Константин Коханов: За что Чубайс ненавидит советскую власть, а народ Чубайса?

Кому бы надо помолчать,
Так это рыжему подонку,
Пора судить, но выручать,
Найдут кому, его душонку.

Непотопляемый подлец,
Для власти всюду он затычка,
Нам без него, везде пи-дец,
Всё разбазаривать привычка.

Саяно-Шушенскую ГЭС,
Прорвал не ваучер, конечно,
Помог ему, как мог и Греф,
И Набиулиной подсвечник.

В стране одни экономисты,
У нас всё выгодно ломать,
А виноваты коммунисты,
И что мы живы, «Кузьки Мать».

Её всё Миру не представят,
И там, где «Новая Земля»,
Чубайса раком не поставят,
Считает Путин, что нельзя.

Примечание: 30 октября 1961 года СССР произвёл взрыв самой мощной бомбы в мировой истории: 58-мегатонная бомба (Хрущёвская «Кузькина Мать») была испытана на полигоне острова «Новая Земля», что привело к подписанию в Москве 5 августа 1963 года между СССР, США и Великобританией Договора о запрещения испытания ядерного оружия в трёх сферах: в атмосфере, в космическом пространстве и под водой. А разрушительная деятельность таких русофобов, как Борис Ельцин, Анатолий Чубайс, Борис Немцов, Григорий Явлинский и Анатолий Собчак, была равносильна сотне таких бомб, как «Кузькина Мать» , которые развалили СССР и исковеркали жизнь десяткам миллионам человек и самое главное, что 5% жидов (не евреев, а русофобов разных национальностей) и просто идиотов, готовы голосовать за Алексея Навального с единственной целью, чтоб только развалить Россию.

Константин Коханов: Евтушенко и Бродский – одна пара стоптанных советских сапог

Кого у нас в России чтят,
Порою стоит удивляться,
Кто предал Родину гордятся,
Об этом только не кричат.

Кто в девяностые уехал,
В чужих краях не прижились,
Напрасно прожили там жизнь,
Хотя и громко кукарекав.

Был Бродский выслан, сам добился,
И быть изгнанником созрел,
На всех в России обозлился,
Оскалил рот и озверел.

А Евтушенко сам уехал,
Не насовсем, хотя твердил,
Искал на Западе успеха,
Но Бродский сильно навредил.

Увидел в Жене конкурента,
Поставил крест в его судьбе,
Разоблачив там, как агента,
И стукача из КГБ.

Его поэтом не считая,
Хотя и Тютчева не чтил,
За это «нобель» получая,
Как все за «шнобели» почти.

Еврей еврея всюду хвалят,
Друг друга тянут на «олимп»,
А кто их лучше, дружно хают,
Или стараются споить.

Как Бродский «нобеля» добился,
И кто к «нему» помог пролезть,
Чтоб сам король распорядился,
Сказать, кто в Швеции, он есть.

Конечно, шведы понимают,
Нас лучше, русские стихи,
Их перевод воспринимают,
С восторгом, даже коль плохи.

И как Россию он не хаял,
Не предрекал её удел,
Ушёл из жизни словно Каин
Печать на лбу лишь не имел.

Чем жизнь склочней, тем смерть нелепей,
И как её не объясняй,
Зачем лежал гроб с Бродским в склепе,
Тут всё, что хочешь сочиняй:

Как под копирку всё о смерти,
И в Сан-Микеле с похорон,
Как будто шли за Бродским Черти,
И гроб держали с двух сторон.

И в Сан-Микеле, где могилу,
Лишь только начали копать,
Уже останки чьи-то были,
Не гроб на них же опускать.

Могилу выкопали рядом,
На этот раз неглубоко,
Всё было сказано, что надо,
И на уме у дураков.

Шесть кубометров роз Бориса,
К антисемиту отнесли,
Считали Ельцин разозлится,
Ему зачем? – коль объяснить.

Евреи гадят изощрённо,
И тем, кто им благоволит,
Не может Бродский быть прощённым,
Страной, где «гений» был «забыт».

