таки написала:

(«Отныне на твоей могиле возвышается наглая позолоченная статуя, символ социалистического реализма, то есть то, от чего тебя тошнило при жизни. И поскольку она меньше двух метров в высоту, у тебя там вид гнома с озлобленным лицом и гитарой вместо горба, окруженного со всех сторон мордами лошадей. Это уродливо, не лезет ни в какие ворота и просто смешно. На цоколе надпись: «От родителей и сыновей». К счастью, меня не втянули в этот скандал…» – из книги Марины Влади «Владимир, или Прерванный полет».)

https://mirnov.ru/obshchestvo/persona/aleksandr-rukavishnikov-mne-prishlos-poslat-rostropovicha.html

Константин Коханов: К сожалению прижизненная слава Владимира Высоцкого, после его смерти, начала тонуть в грязном белье воспоминаний его «лучших» друзей и в стремлении его родственников, в большей мере, его сына Никиты, извлечь из его любого образа, всё, что ещё можно выставить на продажу и оптом, и в розницу.

А тут ещё масло в огонь суеты вокруг Владимира Высоцкого подлило ФБР, на что сразу отреагировало информационное агентство «РИА Новости», своим сообщением о том, что «ФБР запустило рекламу на русском языке с фото Высоцкого»:

ВАШИНГТОН, 6 марта 2020 года – РИА Новости. Федеральное бюро расследований США разместило в Facebook собственную рекламу с призывом к сотрудничеству и фотографией Владимира Высоцкого. В качестве иллюстрации взят кадр из фильма «Место встречи изменить нельзя», где Высоцкий сыграл роль капитана Московского уголовного розыска Глеба Жеглова.
Снимок подписан по-русски: «Место встречи изменить нельзя. Нам есть о чём поговорить. Мы тоже любим Высоцкого» – и рядом логотип и аббревиатура FBI. При клике на рекламу пользователь попадает на страницу местного отделения контрразведки ФБР, где на русском и английском языках граждан призывают поделиться информацией для обеспечения государственной безопасности.
«Если вы располагаете информацией, которая может помочь ФБР в выполнении поставленной перед ним задачи, просим обратиться в наше региональное отделение…. Вы сможете передать нам информацию в доверительной обстановке с соблюдением полной конфиденциальности», – говорится в объявлении. ФБР регулярно размещает такую рекламу на русском языке, однако ранее в ней не наблюдалось использование столь популярных образов, как Владимир Высоцкий.

https://ria.ru/20200306/1568225236.html

На эту новость сразу отреагировало посольство России в США и «обратило внимание Украины на эту рекламу ФБР»:

МОСКВА, 7 марта 2020 года – РИА Новости. Посольство России в США выразило надежду, что Украина снимет запрет на показ телесериала «Место встречи изменить нельзя» с Владимиром Высоцким в главной роли после появления рекламы ФБР, в которой использован образ Глеба Жеглова…. «Будем надеяться, что после рекомендации ФБР Украина снимет запрет с легендарного советского пятисерийного телевизионного сериала «Место встречи изменить нельзя» с участием любимого российского актера и певца Владимира Высоцкого», – говорилось в сообщении посольства, размещенном в Twitter. На Украине в последние годы запрещены фильмы, «в которых содержится популяризация, агитация, пропаганда… любых действий правоохранительных органов, вооруженных сил, других вооруженных, военных или силовых формирований государства-оккупанта».

https://ria.ru/20200307/1568277102.html

И тут уже, как не выразить своё возмущение сыну Владимира Высоцкого Никите, как оказалось он «Никита Высоцкий не давал разрешения на использовании образа отца в рекламе ФБР» и он задался вопросом: «А насколько правомочно использование портрета Высоцкого в рекламе иностранного ведомства?»:

Выяснилось даже то, что Никита Высоцкий ничего не знает о том, чтобы на это давали разрешения правообладатели картины «Место встречи изменить нельзя» и наследники Высоцкого:

- То, каким предстает в общественном сознании отец, касается и моего брата Аркадия, и меня, и Марины Влади. Нас, понятное дело, ни о чем не спросили. Но если б даже и спросили – я, конечно, разрешения на такое использование образа отца не дал бы. Они просто взяли то, что плохо лежит».

Никита Высоцкий считает, что его права таким образом нарушены. Конечно, судиться в США дорого и сложно, но разобраться с происшедшим, безусловно, стоит.
«Место встречи изменить нельзя. Нам есть о чем поговорить», – пишет ФБР на портрете Владимира Семеновича в Facebook. Но тут уместно вспомнить песню Высоцкого «В наш тесный круг не каждый попадал» – о стукаче, который «продал всех подряд». Герой песни очень просит отдать ему предателя, когда того найдут. Финал песни остается за кадром.

https://rg.ru/2020/03/06/nikita-vysockij-ne-daval-razresheniia-na-ispolzovanii-obraza-otca-v-reklame-fbr.html

Владимир Высоцкий: Песня про стукача

В наш тесный круг не каждый попадал,
И я однажды – проклятая дата! –
Его привёл с собою и сказал:
«Со мною он – нальём ему, ребята!»

Он пил, как все, и был как будто рад,
А мы – его мы встретили как брата…
А он назавтра продал всех подряд.
Ошибся я – простите мне, ребята!

Суда не помню – было мне невмочь,
Потом – барак, холодный как могила,
Казалось мне – кругом сплошная ночь,
Тем более что так оно и было.

Я сохраню хотя б остаток сил.
Он думает – отсюда нет возврата,
Он слишком рано нас похоронил,
Ошибся он – поверьте мне, ребята!

И день наступит – ночь не на года, -
Я попрошу, когда придёт расплата:
«Ведь это я привёл его тогда -
И вы его отдайте мне, ребята!..».

Ну, что можно сказать о финале песни Владимира Высоцкого «про стукача», о его друзьях и о нём самом, только одно, что тех кого «похоронил» стукач, ничего с ним не собирались делать и только ждали, чтобы он их попросил отдать этого стукача ему, а он с ним сделал бы всё, на что был способен в своей жизни –спел бы ему эту песню.

Интересно (по поводу рекламы ФБР с фото Владимира Высоцкого) мнение RT – Автономной некоммерческой организации «ТВ-Новости» – первого российского информационного телеканала, ведущего круглосуточное вещание на английском языке:

ФБР использовало фотографию любимого актера и певца Владимира Высоцкого, сопроводив её текстом на русском языке: «нам есть о чем поговорить. Мы тоже любим Высоцкого».
- Нужно знать, что на фотографии он играет одну из своих культовых ролей на экране – детектива по особо важным преступлениям Глеба Жеглова, который в основном является советским прототипом Гарри Каллахана с точки зрения его методов работы.
Жеглов – это закаленный, опытный законник, расправляющийся с бандитами в Москве в первые месяцы после окончания Второй мировой войны, беспощадный в наказании преступников, он не испытывает никаких угрызений совести для того, чтобы выбить признания из подозреваемых в преступлении, даже нарушить закон, чтобы добиться признательных показаний. С таким подходом он служит фоном для своего молодого напарника, ветерана войны, который вставал на защиту невинных и готов был предоставить второй шанс людям, которые искренне хотели изменить свою жизнь. По общему признанию, Владимир Высоцкий наполнил свой персонаж личной харизмой. Когда оригинальная книга была превращена в телевизионный сериал в конце 1970-х гг. то так же, как в США и в России есть много людей, которым нравится этот бренд правосудия и которые искренне подписываются под девизом Глеба Жеглова: «Вор должен быть в тюрьме». Можно понять, почему ФБР посчитало объявление с участием Жеглова привлекательным. Однако остается вопрос, пропустило ли американское агентство культурные нюансы или намекнуло, что подставлять людей за преступления, которых они не совершали, а именно то, что Жеглов делал, чтобы получить рычаги воздействия, или считает это нормальным (машинный перевод текста RT отредактирован автором этой статьи).

https://www.rt.com/news/482472-fbi-russian-language-ad/

Константин Коханов: Как говорил Владимир Высоцкий в образе Глеба Жеглова: «Вор должен сидеть в тюрьме»:

И вот ФБР нам напомнило об этом. Близкое окружение Путина вначале не поняло, что это относится, именно к нему и решило использовать эту информацию, с целью воздействия на Украину, ссылаясь на ФБР, чтобы там разрешили показывать фильм «Место встречи изменить нельзя». За уход в офшоры от уплаты налогов в России не сажают и даже Правительство РФ имело цель их создать на островах Русский во Владивостоке и Октябрьский в центре Калининграда, взамен офшоров на карибских островах. Их бы и создали, но побоялись как бы США и ЕС не использовали шанс сразу репрессировать всех наших олигархов. И тут до наших «юристов» дошло, что Глеб Жеглов подставлял людей за преступления, которых они не совершали, в чём в США «усомнились», добиваясь от Лондона экстрадиции О.Ю.Тинькова.