«Врагов» его пусть презирают,
Успели всем там надоесть,
Но Евтушенко все ведь знают,
Успел в Америке «осесть».

В России рай стал для евреев,
Но всех удравших не зовут,
И так их много руки греют,
Из тех, кто Бродского поймут.

Им мёртвый Бродский нужен рядом,
Поэтам всем в противовес,
Давно им Пушкина не надо,
Им Евтушенко, как Дантес.

Из-за него был Бродский изгнан,
В Стране Советской позабыт,
Но был повсюду в мире издан,
Чем он, стал больше знаменит.

Читался в разных переводах,
Что значить быть переводным?
Чтоб стать не телом чужеродным,
В любой стране почти «родным».

А Евтушенко был наивен,
Свои стихи сам перевёл,
И оказалось половине,
Он «обрезанье» произвёл.

Сам снял штаны и оголился,
Но был эффект уже не тот,
Коль ты «еврей», зачем побрился,
И даже ниже, чем живот.

В России начал забываться,
Да так, что «кланяться» пришлось,
И с кем попало целоваться,
Чем вызывал в народе злость.

Как будто не было поэта.
Большой толпы не собралось,
Он мог лежать и в Талсе где-то,
Но места видно не нашлось.

В гробу в Россию переправлен,
Лишь на десятый день отпет,
И над могилой крест поставлен,
Лежит, где «Больше, чем поэт».

Нашлось и место не плохое,
Почти лежит, где Пастернак,
И хорошо ещё такое,
Не то, что в Талсе, и за так.

Лежит у Бокова под боком,
Как меж поэтами поэт,
Но крест, как кол в могилу воткнут,
К нему тропы народной нет.

Его, кто знал, «послал» подальше,
Чем он, в Америке, где жил,
Где всё, написанное раньше,
Не смог кому-то предложить.

Своих в Америке поэтов,
Он знал, особенно не чтят,
И Евтушенко зная это,
О чём знал, следует, молчать.

Преподавал, жену пристроил,
Преподавать и стал смешным,
Как Бродский, не́ был он, «героем»,
Антисоветчиком «грешным».

В Россию ездил подработать,
Хотя бы, что-нибудь издать…
Был Евтушенко патриотом?
Кому вопрос такой задать?

С двойным гражданством его дети,
И сам с ним, мог быть, в СэШэА,
Боялся, вдруг ему за это,
Не даст Россия ни шиша.

«Поэтом можешь ты не быть,
Но Гражданином быть обязан», -
Сказал Некрасов, и все разом,
Пропели это словно гимн,
А Евтушенко был другим,
Лишь «гражданином» по рассказам.

Он жил прекрасно за границей,
В России знал, так не прожить:
От всех проблем отгородиться.
На всё плевать и не служить.

Не сделал Бродского Дантесом,
Была словесная дуэль,
И только Волков с интересом,
На ту комедию глядел.

Нашли поэты «Соломона»,
В жилетку плакались ему,
Хвалились, чище чьи кальсоны,
И при «поносе», – почему?

Для справки:
Публикация Соломона Волкова «Диалогов с Бродским» превратила конфликт, о котором знали немногие, в публичную драму Евтушенко…

Для статьи «Бродский и Евтушенко: кто виноват?» Соломон Волков нашел еще более удобную — совершенно уже релятивистскую — формулу:
«Кто прав, кто виноват в этом трагическом столкновении (Бродского и Евтушенко) двух крупнейших и столь непохожих фигур отечественной словесности ХХ века? Здесь ещё не всё до конца ясно. Да и возможна ли окончательная ясность в истории, напоминающей фильм Акиры Куросавы «Расёмон», где то, что есть правда, а что ложь, зависит лишь от точки зрения рассказчика. И – добавим мы – от позиции и убеждений зрителя» …
Подробнее: https://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=3862

Что хотелось бы сказать,
Говорить не стоит,
И зачем кому-то знать,
Что в России «строят».