Подробнее об офшорах на островах Русский во Владивостоке и Октябрьский в Калининграде:

https://www.kommersant.ru/doc/3600216

Сколько лет уже прошло, а это проклятое эхо из далёких девяностых годов всё ещё напоминает о себе, иногда даже намного сильнее, чем «эхо минувшей войны». Одно отрадно, что прогнозы на будущее России, сделанные Константином Кохановым, начали сбываться ещё при его жизни:

Из тех далёких девяностых,
Вокруг Кремля полно прохвостов,
Страну разграбивших дельцов,
Дворян лихих «царя» Бориса,
Ему лишь преданных стрельцов,
Владельцев всех домов-дворцов,
Приватизации отцов,
Искавших с Чёртом компромисса.

Воры у нас лишь не подсудны,
Страну другую не найдешь,
Где Президент пил беспробудно,
И для народа был хорош.
Он «Дом Романова» счёл спорным,
Себе московский выбрал «Дом»,
Раздал квартиры в нём придворным
И взял Задорного ковёрным,
В штат государственным шутом.

Шуты у нас поныне в моде,
Из них при Путине Совет,
Решают, есть с чем бутерброды,
И что важнее, чем балет.
Они лишь совесть в чистом виде,
Они, конечно, за народ,
Народ для них сплошь инвалиды,
Без рода-племени урод.

И всё же нужно что-то делать,
Кипит котёл в стране страстей,
Теперь уже не красно-белый,
А чёрный видят цвет властей.
Пар выпускать теперь стремятся,
Опять с законами мудрят,
Теперь и судьи побоятся,
Свободу сами потерять.

Из девяностых так сквозит,
Что голос совести простужен,
И олигарх сегодня бздит,
Что больше власти он не нужен.
Он отработанный продукт
И не спасёт его охрана,
Его везде теперь найдут,
За алтарём любого храма.

Его из Лондона испуг,
Уже на лицах депутатов,
Трясут министров «потаскух»,
Готовят списки виноватых.
Тасуют сволочь на верхах,
Внизу пошли уже аресты,
И криминал, почуяв страх,
Блатные вспоминает песни.

Ноябрь, 2012 года

Примечание: 23 марта 2013 года в Великобритании «умер» российский олигарх Борис Березовский. Прошло уже семь лет, а слухи и домыслы об обстоятельствах его смерти до сих пор в ходу. Главный вопрос – это убийство или самоубийство, ведь официальное следствие так и не сумело дать на него чёткий ответ.

Поезд тронулся, обычно,
Все знакомятся в купе,
Говорят о жизни личной,
Кто и как в ней преуспел,

Приспособился и выжил,
Поднял нá ноги детей,
Что хотел бы жить в Париже,
А не где-то в Воркуте.

От Усть-Кута путь не близкий,
До Москвы обсудят всё,
Кто, когда из них был в «Бийске»,
И туда, как занесло.

Выпить сразу же найдётся,
И кого-то помянуть,
Проводница посмеётся,
Нет, чтоб в души заглянуть.

Принести лишь может чая,
Им стаканов бы пустых,
Чтоб напиться, коль встречают,
Жёны их, как холостых.

Крутит задом проводница,
Из соседнего купе,
Заглянула к ним девица,
Погрудастей и глупей.

Привела потом подругу,
И понятно для чего,
Тоже едут без супругов,
Им не давшими всего.

Разберутся они быстро,
Что тут только им нальют,
И уйдут от них к туристам,
Где не только им споют.

Разговор возобновится,
Но о бабах не пойдёт,
В первый день всегда не спится,
Тем, кто выпил или пьёт.

Спьяну лишь раскроют душу,
В непристойной наготе,
Говорить все могут, слушать,
Всё, немногие, лишь те,

Кто и сам немало видел,
И не всё, всегда терпел,
Мог сам выплеснуть обиды,
Только первым не успел.

Коль попутчик бородатый,
И как поп не перебьёт,
Перед ним любой поддатый,
Свою исповедь начнёт.

На душе ведь наболело,
Дома всем осточертел,
Ведь кому, какое дело,
Что в России беспредел:

Что полвека беспросветно,
Четверть века полумрак,
Стала сволочь, лишь заметна,
Да и сам, что ты дурак,

Но с рожденья, то не понял,
Время было поумнеть,
Что один не воин в поле,
И как воин умереть:

Я при Сталине родился,
И Хрущёва повидал,
Чуть при Брежневе не спился,
Но Андропов мне не дал,

А когда из Ставрополья,
Горбачёв пришёл чудить.
Отменили все застолья.
В церковь начали ходить.

Он, как трезвый аналитик,
Перегрелся от реформ,
А в стране из всех напитков,
Лишь не пили хлороформ.

Нечем стало снять похмелье.
Опротивел трезвый быт,
Сахар весь пошёл на зелье.
А без сахара, как жить.

Обещал всем жизни сладкой,
Ещё Ленин, двинув в НЭП,
И Хрущёв на славу падкий,
Коммунизм за двадцать лет.

Сделал много, и с размахом,
Поломал крестьянский быт.
А народ, ругнувшись матом,
Так сказал, тому и быть:

Кукурузу всюду сеял,
Скот домашний не держал.
И роптать, ещё, не смея,
Стал смеяться и заржал.

Не везде ценили юмор,
Кто-то голод ощутил,
Понял, рано Сталин умер,
Он народ бы защитил.

Снова цены бы снижались,
Мясо с маслом дал поесть,
Но, где люди возмущались,
За арестом, шёл арест.

В города войска вводились,
Вспомнил Сталина Хрущёв,
Ну, а там, где кровь пролилась,
«Не счищается» ещё.

Не до смеха было в мире.
Чем Хрущёв всех напугал,
Что совал нос во все дыры,
И что Кубе помогал:

От Америки отбиться,
Он ракет не пожалел,
Будет Кеннеди, что злиться,
Знал и этого хотел.

Мир был в панике повсюду,
Знал войны не миновать
В СэСэСэР лишь, только люди,
Продолжали «поддавать».

То, что был «Карибский кризис»,
Мир висел на волоске,
Очень сильно удивились,
Все, но больше всех в Москве.

Но был в космосе Гагарин,
Первый в мире человек,
И Хрущёва он прославил,
Больше поворота рек.

Никого Хрущёв не слушал,
Был уверен, он лишь прав,

Он и церкви бы разрушил,
Всех попов смотреть собрав.

В Новочеркасске расстрелял,
Все помнят, он рабочих,
Что Микоян всем «заправлял»,
Признать никто не хочет.

Во всём Хрущёва обвинят,
Что всё решал, как Сталин,
Но тот, таких, как Микоян
С Козловым к стенке ставил.

Но Микояну повезло,
Козловым смог прикрыться,
И то, что сам, он был козлом,
Мог в старости гордиться.

Хрущёв, кого не мог терпеть,
Гнал в шею отовсюду,
И нет врагов, чтоб рассмотреть,
Приблизил сам «Иуду».

Испугались коммунисты,
Культа личности опять,
И Хрущёва сняли чисто,
С самолёта два чекиста,
Грядки дачные копать.

Править стал страною Брежнев.
Не мешая жить другим,
Оставляя всем надежду,
Пост его занять за ним.

Стали жить, не скажем хуже,
Приспособился народ.
Коммунизм не так стал нужен.
Как свой личный огород:

Обязательства – к отчётам,
К демонстрациям – отгул,
Ну, а в Мире, где и что там,
Кто солгал, а кто загнул.

Как-то вспомнили о БАМе,
Чтоб народ расшевелить,

Мир смеялся весь над нами,
На Восток, как мы пошли:

Очень лихо к океану,
Но не прямо, по кривой,
Без тоннелей, не по плану,
Лишь для славы трудовой.

Как у Хрущёва с Целиной,
И БАМ нам вышел боком,

«Не постояли за ценой»,
Быть в заднице глубокой.

Стали цены повышаться,
Стала водка дорожать,
Плакать тут, а не смеяться,
И над Брежневым не ржать:

«Пусть хоть восемь,
Пить не бросим,
Мы ответим Ильичу,
Нам и десять по плечу,
А захочет больше,
Будет, как и в Польше».