И куда Она идёт,
И к чему стремится,
В «Книге Судеб», то, что ждёт,
Чистая страница:

Переписана, не раз
И не раз всё стёрто,
Верят только в пересказ,
Тех, кто верит в Чёрта.

И не Бога же просить, -
Что осталось сделать?
Ищем всё, кого простить,
И в каких пределах.

Царь ни в чём не виноват,
Он стрелял лишь поверх…
Много есть чего скрывать,
Пока «Вождь» не помер.

Но Царя не обелить,
Сталиным пугая,
Не себя же обвинить,
Всех «вождей» ругая.

Сколько храмов не построй,
Бог не станет ближе,
В Думе каждый, коль второй,
Хочет жить в Париже.

А пока им обобрать,
Нужно тех, кто беден,
Больше с них налогов брать,
Даже за обедни.

Русь Святая, говорят,
Те, кто в это верят,
Если что-то натворят,
Обвинят евреев.

А кого ещё винить,
Горбачёва мало,
Всё на Ельцина свалить?
Тоже трудно стало.

Может к санкциям свести,
Наши все проблемы?
Прощё всех у нас простить,
В Думе и Премьера.

Поезд тронулся, обычно,
Все знакомятся в купе,
Говорят о жизни личной,
Кто и как в ней преуспел,

Приспособился и выжил,
Поднял нá ноги детей,
Что хотел бы жить в Париже,
А не где-то в Воркуте.

От Усть-Кута путь не близкий,
До Москвы обсудят всё,
Кто, когда из них был в «Бийске»,
И туда, как занесло.

Выпить сразу же найдётся,
И кого-то помянуть,
Проводница посмеётся,
Нет, чтоб в души заглянуть.

Принести лишь может чая,
Им стаканов бы пустых,
Чтоб напиться, коль встречают,
Жёны их, как холостых.

Крутит задом проводница,
Из соседнего купе,
Заглянула к ним девица,
Погрудастей и глупей.

Привела потом подругу,
И понятно для чего,
Тоже едут без супругов,
Им не давшими всего.

Разберутся они быстро,
Что тут только им нальют,
И уйдут от них к туристам,
Где не только им споют.

Разговор возобновится,
Но о бабах не пойдёт,
В первый день всегда не спится,
Тем, кто выпил или пьёт.

Спьяну лишь раскроют душу,
В непристойной наготе,
Говорить все могут, слушать,
Всё, немногие, лишь те,

Кто и сам немало видел,
И не всё, всегда терпел,
Мог сам выплеснуть обиды,
Только первым не успел.

Коль попутчик бородатый,
И как поп не перебьёт,
Перед ним любой поддатый,
Свою исповедь начнёт.

На душе ведь наболело,
Дома всем осточертел,
Ведь кому, какое дело,
Что в России беспредел:

Что полвека беспросветно,
Четверть века полумрак,
Стала сволочь, лишь заметна,
Да и сам, что ты дурак,

Но с рожденья, то не понял,
Время было поумнеть,
Что один не воин в поле,
И как воин умереть:

Я при Сталине родился,
И Хрущёва повидал,
Чуть при Брежневе не спился,
Но Андропов мне не дал,

А когда из Ставрополья,
Горбачёв пришёл чудить.
Отменили все застолья.
В церковь начали ходить.

Он, как трезвый аналитик,
Перегрелся от реформ,
А в стране из всех напитков,
Лишь не пили хлороформ.

Нечем стало снять похмелье.
Опротивел трезвый быт,
Сахар весь пошёл на зелье.
А без сахара, как жить.

Обещал всем жизни сладкой,
Ещё Ленин, двинув в НЭП,
И Хрущёв на славу падкий,
Коммунизм за двадцать лет.

Сделал много, и с размахом,
Поломал крестьянский быт.
А народ, ругнувшись матом,
Так сказал, тому и быть:

Кукурузу всюду сеял,
Скот домашний не держал.
И роптать, ещё, не смея,
Стал смеяться и заржал.

Не везде ценили юмор,
Кто-то голод ощутил,
Понял, рано Сталин умер,
Он народ бы защитил.

Снова цены бы снижались,
Мясо с маслом дал поесть,
Но, где люди возмущались,
За арестом, шёл арест.

В города войска вводились,
Вспомнил Сталина Хрущёв,
Ну, а там, где кровь пролилась,
«Не счищается» ещё.

Не до смеха было в мире.
Чем Хрущёв всех напугал,
Что совал нос во все дыры,
И что Кубе помогал:

От Америки отбиться,
Он ракет не пожалел,
Будет Кеннеди, что злиться,
Знал и этого хотел.

Мир был в панике повсюду,
Знал войны не миновать
В СэСэСэР лишь, только люди,
Продолжали «поддавать».

То, что был «Карибский кризис»,
Мир висел на волоске,
Очень сильно удивились,
Все, но больше всех в Москве.

Но был в космосе Гагарин,
Первый в мире человек,
И Хрущёва он прославил,
Больше поворота рек.

Никого Хрущёв не слушал,
Был уверен, он лишь прав,

Он и церкви бы разрушил,
Всех попов смотреть собрав.

В Новочеркасске расстрелял,
Все помнят, он рабочих,
Что Микоян всем «заправлял»,
Признать никто не хочет.

Во всём Хрущёва обвинят,
Что всё решал, как Сталин,
Но тот, таких, как Микоян
С Козловым к стенке ставил.

Но Микояну повезло,
Козловым смог прикрыться,
И то, что сам, он был козлом,
Мог в старости гордиться.

Хрущёв, кого не мог терпеть,
Гнал в шею отовсюду,
И нет врагов, чтоб рассмотреть,
Приблизил сам «Иуду».

Испугались коммунисты,
Культа личности опять,
И Хрущёва сняли чисто,
С самолёта два чекиста,
Грядки дачные копать.

Править стал страною Брежнев.
Не мешая жить другим,
Оставляя всем надежду,
Пост его занять за ним.

Стали жить, не скажем хуже,
Приспособился народ.
Коммунизм не так стал нужен.
Как свой личный огород:

Обязательства – к отчётам,
К демонстрациям – отгул,
Ну, а в Мире, где и что там,
Кто солгал, а кто загнул.

Как-то вспомнили о БАМе,
Чтоб народ расшевелить,

Мир смеялся весь над нами,
На Восток, как мы пошли:

Очень лихо к океану,
Но не прямо, по кривой,
Без тоннелей, не по плану,
Лишь для славы трудовой.

Как у Хрущёва с Целиной,
И БАМ нам вышел боком,

«Не постояли за ценой»,
Быть в заднице глубокой.

Стали цены повышаться,
Стала водка дорожать,
Плакать тут, а не смеяться,
И над Брежневым не ржать:

«Пусть хоть восемь,
Пить не бросим,
Мы ответим Ильичу,
Нам и десять по плечу,
А захочет больше,
Будет, как и в Польше».

Анекдоты и частушки,
Та, что выше ерунда,
Если Галича послушать,
И Высоцкого тогда.

Но, не то, хотелось слушать,
Тем, кто думал за народ,
Не спасать стремился души,
Тех, кто в жизни не соврёт.

Мог лишь только искалечить,
Или просто обмануть,
Говорят, что время лечит,
Но убьёт, кого-нибудь.

Наш паровоз вперёд летел,
Но сделал остановку,
Кабул в коммуну не хотел,
И в руки взял винтовку.

Ему, конечно, помогли,
Друзья из Вашингтона,
Солдаты наши залегли.
Стояли насмерть и могли,
Там не жалеть патроны.

Но той, как не было войны,
И гроб был «грузом двести»,
Героем Громов стал страны,
Без совести и чести.

Что за долг мы отдавали,
Что там брали под процент,
Если нас совсем не ждали,
С хлебом-солью на крыльце.