Анекдоты и частушки,
Та, что выше ерунда,
Если Галича послушать,
И Высоцкого тогда.

Но, не то, хотелось слушать,
Тем, кто думал за народ,
Не спасать стремился души,
Тех, кто в жизни не соврёт.

Мог лишь только искалечить,
Или просто обмануть,
Говорят, что время лечит,
Но убьёт, кого-нибудь.

Наш паровоз вперёд летел,
Но сделал остановку,
Кабул в коммуну не хотел,
И в руки взял винтовку.

Ему, конечно, помогли,
Друзья из Вашингтона,
Солдаты наши залегли.
Стояли насмерть и могли,
Там не жалеть патроны.

Но той, как не было войны,
И гроб был «грузом двести»,
Героем Громов стал страны,
Без совести и чести.

Что за долг мы отдавали,
Что там брали под процент,
Если нас совсем не ждали,
С хлебом-солью на крыльце.

Словно мы не воевали,
Ведь война шла, не для всех:
В подворотнях поддавали,
С анекдотами под смех.

Но коммунизм за двадцать лет,
Был всё-же не построен,
И громких не было побед,
При брежневском застое.

Олимпиада лишь была,
Но всё афган испортил,
Война тогда, «на нет свела»,
Победы наши в спорте.

Брежнев умер, страшно стало,
Всех Андропов приструнил,
Он начальникам сначала,
День рабочий удлинил,

Чтоб решать проблемы граждан,
Мог лишь тот, кто их создал,
Чтоб к нему попасть мог каждый,
И сам каждого он ждал.

Всё вернул назад Черненко,
Правда, в госпиталь попал,

Отравили будто чем-то,
Как-то из виду пропал.

Чем запомнился Андропов?
Всех врагов он опознал,
Если в банях всех по жопам,
Кто прогуливает, знал.

В магазинах бюллетени,
Рвал, чтоб не было больных,
В мавзолее, даже Ленин,
Стал живее всех живых.

Из «Театра на Таганке»,
Новый сделал филиал,
«Заведенья на Лубянке»,
Где «творил» его фигляр.

Сам к нему «по делу» ездил,
И Андропов помогал,
Знал Любимов «фрукт» полезный,
Всех евреев оболгал,

Он, как «русский», мог лишь с «русским»,
Даже русских обосрать,
Доживи до дней тех Пушкин,
Мог просить его забрать.

Если б всех Андропов слушал,
Треть Москвы бы посадил,
Треть бы выслал, жить под Кушкой,
А за третью бы следил:

Люди знал, что не рассе́рдятся ,
Цену водки сделал ниже,
За четыре рубля се́мьдесят,
Чтоб к народу быть поближе:

Кто по «три шестьдеся́т две»,
Баловался водкой,
За «два восемьдеся́т семь»,
Мог порвать бы глотку.

Пьяным, как протестовать,
Кто же их поддержит,
С диссидентом, рядом встать,
Ноги, коль не держат.

Побеждает тот, кто смел,
Был Андропов смелым,
Но менять не всё хотел,
В государстве целом.

Год, три месяца, всего,
Как ни жёстко правил,
Он не сделал ничего,
Чтоб себя «прославить».

Лишь с «Андроповкой» одной,
Стал посмертно связан,
Кто расскажет, что о нём,
Встав на бочку с грязью?

Перешла к Черненко власть,
После его смерти,
Коль по картам, та же масть,
Красную, все терпят.

Если б он не заболел,
Реки с Севера б велел,
Все перед Уралом,
Повернуть, куда хотел,
К Каспию с Аралом.

Умер раньше, чтоб успеть,
Тем заняться делом,
И его лишь, стала смерть,
Власти переделом.

Горбачёв подсуетился,
Был с Андроповым на «ты»,
Потому не «засветился»
И как знал себя вести:

Молодых он отодвинул,
В прессу сливши компромат,
Старших тоже после «кинул»,
И того, кто «дипломат»:

Убедить сумел Громыко,
Был хотя тот шит не лыком,
В Политбюро о нём сказать:
Что нет достойней человека,
Чем Горбачёв на пост Генсека,
И всех он лучше, доказать.

Как он хотел, так всё и вышло,
Он сразу начал, всё менять,
Политбюро, затем министров,
Стал жизнь под «Запад» подгонять.

Нашёл сговорчивых «учёных»,
«Экономистов» – подобрал,
И получилось, ничего он,
Стране хорошего не дал.

Всё реформировать полез,
Везде, ломая что-то,
Перебирал с ним каждый «Съезд»,
Модели хозрасчёта.

И что он сам не создавал,
Старался перестроить,
Куда не нужно нос совал,
Народ, чтоб успокоить.

Не «кадры» думал, всё решат,
А те, ему, кто верен,
И кто не сможет помешать,
«Наладить» жизнь в деревне,

Чтоб так промышленность поднять,
Совсем, чтоб не угробить,
И все условия создать,
Прославить, чтоб Чернобыль.

Повернул лицо на Запад,
Показал народу зад,
Он почуял денег запах,
А не Родины распад.

Прекратил войну в Афгане,
Пленных в список ввёл потерь,
И забили их ногами,
Те, с кем дружим мы теперь.

В демократию играя,
Подготовил «Первый Съезд»,
Чтоб страна была другая,
Не стремилась на разъезд.

Но Прибалтика и Киев,
Соблазнили Беларусь,
Что они уж не такие,
Чтобы снова лечь под Русь!

Следом Грузия с Молдовой,
От Союза отреклись,
Стала жизнь у них медовой,
От неё хоть удавись.

Горбачёв контроль теряя,
Над Страной и над собой,
Референдумом играя,
Дать решил последний бой:

С ГэКаЧеПэ вошёл в контакт,
Прикрывши зад Форосом,
И то, что было всё не так.
Он, рассуждая, как дурак,
Лишь сам остался с носом.

В итоге он перемудрил,
Всё кончилось отставкой,
А Ельцин нацию взбодрил,
На Запад сделал ставку.

Не так, как сделал Горбачёв,
Всё по законам рынка,
Точней не сделал ничего,
С расстегнутой ширинкой.

Моча ударила в мозги,
Стал «эСэНГэ гарантом,
Простил «союзникам» долги,
Простил всех спекулянтов.

Шушкевич, Ельцин и Кравчук,
По Беловежской Пуще,
Прошли втроём ещё чуть-чуть,
Потом, кто знал, где лучше.

И вот не стало СэСэСэР,
Ни братства, ни единства,
Лишь жизнь, на «западный манер»,
Одно, в которой, свинство:

С демократией не вышло,
Чтобы лучших выбирать,
Проиграл бы и «Всевышний»,
Научившись даже врать.

Одно дело, если с Богом,
А другое – коль под Ним,
Под Его надзором строгим,
Жить и жить давать другим.

ГэКаЧэПэ и Горбачёв,
Приходит нам на память,

Как Ельцин опыт тот учёл,
И расстрелял парламент.

Вышло так, что Солженицын,
Демократии оплот,
Прилетев из заграницы,
Что случилось, не поймёт.

Оживилась всюду нечисть,
В церковь хлынуло ворьё,
И грехом признало честность,
В чёрных рясах вороньё.

Ельцин долго быть гарантом,
Мог ещё, с чем жил народ,
Но не стал под бой курантов,
Ждать миллениума год.

Кейс с наручником для носки,
Офицером на руке,
Не открыл чуть пьяный в доску,
Он для запуска ракет:

Сербам мог помочь лишь спьяну,
И Белград не дать бомбить,
Но для НАТО был свой парень,
И таким хотелось быть.

Был всегда непредсказуем,
Обещал на рельсы лечь,
Разорив всех, передумал,
И здоровье стал беречь.

Правда, плохо получалось,
То напьётся и заснёт,
Или с кем-нибудь встречаясь,
Лезет ссать под самолёт.

За страну всем было стыдно,
А ему, на всё плевать,
Коль Чубайсу необидно,
Его жопу целовать.

То Немцов её оближет,
То Явлинский вдруг лизнёт,
Лишь Зюганов был обижен,
Что ему так не везёт.

И вот ненужным Ельцин стал,
Народу опротивел,
Весь «аппарат» его устал,
В гробу себя увидел.

Премьер «тактично» намекнул:
«Пора тебе на отдых»…
Из-под него, мог выбить стул,
Но это был бы подвиг.

Ведь как-никак, он демократ,
С кем «пил» решил не трогать,
Врагов «мочить» и в плен не брать,
И спас от смерти многих.