Словно мы не воевали,
Ведь война шла, не для всех:
В подворотнях поддавали,
С анекдотами под смех.

Но коммунизм за двадцать лет,
Был всё-же не построен,
И громких не было побед,
При брежневском застое.

Олимпиада лишь была,
Но всё афган испортил,
Война тогда, «на нет свела»,
Победы наши в спорте.

Брежнев умер, страшно стало,
Всех Андропов приструнил,
Он начальникам сначала,
День рабочий удлинил,

Чтоб решать проблемы граждан,
Мог лишь тот, кто их создал,
Чтоб к нему попасть мог каждый,
И сам каждого он ждал.

Всё вернул назад Черненко,
Правда, в госпиталь попал,

Отравили будто чем-то,
Как-то из виду пропал.

Чем запомнился Андропов?
Всех врагов он опознал,
Если в банях всех по жопам,
Кто прогуливает, знал.

В магазинах бюллетени,
Рвал, чтоб не было больных,
В мавзолее, даже Ленин,
Стал живее всех живых.

Из «Театра на Таганке»,
Новый сделал филиал,
«Заведенья на Лубянке»,
Где «творил» его фигляр.

Сам к нему «по делу» ездил,
И Андропов помогал,
Знал Любимов «фрукт» полезный,
Всех евреев оболгал,

Он, как «русский», мог лишь с «русским»,
Даже русских обосрать,
Доживи до дней тех Пушкин,
Мог просить его забрать.

Если б всех Андропов слушал,
Треть Москвы бы посадил,
Треть бы выслал, жить под Кушкой,
А за третью бы следил:

Люди знал, что не рассе́рдятся ,
Цену водки сделал ниже,
За четыре рубля се́мьдесят,
Чтоб к народу быть поближе:

Кто по «три шестьдеся́т две»,
Баловался водкой,
За «два восемьдеся́т семь»,
Мог порвать бы глотку.

Пьяным, как протестовать,
Кто же их поддержит,
С диссидентом, рядом встать,
Ноги, коль не держат.

Побеждает тот, кто смел,
Был Андропов смелым,
Но менять не всё хотел,
В государстве целом.

Год, три месяца, всего,
Как ни жёстко правил,
Он не сделал ничего,
Чтоб себя «прославить».

Лишь с «Андроповкой» одной,
Стал посмертно связан,
Кто расскажет, что о нём,
Встав на бочку с грязью?

Перешла к Черненко власть,
После его смерти,
Коль по картам, та же масть,
Красную, все терпят.

Если б он не заболел,
Реки с Севера б велел,
Все перед Уралом,
Повернуть, куда хотел,
К Каспию с Аралом.

Умер раньше, чтоб успеть,
Тем заняться делом,
И его лишь, стала смерть,
Власти переделом.

Горбачёв подсуетился,
Был с Андроповым на «ты»,
Потому не «засветился»
И как знал себя вести:

Молодых он отодвинул,
В прессу сливши компромат,
Старших тоже после «кинул»,
И того, кто «дипломат»:

Убедить сумел Громыко,
Был хотя тот шит не лыком,
В Политбюро о нём сказать:
Что нет достойней человека,
Чем Горбачёв на пост Генсека,
И всех он лучше, доказать.

Как он хотел, так всё и вышло,
Он сразу начал, всё менять,
Политбюро, затем министров,
Стал жизнь под «Запад» подгонять.

Нашёл сговорчивых «учёных»,
«Экономистов» – подобрал,
И получилось, ничего он,
Стране хорошего не дал.

Всё реформировать полез,
Везде, ломая что-то,
Перебирал с ним каждый «Съезд»,
Модели хозрасчёта.

И что он сам не создавал,
Старался перестроить,
Куда не нужно нос совал,
Народ, чтоб успокоить.

Не «кадры» думал, всё решат,
А те, ему, кто верен,
И кто не сможет помешать,
«Наладить» жизнь в деревне,

Чтоб так промышленность поднять,
Совсем, чтоб не угробить,
И все условия создать,
Прославить, чтоб Чернобыль.

Повернул лицо на Запад,
Показал народу зад,
Он почуял денег запах,
А не Родины распад.

Прекратил войну в Афгане,
Пленных в список ввёл потерь,
И забили их ногами,
Те, с кем дружим мы теперь.

В демократию играя,
Подготовил «Первый Съезд»,
Чтоб страна была другая,
Не стремилась на разъезд.

Но Прибалтика и Киев,
Соблазнили Беларусь,
Что они уж не такие,
Чтобы снова лечь под Русь!

Следом Грузия с Молдовой,
От Союза отреклись,
Стала жизнь у них медовой,
От неё хоть удавись.

Горбачёв контроль теряя,
Над Страной и над собой,
Референдумом играя,
Дать решил последний бой:

С ГэКаЧеПэ вошёл в контакт,
Прикрывши зад Форосом,
И то, что было всё не так.
Он, рассуждая, как дурак,
Лишь сам остался с носом.

В итоге он перемудрил,
Всё кончилось отставкой,
А Ельцин нацию взбодрил,
На Запад сделал ставку.

Не так, как сделал Горбачёв,
Всё по законам рынка,
Точней не сделал ничего,
С расстегнутой ширинкой.

Моча ударила в мозги,
Стал «эСэНГэ гарантом,
Простил «союзникам» долги,
Простил всех спекулянтов.

Шушкевич, Ельцин и Кравчук,
По Беловежской Пуще,
Прошли втроём ещё чуть-чуть,
Потом, кто знал, где лучше.

И вот не стало СэСэСэР,
Ни братства, ни единства,
Лишь жизнь, на «западный манер»,
Одно, в которой, свинство:

С демократией не вышло,
Чтобы лучших выбирать,
Проиграл бы и «Всевышний»,
Научившись даже врать.

Одно дело, если с Богом,
А другое – коль под Ним,
Под Его надзором строгим,
Жить и жить давать другим.

ГэКаЧэПэ и Горбачёв,
Приходит нам на память,

Как Ельцин опыт тот учёл,
И расстрелял парламент.

Вышло так, что Солженицын,
Демократии оплот,
Прилетев из заграницы,
Что случилось, не поймёт.

Оживилась всюду нечисть,
В церковь хлынуло ворьё,
И грехом признало честность,
В чёрных рясах вороньё.

Ельцин долго быть гарантом,
Мог ещё, с чем жил народ,
Но не стал под бой курантов,
Ждать миллениума год.

Кейс с наручником для носки,
Офицером на руке,
Не открыл чуть пьяный в доску,
Он для запуска ракет:

Сербам мог помочь лишь спьяну,
И Белград не дать бомбить,
Но для НАТО был свой парень,
И таким хотелось быть.

Был всегда непредсказуем,
Обещал на рельсы лечь,
Разорив всех, передумал,
И здоровье стал беречь.

Правда, плохо получалось,
То напьётся и заснёт,
Или с кем-нибудь встречаясь,
Лезет ссать под самолёт.

За страну всем было стыдно,
А ему, на всё плевать,
Коль Чубайсу необидно,
Его жопу целовать.

То Немцов её оближет,
То Явлинский вдруг лизнёт,
Лишь Зюганов был обижен,
Что ему так не везёт.

И вот ненужным Ельцин стал,
Народу опротивел,
Весь «аппарат» его устал,
В гробу себя увидел.

Премьер «тактично» намекнул:
«Пора тебе на отдых»…
Из-под него, мог выбить стул,
Но это был бы подвиг.

Ведь как-никак, он демократ,
С кем «пил» решил не трогать,
Врагов «мочить» и в плен не брать,
И спас от смерти многих.

Он «замирить» сумел Чечню,
И Крым вернул успешно,
И в мире пусть его не чтут,
Но кто у нас безгрешный?

При нём, как в «брежневский застой»,
Врать стали не краснея,
Воры и жулики зато,
Плевать на власть не смеют.