Он «замирить» сумел Чечню,
И Крым вернул успешно,
И в мире пусть его не чтут,
Но кто у нас безгрешный?

При нём, как в «брежневский застой»,
Врать стали не краснея,
Воры и жулики зато,
Плевать на власть не смеют.

Теперь амнистия им всем,
Они все неподсудны,
Но люди помнят в СССР,
Судили всё-же судьи:

Законы были не для всех,
Но всё-таки для многих,
Давно не стало судей тех,
«Безжалостных и строгих».

«Правозащитников» тогда,
Из них никто не слушал,
Как Солженицын пострадал,
Закон, когда нарушил?

Был просто выслан за рубеж,
В Кавендише Вермонта,
Писал романы для невежд,
Как репортажи с фронта:

Война была, по месяцам,
Сначала лишь за Август,
Затем охвачен был Октябрь,
И Март с Апрелем также.

Как в Горьком Сахаров страдал,
Теперь не вспоминают,

И Галич жизнь, за что отдал?
На Западе – все знают.

Кому ему, там было петь,
Купил он радиолу,
И подключая, встретил смерть,
Подняв розетку с полу.

Подходит исповедь к концу,
Как в прошлом разобраться,
Легко лишь только подлецу,
Слезу, размазав по лицу,
Порядочным казаться.

Кому под тридцать врать легко,
Всё знают и умеют,
Без них, то время, протекло,
И там не прояснеет.

У мамы с папою склероз.
В мозгах лишь мешанина,
И как поверить им всерьёз,
В их жизни чертовщину.

Правдивых книг найти нельзя,
О тех пятидесятых,
И жизнь прожита многих зря,
Кто виноват? – «Усатый».

Он многих жизнь перемолол,
Но всё-же много строил,
И впереди шёл комсомол,
Гордясь Советским Строем.

Теперь гордятся только тем,
Урвал, что в девяностых,
У тех, кто с должности слетел,
И у народа просто.

Культурный пласт страны был стёрт,
Что было в прошлом смыто,
Чем был очищенный простор,
Давно уже забыто.

Хотелось многое вернуть,
И сохранить руины,
Но лишь привёл тот трезвый путь,
К войне на Украине.

Пока в России жидовью,
Не дали развернуться,
Хотя жиды, как жрали, жрут,
И всех учить берутся.

Они за Путина теперь,
Прогнулись от медалей,
Он им теперь не страшный зверь,
А стал их идеалом…

Кто слушал, явно задремал,
Задумался, быть может,
Он был известный экстремал,
И жизнь не так воспринимал,
Как БИЧ с небритой рожей.

Он мог бы что-то уточнить,
Кем был его попутчик,
Кого, хотя бы, сам он чтит
Кто сделал жизнь бы лучше.

Вокруг да около лишь речь,
Обида на обиде,
Не смог, что в жизни уберечь,
За что всех ненавидел.

О чём решил он умолчать,
И никогда не скажет,
Легко ведь исповедь начать,
Но трудно исповедь кончать,
Не врать же? – Бог накажет.

Но тот, кто слушал, был не поп,
Грехов не отпускает,
Он рассказал бы про потоп,
Всё то, о нём, что знает.

Мог от Адама речь начать,
Со слов известных Бога,
На ком есть Каина печать,
И в Ад его дорога.

Но исповедоваться сам,
Конечно, передумал,
А за окном, леса, леса,
Где лишь медвежий угол.

И только встречных поездов,
Разгонит мысли грохот,
И на перронах городов,
Лишь с чем-то вкусным кто-то.

Оставил Киренск и Усть-Кут,
В глубинке он российской,
Тунгуски с Леной, где текут,
Его, где юности лоскут,
С рубашки эвенкийской.

Теперь лишь пить себе во вред,
Приходит проводница,
Им с ней, чтоб расплатиться,
И гасит за собою свет,

До них теперь ей дела нет,
А попутчикам, не спится,
Страшно, может, что присниться
За шестьдесят, что было лет:

В пятьдесят шестом году,
Предан Сталин был суду,
Двадцатый съезд и… Венгрия,
Забыли все, наверное:

Как снова брали Будапешт,
И подавили там мятеж,
Где коммунистов вешали,
И били всех повешенных.

Кошмары мучили всю ночь,
Под утро, молча, выпили,
Но как прогнать те мысли прочь,
Коль думать не привыкли мы.

Как их обратно внутрь загнать,
Вернуться к ним, не пробовать,
Зачем о прошлом правду знать,
Не жили всё-же впроголодь.

Пришлось попутчикам служить,
Могли быть на Даманском,
В бою там головы сложить,
Свой «долг» отдать гражданский.

Могли попасть и во Вьетнам,
Конечно и в Египет,
Кто о погибших вспомнит там,
За них хотя бы выпьет.

Но был попутчика рассказ,
Об армии не полным,
И тот, кто слушал, в этот раз,
Решил его дополнить:

В Чехословакии без нас,
Мы знали, обойдутся,
И немцы с ней, не в первый раз,
Без боя разберутся.

Лишь наши могут, не стрелять,
Боятся провокаций,
А «Ганс» толпу, мог танком смять,
Заставить обосраться.

Что немцев не было, мол, там,
Болтают, кто там не был,
Лишь к немцам чех не лез на танк,
И к ним под танк не бегал.

В Европе быстро стих протест,
Нашлось семь диссидентов,
На Красной площади, чтоб «сесть»,
Не в Праге же, под танки лезть,
Привлечь корреспондентов.

Хотя их было всё-же восемь,
«Прогнали девку», стало семь,
Еврей восьмёрку не выносит,
Не верит в «чудо» он совсем.

Смешна была б, «повстанцев горстка»,
Лишь повод для карикатур,
«Жидов восьмёрка, как от злости,
Кремля готовила там штурм».

Не успокоятся поныне,
Ведь всё не терпится «жидам»,
Сидящим в мусорной корзине
Кремля, без Путина, быть там.

В России «жид», скорее русский,
В Европе это, не поймут,
На них плевал Толстой и Пушкин,
Лишь «солженицыны» их чтут.

На крышах снайперы у них,
Зачислены в герои,
Хотя стреляют те в «своих»,
«Чужим» могилы роют.

Их с Будапешта Вашингтон
И Лондон всех готовил,
Стреляли в Вильнюсе потом,
И на «Майдане» с двух сторон,
А «жид» в Москве злословил.

Сожгли в Одессе, там кого?
«Жиды» не скажут ничего,
Не повод для протеста,
Им перед «Лобным местом»…

Стаканы с чаем принесёт,
С печеньем проводница,
Кто исповедался, заснёт,
Кто слушал, спать боится.

Взял со стола, он свой блокнот,
Перечитал все записи,
Последний кончился поход,
К большой супруги радости.

И что он шею не свернул,
Ведь всё же он, не Конюхов,
Лишь двум медведям подмигнул,
Не дал понюхать пороха.

Он вновь ружья, с собой не брал,
В попутчики – собаки,
Лишь сам себе, как прежде врал,
Родился, что в рубахе.

Его попутчик захрапел,
И время есть задуматься:
Что в жизни сделать не успел,
Или успел, по дурости.

Редакция стихотворения от 9 сентября 2023 года, для книги «СПС-2023 года»

«Исповедь пассажира купейного вагона»

Иногда в купе вагона,
едут двое,
суток пять,
до московского перрона,
обо всём поговорят:

Поезд тронулся, обычно,
Все знакомятся в купе,
Говорят, о жизни личной,
Кто и как в ней преуспел,

Приспособился и выжил,
Поднял нá ноги детей,
Что хотел бы жить в Париже,
А не где-то в Воркуте.

От Усть-Кута путь не близкий,
До Москвы обсудят всё,
Кто, когда из них, был в «Бийске»,
И туда, как занесло.

Выпить сразу же найдётся,
И кого-то помянуть,
Проводница посмеётся,
Нет, чтоб в души заглянуть.

Принести лишь может чая,
Им стаканов бы пустых,
Чтоб напиться, коль встречают,
Жёны их, как холостых.

Крутит задом проводница,
Из соседнего купе,
Заглянула к ним девица,
Погрудастей и глупей.

Привела потом подругу,
И понятно для чего,
Тоже едут без супругов,
Им, не давшими, всего.

Разберутся они быстро,
Мужики тут только пьют,
И уйдут от них к туристам,
Где не только им споют.

Разговор возобновится,
Но о бабах не пойдёт,
В первый день всегда не спится,
Тем, кто выпил или пьёт.

Спьяну лишь раскроют душу,
В непристойной наготе,
Говорить все могут, слушать:
Всё, немногие, лишь те,

Кто и сам немало видел,
И не всё, всегда терпел,
Мог сам выплеснуть обиды,
Только первым не успел.

Коль попутчик бородатый,
И как поп не перебьёт,
Перед ним любой поддатый,
Свою исповедь начнёт.

На душе ведь наболело,
Дома всем осточертел,
Ведь кому, какое дело,
Что в России беспредел:

Что полвека беспросветно,
Четверть века полумрак,
Стала сволочь, лишь заметна,
Да и сам, что ты дурак,

Но с рождения, то не понял,
Время было поумнеть,
Что один не воин в поле,
И как воин умереть:

Я при Сталине родился,
И Хрущёва повидал,
Чуть при Брежневе не спился,
Но Андропов мне не дал,

А когда из Ставрополья,
Горбачёв пришёл чудить.
Отменили все застолья.
В церковь начали ходить.

Он, как трезвый аналитик,
Перегрелся от реформ,
А в стране из всех напитков,
Лишь не пили хлороформ.

Нечем стало снять похмелье.
Опротивел трезвый быт,
Сахар весь пошёл на зелье.
А без сахара, как жить:

Обещал всем жизни сладкой,
Ещё Ленин, двинув в НЭП,
И Хрущёв на славу падкий,
Коммунизм за двадцать лет.

Сделал много, и с размахом,
Поломал крестьянский быт,
А народ, ругнувшись матом,
Так сказал, тому и быть:

Кукурузу всюду сеял,
Скот домашний не держал,
И роптать, ещё, не смея,
Стал смеяться и заржал.

Не везде ценили юмор,
Кто-то голод ощутил,
Понял, рано Сталин умер,
Он народ бы защитил:

Снова цены бы снижались,
Мясо с маслом дал поесть,
Но, где люди возмущались,
За арестом, шёл арест.

В города войска вводились,
Вспомнил Сталина Хрущёв,
Ну, а там, где кровь пролилась,
«Не счищается» ещё.

Не до смеха было в мире,
Чем Хрущёв всех напугал,
Что совал нос, во все дыры,
И что Кубе помогал:

От Америки отбиться,
Он ракет не пожалел,
Будет Кеннеди, что злиться,
Знал и этого хотел.

Мир был в панике повсюду,
Знал войны не миновать
В СэСэСэР лишь, только люди,
Продолжали «поддавать».

То, что был «Карибский кризис»,
Мир висел на волоске,
Очень сильно удивились,
Все, но больше всех в Москве.

Но был в космосе Гагарин,
Первый в мире человек,
И Хрущёва он прославил,
Больше поворота рек.

Никого Хрущёв не слушал,
Был уверен, он лишь прав,
Он и церкви бы разрушил,
Всех попов смотреть собрав.

А народу есть хотелось,
Чтобы цены не росли,
На Хрущёва не надеясь,
Стал он лозунги нести:

Мясо, с маслом, дать просили,
И зарплату им поднять,
Даже Ленина носили,
Как икону, чтоб понять:

Всем в обкомах демагогам,
То, что стали голодать,
Помогли б, чтоб лишь немного,
Но что власть, могла им дать:

Успокоить было трудно,
Разойтись уговорить,
Митинг самый многолюдный,
С окончания войны.

Власти, что народа ропот,
Недовольство на местах?
От народа нос воротит,
Врать не может перестать:

Где возьмёт она продукты,
Как зарплаты ей поднять,
Есть сказала ливер будто,
Что зажрались – обвинять!

Только лопнуло терпенье,
Взбудоражился народ,
Но «кровавым воскресеньем»,
Его кончился «поход»:

По приказу Микояна,
И ещё Козлова вслед,
Их армейская охрана,
Натворила много бед:

Не поверх годов стреляла,
Как в преступников, в упор,
А потом в кого попало,
Чтоб народ на власть не пёр.

Испугались коммунисты,
Культа личности опять,
И Хрущёва сняли чисто,
С самолёта два чекиста,
Грядки дачные копать.

Править стал страной лишь Брежнев.
Не мешая жить другим,
Оставляя всем надежду,
Пост его занять за ним.

Стали жить, не скажем хуже,
Приспособился народ,
Коммунизм не так стал нужен.
Как свой личный огород:

Обязательства – к отчётам,
К демонстрациям – отгул,
Ну, а в Мире, где и что там,
Кто солгал, а кто загнул.

Как-то вспомнили о БАМе,
Чтоб народ расшевелить,
Мир смеялся весь над нами,
На Восток, как мы пошли:

Очень лихо к океану,
Но не прямо, по кривой,
Без тоннелей, не по плану,
Лишь для славы трудовой…

Монолог прервал рассказчик,
Сам всё это пережил,
Он рассказывал не сказку,
Снова выпить предложил.

Ну, и я с ним, молча выпил,
Мог сам тоже рассказать,
Был свидетель тех событий,
Лучше было их не знать:

И опять, как с Целиной,
И с БАМом вышло боком:
«Не постояли за ценой»,
Быть в заднице глубокой.

Цены стали повышаться,
Стала водка дорожать,
Плакать тут, а не смеяться,
И над Брежневым не ржать:

«Пусть хоть восемь,
Пить не бросим,
Мы ответим Ильичу,
Нам и десять по плечу,
А захочет больше,
Будет, как и в Польше».

Анекдоты и частушки,
Та, что выше ерунда,
Если Галича послушать,
И Высоцкого тогда.

Но не то хотелось слушать,
Тем, кто думал за народ,
Не спасать стремился души,
Тех, кто в жизни не соврёт.

Мог лишь только искалечить,
Или просто обмануть,
Говорят, что время лечит,
Но убьёт, кого-нибудь:

Наш паровоз, вперёд летел,
Но сделал остановку,
Кабул в коммуну не хотел,
И в руки взял винтовку.

Ему, конечно, помогли,
Друзья из Вашингтона,
Солдаты наши залегли.
Стояли насмерть и могли,
Там не жалеть патроны.

Но той, как не было войны,
И гроб был «грузом двести»,
Героем Громов стал страны,
Без совести и чести.

Никто не мог нам объяснить,
Зачем в Афган полезли,
Ведь там могли, как жили жить,
И были б нам полезней:

Что за долг мы отдавали,
Что там брали под процент,
Если нас совсем не ждали,
С хлебом-солью на крыльце.

Словно мы не воевали,
Ведь война шла, не для всех:
В подворотнях поддавали,
С анекдотами под смех.

Но коммунизм за двадцать лет,
Был всё-же не построен,
И громких не было побед,
При брежневском застое.

Олимпиада лишь была,
Но всё Афган испортил,
Война тогда, «на нет свела»,
Победы наши в спорте.

Но даже Брежнев был не вечен,
Насколько был он человечен,
Пришлось нам всё-таки признать,
Хотя бы в шутку, но сказать,
(Когда гордиться стало нечем,

И весь иссёк наш оптимизм),
Нередко, в праздники, при встречах,
В конце уже застольной речи,
«Что мы проспали коммунизм».

Брежнев умер, страшно стало,
Всех Андропов приструнил,
Он начальникам сначала,
День рабочий удлинил,

Чтоб решать проблемы граждан,
Мог лишь тот, кто их создал,
Чтоб к нему попасть мог каждый,
И сам каждого он ждал.

Всё вернул назад Черненко,
Правда, в госпиталь попал,
Отравили будто чем-то,
Как-то из виду пропал.

Чем запомнился Андропов?
Всех врагов он опознал,
Если в банях всех по жопам,
Кто прогуливает, знал.

В магазинах бюллетени,
Рвал, чтоб не было больных,
В мавзолее, даже Ленин,
Стал живее всех живых.

Из «Театра на Таганке»,
Новый сделал филиал,
«Заведенья на Лубянке»,
Где «творил» его фигляр:

Сам к нему «по делу» ездил,
И Андропов помогал,
Знал Любимов «фрукт» полезный,
Всех евреев оболгал,

Он, как «русский», мог лишь с «русским»,
Даже русских обосрать,
Доживи до дней тех Пушкин,
Мог просить его забрать.

Если б всех Андропов слушал,
Треть Москвы бы посадил,
Треть бы выслал, жить под Кушкой,
А за третью, сам следил:

Люди знал, что не рассердятся,
Цену водки сделал ниже,
За четыре рубля семьдесят,
Чтобы быть к народу ближе:

Кто по «три шестьдеся́т две»,
Баловался водкой,
За «два восемьдесят семь»,
Мог порвать бы глотку.