Теперь амнистия им всем,
Они все неподсудны,
Но люди помнят в СССР,
Судили всё-же судьи:

Законы были не для всех,
Но всё-таки для многих,
Давно не стало судей тех,
«Безжалостных и строгих».

«Правозащитников» тогда,
Из них никто не слушал,
Как Солженицын пострадал,
Закон, когда нарушил?

Был просто выслан за рубеж,
В Кавендише Вермонта,
Писал романы для невежд,
Как репортажи с фронта:

Война была, по месяцам,
Сначала лишь за Август,
Затем охвачен был Октябрь,
И Март с Апрелем также.

Как в Горьком Сахаров страдал,
Теперь не вспоминают,

И Галич жизнь, за что отдал?
На Западе – все знают.

Кому ему, там было петь,
Купил он радиолу,
И подключая, встретил смерть,
Подняв розетку с полу.

Подходит исповедь к концу,
Как в прошлом разобраться,
Легко лишь только подлецу,
Слезу, размазав по лицу,
Порядочным казаться.

Кому под тридцать врать легко,
Всё знают и умеют,
Без них, то время, протекло,
И там не прояснеет.

У мамы с папою склероз.
В мозгах лишь мешанина,
И как поверить им всерьёз,
В их жизни чертовщину.

Правдивых книг найти нельзя,
О тех пятидесятых,
И жизнь прожита многих зря,
Кто виноват? – «Усатый».

Он многих жизнь перемолол,
Но всё-же много строил,
И впереди шёл комсомол,
Гордясь Советским Строем.

Теперь гордятся только тем,
Урвал, что в девяностых,
У тех, кто с должности слетел,
И у народа просто.

Культурный пласт страны был стёрт,
Что было в прошлом смыто,
Чем был очищенный простор,
Давно уже забыто.

Хотелось многое вернуть,
И сохранить руины,
Но лишь привёл тот трезвый путь,
К войне на Украине.

Пока в России жидовью,
Не дали развернуться,
Хотя жиды, как жрали, жрут,
И всех учить берутся.

Они за Путина теперь,
Прогнулись от медалей,
Он им теперь не страшный зверь,
А стал их идеалом…

Кто слушал, явно задремал,
Задумался, быть может,
Он был известный экстремал,
И жизнь не так воспринимал,
Как БИЧ с небритой рожей.

Он мог бы что-то уточнить,
Кем был его попутчик,
Кого, хотя бы, сам он чтит
Кто сделал жизнь бы лучше.

Вокруг да около лишь речь,
Обида на обиде,
Не смог, что в жизни уберечь,
За что всех ненавидел.

О чём решил он умолчать,
И никогда не скажет,
Легко ведь исповедь начать,
Но трудно исповедь кончать,
Не врать же? – Бог накажет.

Но тот, кто слушал, был не поп,
Грехов не отпускает,
Он рассказал бы про потоп,
Всё то, о нём, что знает.

Мог от Адама речь начать,
Со слов известных Бога,
На ком есть Каина печать,
И в Ад его дорога.

Но исповедоваться сам,
Конечно, передумал,
А за окном, леса, леса,
Где лишь медвежий угол.

И только встречных поездов,
Разгонит мысли грохот,
И на перронах городов,
Лишь с чем-то вкусным кто-то.

Оставил Киренск и Усть-Кут,
В глубинке он российской,
Тунгуски с Леной, где текут,
Его, где юности лоскут,
С рубашки эвенкийской.

Теперь лишь пить себе во вред,
Приходит проводница,
Им с ней, чтоб расплатиться,
И гасит за собою свет,

До них теперь ей дела нет,
А попутчикам, не спится,
Страшно, может, что присниться
За шестьдесят, что было лет:

В пятьдесят шестом году,
Предан Сталин был суду,
Двадцатый съезд и… Венгрия,
Забыли все, наверное:

Как снова брали Будапешт,
И подавили там мятеж,
Где коммунистов вешали,
И били всех повешенных.