Пьяным, как протестовать,
Кто же их поддержит,
С диссидентом, рядом встать,
Ноги, коль не держат.

Побеждает тот, кто смел,
Был Андропов смелым,
Но менять не всё хотел,
В государстве целом.

Год, три месяца, всего,
Как ни жёстко правил,
Он не сделал ничего,
Чтоб себя «прославить».

Лишь с «Андроповкой» одной,
Стал посмертно связан,
Кто расскажет, что о нём,
Встав на бочку с грязью.

Перешла к Черненко власть,
После его смерти,
Коль по картам, та же масть,
Красная, всё стерпят.

Если б он не заболел,
Реки с Севера б велел,
Все перед Уралом,
Повернуть, куда хотел,
К Каспию с Аралом.

Умер раньше, чтоб успеть,
Тем заняться делом,
И его лишь, стала смерть,
Власти переделом.

Горбачёв подсуетился,
Был с Андроповым на «ты»,
Потому не «засветился»
И как знал себя вести:

Молодых он отодвинул,
В прессу сливши компромат,
Старших тоже после «кинул»,
И того, кто «дипломат»:

Убедить сумел Громыко,
Был, хотя тот, шит не лыком,
В Политбюро о нём сказать:
Что нет достойней человека,
Чем Горбачёв, на пост Генсека,
И всех он лучше, доказать.

И Горбачёв на самом деле,
Что всех он лучше доказал,
И реформатором стал смелым,
И сделать надо, что сказал:

Учёным верить перестал,
Плодил экономистов,
И лишь вокруг себя собрал,
Бездарных коммунистов.

Всё реформировать полез,
Везде, ломая что-то,
Перебирал с ним каждый «Съезд»,
Модели хозрасчёта.

И что он сам не создавал,
Старался перестроить,
Куда не нужно нос совал,
Народ, чтоб успокоить.

Не «кадры» думал, всё решат,
А те, ему, кто верен,
И кто не сможет помешать,
«Наладить» жизнь в деревне,

Чтоб так промышленность поднять,
Совсем, чтоб не угробить,
И все условия создать,
«Прославить», чтоб Чернобыль:

Повернул лицо на Запад,
Показал народу зад,
Он почуял денег запах,
А не Родины распад.

Прекратил войну в Афгане,
Пленных в список, ввёл потерь,
И забили их ногами,
Те, с кем дружим мы теперь.

В демократию играя,
Подготовил «Первый Съезд»,
Чтоб страна была другая,
Не стремилась на разъезд.

Но Прибалтика и Киев,
Соблазнили Беларусь,
Что они уж не такие,
Чтобы снова лечь под Русь!

Следом Грузия с Молдовой,
От Союза отреклись,
Стала жизнь у них медовой,
От неё хоть удавись.

Горбачёв контроль теряя,
Над Страной и над собой,
Референдумом играя,
Дать решил последний бой:

С ГэКаЧеПэ вошёл в контакт,
Прикрывши зад Форосом,
И то, что было всё не так,
Он, рассуждая, как дурак,
Лишь сам остался с носом.

В итоге он перемудрил,
Всё кончилось отставкой,
А Ельцин нацию взбодрил,
На Запад сделал ставку.

Не так, как сделал Горбачёв,
Всё по законам рынка,
Точней не сделал ничего,
С расстегнутой ширинкой.

Моча ударила в мозги,
Стал «эСэНГэ гарантом,
Простил «союзникам» долги,
Простил всех спекулянтов.

Шушкевич, Ельцин и Кравчук,
По Беловежской Пуще,
Прошли втроём, ещё чуть-чуть,
Потом, кто знал, где лучше.

И вот не стало СэСэСэР,
Ни братства, ни единства,
Лишь жизнь, на «западный манер»,
Одно, в которой, свинство:

С демократией не вышло,
Чтобы лучших выбирать:
Слушал Ельцина «Всевышний»,
Попросил поменьше врать.

Одно дело, если с Богом,
А другое – коль под Ним,
Под Его надзором строгим,
Жить и жить давать другим…

Опять попутчик замолчал,
Вновь горло пересохло,
А проводница вносит чай,
Чтоб выйти вновь с вздохом.

В стаканах водка через край,
Закончилась бутылка,
Теперь в них, что не наливай,
На вкус всё не в новинку.

От литра водки, как-то вдруг,
В мозгах всё просветлело,
Теперь попутчик, мне, как друг.
Так речь его задела:

ГэКаЧэПэ и Горбачёв,
Приходит мне на память,
Как Ельцин опыт их учёл,
И расстрелял парламент.

Вышло так, что Солженицын,
Демократии оплот,
Прилетев из заграницы,
Что случилось, не поймёт.

Оживилась всюду нечисть,
В церковь хлынуло ворьё,
И грехом признало честность,
В чёрных рясах вороньё.

Ельцин долго быть гарантом,
Мог ещё, с чем жил народ,
Но не стал под бой курантов,
Ждать миллениума год.

Кейс с наручником для носки,
Офицером на руке,
Не открыл чуть пьяный в доску,
Он для запуска ракет:

Сербам мог помочь лишь спьяну,
И Белград не дать бомбить,
Но для НАТО, был свой парень,
И таким хотелось быть.

Был всегда непредсказуем,
Обещал на рельсы лечь,
Разорив всех, передумал,
И здоровье стал беречь.

Правда, плохо получалось,
То напьётся и заснёт,
Или с кем-нибудь встречаясь,
Лезет ссать под самолёт

За страну всем было стыдно,
А ему, на всё плевать,
Коль Чубайсу необидно,
Его жопу целовать.

То Немцов её оближет,
То Явлинский вдруг лизнёт,
Лишь Зюганов был обижен,
Что ему так не везёт:

И вот ненужным, Ельцин стал,
Народу опротивел,
Весь «аппарат» его устал,
В гробу себя увидел.

Премьер «тактично» намекнул:
«Пора тебе на отдых» …
Из-под него, мог выбить стул,
Но это был бы подвиг.

Ведь как-никак, он демократ,
С кем «пил», решил не трогать,
Врагов «мочить» и в плен не брать,
И спас от смерти многих.

Он «замирить» сумел Чечню,
И Крым вернул успешно,
И в мире пусть его не чтут,
Но кто у нас безгрешный?

При нём, как в «брежневский застой»,
Врать стали не краснея,
Воры и жулики, зато,
Плевать на власть не смеют.

Теперь амнистия им всем,
Они все неподсудны,
Но люди помнят в СССР,
Судили всё-же судьи:

Законы были не для всех,
Но всё-таки для многих,
Давно не стало судей тех,
«Безжалостных и строгих».

«Правозащитников» тогда,
Из них никто не слушал,
Как Солженицын пострадал,
Закон, когда нарушил?

Был просто выслан за рубеж,
В Кавендише Вермонта,
Писал романы для невежд,
Как репортажи с фронта:

Война была, по месяцам,
Сначала лишь за Август,
Затем охвачен был Октябрь,
И Март с Апрелем также.

Как в Горьком Сахаров страдал,
Теперь не вспоминают,
И Галич жизнь, за что отдал?
На Западе – все знают.

Кому ему, там было петь,
Купил он радиолу,
И подключая, встретил смерть,
Подняв розетку с полу.

Подходит исповедь к концу,
Как в прошлом разобраться,
Легко лишь только подлецу,
Слезу, размазав по лицу,
Порядочным казаться.

Кому под тридцать, врать легко,
Всё знают и умеют,
Без них, то время, протекло,
И там не прояснеет.

У мамы с папой ведь склероз,
В мозгах лишь мешанина,
И как поверить им всерьёз,
В их жизни чертовщину.

Правдивых книг найти нельзя,
О тех пятидесятых,
И жизнь прожита многих зря,
Кто виноват? – «Усатый».

Он многих жизнь перемолол,
Но всё-же много строил,
И впереди шёл комсомол,
Гордясь Советским Строем.

Теперь гордятся только тем,
Урвал, что в девяностых,
У тех, кто с должности слетел,
И у народа просто.

Культурный пласт, страны был стёрт,
Что было в прошлом смыто,
Чем был очищенный простор,
Давно уже забыто.

Хотелось многое вернуть,
И сохранить руины,
Но лишь привёл тот трезвый путь,
К войне на Украине.

Пока в России жидовью,
Не дали развернуться,
Хотя жиды, как жрали, жрут,
И всех учить берутся.

Они за Путина теперь,
Прогнулись от медалей,
Он им теперь не страшный зверь,
А стал их идеалом…

Кто слушал, явно задремал,
Задумался, быть может,
Он был известный экстремал,
И жизнь не так воспринимал,
Как БИЧ с небритой рожей.

Он мог бы что-то уточнить,
Кем был его попутчик,
Кого, хотя бы, сам он чтит
Кто сделал жизнь бы лучше.

Вокруг да около лишь речь,
Обида на обиде,
Не смог, что в жизни уберечь,
За что всех ненавидел.

О чём решил он умолчать,
И никогда не скажет,
Легко ведь исповедь начать,
Но трудно исповедь кончать,
Не врать же? – Бог накажет.

Но тот, кто слушал, был не поп,
Грехов не отпускает,
Он рассказал бы про потоп,
Всё то, о нём, что знает.

Мог от Адама речь начать,
Со слов известных Бога,
На ком есть Каина печать,
И в Ад его дорога.

Но исповедоваться сам,
Конечно, передумал,
А за окном, леса, леса,
Где лишь медвежий угол.

И только встречных поездов,
Разгонит мысли грохот,
И на перронах городов,
Лишь с чем-то вкусным кто-то.

Оставил Киренск и Усть-Кут,
В глубинке он российской,
Тунгуски с Леной, где текут,
Его, где юности лоскут,
С рубашки эвенкийской.

Теперь лишь пить себе во вред,
Приходит проводница,
Чтоб с ней им расплатиться,
И гасит за собою свет:

До них теперь, ей дела нет,
Попутчикам, не спится,
Им может всё присниться
За шестьдесят, что было лет:

В пятьдесят шестом году,
Предали Сталина суду,
Двадцатый съезд и… Венгрия,
Забыли все, наверное,
Как снова брали Будапешт,
И подавили там мятеж,
Где коммунистов вешали,
И били как повешенных…

Кошмары мучили всю ночь,
Под утро, молча, выпили,
Но как прогнать те мысли прочь,
Коль думать не привыкли мы.

Как их обратно внутрь загнать,
Вернуться к ним, не пробовать,
Зачем о прошлом правду знать,
Не жили всё-же впроголодь.

Пришлось попутчикам служить,
Могли быть на Даманском,
В бою там головы сложить,
Свой долг отдать гражданский.

Могли попасть и во Вьетнам,
Конечно и в Египет,
Кто о погибших вспомнит там,
За них хотя бы выпьет.

Стаканы с чаем принесёт,
С печеньем проводница,
Кто исповедался, заснёт,
Кто слушал, спать боится:

Взял со стола, он свой блокнот,
Перечитал все записи,
Последний кончился поход,
К большой супруги радости,

Что там он шею, не свернул,
Ведь всё же он не Конюхов,
Лишь двум медведям подмигнул,
Не дал понюхать пороха.

Он вновь ружья, с собой не брал,
В попутчики собаки,
Лишь сам себе, как прежде врал,
Родился, что в рубахе.

Его попутчик захрапел,
И время есть задуматься:
Что в жизни сделать не успел,
Или успел, по дурости.

09.05.2019, 06.09.2023 в 12-33.

А.С.Пушкин – К.Ф.Рылееву (черновик, июнь-август 1825 года):

«…Как же ты не видишь, что дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей? Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им. Отселе гордость etc. Не должно русских писателей судить, как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) из тщеславия. Там стихами живут, а у нас граф Хвостов прожился на них. Там есть нечего, так пиши книгу, а у нас есть нечего, служи, да не сочиняй…».
А. С. Пушкин: Собрание сочинений в 10 томах (М., ГИХЛ, 1959-1962, том 9, «Письма 1815–1830», стр.201).

Лучше Александра Пушкина не скажешь, зачем и сейчас стремятся издавать свои книги те, кому на это не жалко своих денег – потому что в основном все сыты, можно не служить тем, кто любит, чтобы им прислуживали, а сочинять для себя, в основном в ящик стола, никому никогда не запрещалось. Но теперь сочинять просто в стол не хочется, как и держать до смерти фигу в кармане, когда есть у кого-то интерес тебя послушать и почитать твои мысли не только в Интернете, а непременно подержать твою книгу в руках. Будь то, твои стихи или воспоминания о днях минувших, или современные зарисовки с натуры. А что касается сочинения стихов, то это дело не простое, этому научиться нельзя, хотя рифмовать слова может почти каждый и пособий для этого достаточно. Есть даже «Обратный словарь русского языка» (М., Издательство «Советская энциклопедия», 1974, 125000 слов), удобный перечень окончаний слов, причём в алфавитном порядке. Если делать нечего и много свободного времени вполне можно подобрать рифму к любому слову, буквально или хотя бы созвучную с ним.
Я мог бы, конечно, подробно рассказать о своих попытках стать поэтом или о том, как долго старался где-нибудь напечатать свои стихотворения, но это мало кого бы заинтересовало. А вот почему на свои поэтические опыты я махнул рукой и до 60-ти лет не думал свести их в поэтический сборник, имеет смысл всё-таки отметить.
К моему счастью, меня однажды пригласил к себе в редакцию литконсультант газеты «Московский комсомолец». Я захватил для разговора с ним не только часть своих стихотворений, но и последний ежегодный поэтический сборник «День поэзии».
Внимательно выслушав критику моих стихотворений в части рифм и содержания, я всё-таки не удержался от вопроса, – чем мои стихотворения хуже большинства напечатанных в сборнике «День поэзии». Ответ литконсультанта просто свалил меня наповал, как очередь из крупнокалиберного пулемёта. «В том-то и дело, – ответил мне этот умудрённый большим жизненным опытом человек, – что они ни чем не хуже, но и не лучше напечатанных в этом сборнике. Будь у Вас хотя бы одно стихотворение, которое мне бы понравилось, я бы и все остальные Ваши напечатал в газете». Разумеется, сочинять стихи, а затем и песни, я не бросил, но больше не заваливал редакции газет и журналов своими стихами. Одно мне стало ясно, что, не ведя активной жизни, без отстаивания своих интересов, без риска для жизни, ничего представляющего для людей интерес, никогда не напишешь. Время было в жизни у меня достаточно, чтобы сыграть в русскую рулетку, не крутя барабан револьвера у своего виска. С 1970 года своими рекогносцировочными экспедициями в тайге, большей частью в одиночку и без оружия, я стал пугать даже местных браконьеров одной только своей улыбкой, убеждая их, что я путешествую один. Почему-то им сразу после моих слов, начинал мерещиться за каждым деревом ствол, направленного в их сторону карабина, кого-то из моих попутчиков, явно неинтеллигентного вида. Да и в Москве даже такие мои сослуживцы, как Шумилис, заместитель командира фронтовой разведки, прихрамывающий после полученного во время войны ранения, однажды мне сказал: «Константин, я бы с тобой в тайгу не пошёл.
- И в разведку бы не взял? – поинтересовался в свою очередь я. – В разведку я тебя бы взял, а в тайгу с тобой бы не пошёл, потому что не смог бы там поднять рюкзак. – Почему же? – удивился я. – А потому, – ответил Шумилис, – что кальсоны пришлось бы каждую ночь менять, а сколько их понабиться мне в тайге, я знаю точно, что не подниму».
Вот только в тайге я начал писать, что-то похожее на стихи, а затем и на песни. А после того, как попал в больницу с давлением в 280 в канун празднования 80-летия Октябрьской революции, то там сразу начал писать воспоминания о своих путешествиях в тайге, которые пришлось прервать в 1986 году. Я писал их с единственной целью, определить, не образовались ли в мозгу пробелы в памяти, после кровоизлияния, к счастью, что из носа и только наружу. Какой либо цели опубликовать свои воспоминания я не ставил, и после выхода из больницы даже не стал их продолжать. В 2006 году я вспомнил, что у меня есть воспоминания о путешествиях в тайге в начале 1970-х годов, которые охватывали романтический период моей жизни. И поэтому решил их включить в виде комментария в подготовленный сборник моих поэтических произведений, под названием «Таёжный дневник и Другие песни», приуроченный к 60-летию автора, небольшой тираж которого был предназначен в качестве подарков моим близким и знакомым.
Стихотворения были почти все отредактированы, а воспоминания, за неимением времени на их обработку, были частично опубликованы в отсканированном виде с оригинала больничной рукописи. Сам же сборник был отредактирован в конце 2007 года, когда Константин Коханов, решил возобновить свои таёжные путешествия.
Появившись в Ванаваре в июне 2008 года, 36-лет спустя, накануне празднования 100-летия падения Тунгусского метеорита, после того, как я раздал местным жителям 20 экземпляров своей книги «Таёжной дневник» с дополнительной надписью на обложке «К столетию падения Тунгусского метеорита», меня стали представлять там везде, как московского писателя. В последующие годы Константин Коханов старался оправдать данное ему в Ванаваре «звание московского писателя». Стоит отметить, что в Интернете Константин Коханов опубликовал более 500 своих стихотворных фельетонов и комментариев к различным статьям, в основном за подписью Konst.Koxanov. Какой либо особой критики моих фельетонов и комментариев в Интернете не было за некоторыми исключениями, со стороны «поэтически одарённых блогеров», до которых не дошло, что фельетоны и комментарии, это не стихотворения в чистом виде, а только выраженные в стихотворной форме мысли. А что касается комментариев, то, как можно назвать стихами то, что было написано за несколько минут, как правило, в виде иронического ответа, а стихотворные фельетоны (опубликованные отдельно от комментариев), в виде политической сатиры.

Напечатанные и отправленные в библиотеки книги Константина Коханова, с краткой аннотацией и кратким списком книг частично представленных в электронном каталоге Российской национальной библиотеки (РНБ):

Книги Константина Парфирьевича Коханова в Российской государственной библиотеке (РГБ):

1. Сборник поэтических сюжетов [Текст] / Константин Коханов. – Москва : САИП, 2015. – 660 с. : ил.; 20 см.; ISBN 978-5-904636-73-9

2. Астаповская голгофа [Текст] / Константин Коханов. – Москва : САИП, 2015-. – 21 см.
Кн. 1. – 2015. – 702, [1] с., [3] л. карта, портр., цв. портр. : портр.

3. Астаповская голгофа [Текст] / Константин Коханов. – Москва : САИП, 2015-. – 21 см.
Кн. 2. – 2015. – с.: 703-1397, [3] л. ил., цв. ил., портр. : ил., портр., цв. Портр

4. Тунгусский метеорит: история поисков / Константин Коханов. – Москва : САИП, 2009-. – 22 см.
т. 1, кн. 1: Т. 1. кн. 1. – 2009. – 1077 с., [60] л. ил., карт., портр., факс. : ил.

5. Таёжный дневник : К 100-летию падения Тунгусского метеорита / Константин Коханов.
- Москва : САИП, 2007 (обл.: 2008). – 348, [24] л. ил., портр. : ил., портр.; 21 см

6. «Игра со Смертью по маленькой», или Л. Н. Толстой, родословная, как зеркало сословных предрассудков : документальный роман / Константин Коханов. – Москва : САИП, 2006-. – 22 см.
кн.5: Генеральная репетиция. – 2006. – 680, [1] с., [11] л. ил., цв. ил., портр., к. : портр

7. Реинкарнация Великого Советского Поэта [Текст] : [стихотворные фельетоны и сюжеты о творчестве и гастролях по России поэта из города Талса (США, штат Оклахома) господина Евгения Евтушенко]. – Москва : САИП, 2015. – 168 с. : ил.; 21 см.

8. Три жены и подруга Гимнюка Гимночистова [Текст] / Константин Коханов (Еремей Алтыбский). – Москва : САИП, 2016. – 249 с. : ил., портр.; 21 см

9. Последняя точка в творчестве Владимира Высоцкого [Текст] / Константин Коханов (Еремей Алтыбский). – Москва : САИП, 2016. – 541 с.; 21 см.

10. Наладка лифтов / В. Г. Ермишкин, И. К. Нелидов, К. П. Коханов. – М. : Стройиздат, 1990. – 301,[2] с. : ил.; 20 см. – (ЖКХ. Б-ка работника жил.-коммун. хоз-ва).; ISBN 5-274-00451-2 : 90 к

11. Наладка лифтов / В. Г. Ермишкин, И. К. Нелидов, К. П. Коханов. – 2-е изд., перераб. и доп. – М. : Стройиздат, 1992. – 319 с. : ил.; 20 см. – (ЖКХ. Библиотека работника жилищно-коммунального хозяйства).; ISBN 5-274-01778-9 : Б. ц.

Говорят, ушла эпоха,
Господа, зачем же врать,
Лишь ушёл, кто жил неплохо,
И властям мог подыграть.

Был талантлив, необычен,
Как член партии не прост,
Был к коллегам безразличен,
Беззастенчив, как прохвост.

Ставил пьесы под Эзопа,
Он не с текстом, а с игрой,
Чтоб, играющий холопа,
Был воспринят, как герой:

В атмосфере мрачной зала,
Каждый третий, где чекист,
Остальным, чтоб показалось,
Что на сцене декабрист.

Не ходил я, на премьеры,
Посмотрел, однако, «Мать»,
Не в классической манере,
А, как нужно, «понимать».

И Высоцкого там видел,
С ним точнее эпизод,
Бард «народа» не обидел,
И солдат на сцене взвод.

Сам отвёл в буфет служивых,
Попросил там накормить,
Ведь солдат тех «одолжили»,
Чтоб артистов не срамить.

Вроде мелочь, что такого,
Может, стоило забыть,
О худруке всё плохое,
И Любимова любить.

Ведь покойников не судят,
О плохом, не говорят,
Ясно, больше, что не будет,
Прежней славы и наград.

Все заслуги перечислят,
Есть кому, его «хвалить»,
Но боюсь, что образ чистым,
Будет трудно сохранить.

Думал, что судил предвзято,
Фильм «Высоцкий» просмотрев,
В полной версии без мата,
Не как первый фильм когда-то,
Возмущаясь, озверев.

Сам сказал, хотя в «Гайдпарке»,
То же в реплике одной,
О Высоцком в перепалке,
В КГБ, что он был в папке,
В списке, «уткой подсадной».

Пас его Худрук с «Таганки»…,
Даже Запад понимал,
Был театр слугой Лубянки,
В сапогах его портянки,
В общем, просто, филиал.

Фильм об этом без намёков,
Точки все уже над «i»,
В нашем прошлом недалёком,
В КГБ поэтов скопом,
В одну кучу не гребли.

Евтушенко помогали,
При депрессии, спасли,
Бабу с длинными ногами,
С поволокою глазами,
До постели донесли.

Но нашёл тот, как «разведчик»,
В дамской сумке мятый лист,
С шифрограммой, чтоб полегче,
Ноги впредь ему на плечи,
Стал забрасывать чекист.

И достигли своей цели,
Евтушенко «поумнел»,
На роскошном млея теле,
И потом, когда в постели,
Ресторанный завтрак ел.

То Высоцкому не снилось,
Был не признан, как «поэт»,
Пить со всеми приходилось,
Две жены с ним разводились,
Не носив в постель котлет.

Только лишь с Мариной Влади,
Стала жизнь его другой,
Пить бросал её лишь ради,
С ней, все с песнями, тетради,
Стали гимнами в «застой».

Всеми правильно был понят,
Он кричал в магнитофон,
Как подлодка в море тонет,
ЯК с предсмертным хрипом стонет,
И хоронят батальон.

На погоны, как и в сердце,
Звёзды падают, он пел,
И что родом он из детства,
Коммунальное соседство,
Сам прочувствовать успел.

Галич с ним, не мог сравниться,
Выслан был и стал тускнеть,
И как раненная птица,
За границей мог лишь спиться,
Помешала только смерть.

Бардов смелых приструнили,
Путь закрыли за кордон,
А Высоцкого простили,
За границу отпустили,
Знали, что вернётся он.

Был он нужен и полезен,
В общем, сам то, понимал,
И к нему в постель не лезли,
И никто его в подъезде,
Красной книжкой не пугал.

Был он лучше всех «глушилок»,
Что вокруг стоят страны,
Ведь Андропов мыслил шире,
Знал о нас, что судят в мире,
Как о слугах Сатаны.

Ну, а тут вам, кукиш в рыло,
Солженицын ваш говно,
Человек поёт, что было,
И о тех, кого сгубила,
Честь с достоинством давно.

Не секрет, был наркоманом,
Посадили на иглу,
Что могло по чьим-то планам,
Этим методом поганым,
С пьянством справиться ему.

И сгорел певец до срока,
Может Бог так захотел,
Что бы в души влез глубоко,
Всем кому так одиноко,
Каждой что-нибудь допел.

Фильм внушает отвращенье,
Не Высоцкий, в фильме, клон,
Нет «друзьям» его прощенья,
Запоздалое их мщенье,
Просто подлости поклон.

Опубликовано также на сайтах:

http://smi2.mirtesen.ru/blog/43955602691/Film-«Vyisotskiy»—polnaya-versiya-podlosti

http://www.megacritic.ru/film/1806.html