Кошмары мучили всю ночь,
Под утро, молча, выпили,
Но как прогнать те мысли прочь,
Коль думать не привыкли мы.

Как их обратно внутрь загнать,
Вернуться к ним, не пробовать,
Зачем о прошлом правду знать,
Не жили всё-же впроголодь.

Пришлось попутчикам служить,
Могли быть на Даманском,
В бою там головы сложить,
Свой «долг» отдать гражданский.

Могли попасть и во Вьетнам,
Конечно и в Египет,
Кто о погибших вспомнит там,
За них хотя бы выпьет.

Но был попутчика рассказ,
Об армии не полным,
И тот, кто слушал, в этот раз,
Решил его дополнить:

В Чехословакии без нас,
Мы знали, обойдутся,
И немцы с ней, не в первый раз,
Без боя разберутся.

Лишь наши могут, не стрелять,
Боятся провокаций,
А «Ганс» толпу, мог танком смять,
Заставить обосраться.

Что немцев не было, мол, там,
Болтают, кто там не был,
Лишь к немцам чех не лез на танк,
И к ним под танк не бегал.

В Европе быстро стих протест,
Нашлось семь диссидентов,
На Красной площади, чтоб «сесть»,
Не в Праге же, под танки лезть,
Привлечь корреспондентов.

Хотя их было всё-же восемь,
«Прогнали девку», стало семь,
Еврей восьмёрку не выносит,
Не верит в «чудо» он совсем.

Смешна была б, «повстанцев горстка»,
Лишь повод для карикатур,
«Жидов восьмёрка, как от злости,
Кремля готовила там штурм».

Не успокоятся поныне,
Ведь всё не терпится «жидам»,
Сидящим в мусорной корзине
Кремля, без Путина, быть там.

В России «жид», скорее русский,
В Европе это, не поймут,
На них плевал Толстой и Пушкин,
Лишь «солженицыны» их чтут.

На крышах снайперы у них,
Зачислены в герои,
Хотя стреляют те в «своих»,
«Чужим» могилы роют.

Их с Будапешта Вашингтон
И Лондон всех готовил,
Стреляли в Вильнюсе потом,
И на «Майдане» с двух сторон,
А «жид» в Москве злословил.

Сожгли в Одессе, там кого?
«Жиды» не скажут ничего,
Не повод для протеста,
Им перед «Лобным местом»…

Стаканы с чаем принесёт,
С печеньем проводница,
Кто исповедался, заснёт,
Кто слушал, спать боится.

Взял со стола, он свой блокнот,
Перечитал все записи,
Последний кончился поход,
К большой супруги радости.

И что он шею не свернул,
Ведь всё же он, не Конюхов,
Лишь двум медведям подмигнул,
Не дал понюхать пороха.

Он вновь ружья, с собой не брал,
В попутчики – собаки,
Лишь сам себе, как прежде врал,
Родился, что в рубахе.

Его попутчик захрапел,
И время есть задуматься:
Что в жизни сделать не успел,
Или успел, по дурости.

Редакция стихотворения от 9 сентября 2023 года, для книги «СПС-2023 года»

«Исповедь пассажира купейного вагона»

Иногда в купе вагона,
едут двое,
суток пять,
до московского перрона,
обо всём поговорят:

Поезд тронулся, обычно,
Все знакомятся в купе,
Говорят, о жизни личной,
Кто и как в ней преуспел,

Приспособился и выжил,
Поднял нá ноги детей,
Что хотел бы жить в Париже,
А не где-то в Воркуте.

От Усть-Кута путь не близкий,
До Москвы обсудят всё,
Кто, когда из них, был в «Бийске»,
И туда, как занесло.

Выпить сразу же найдётся,
И кого-то помянуть,
Проводница посмеётся,
Нет, чтоб в души заглянуть.

Принести лишь может чая,
Им стаканов бы пустых,
Чтоб напиться, коль встречают,
Жёны их, как холостых.

Крутит задом проводница,
Из соседнего купе,
Заглянула к ним девица,
Погрудастей и глупей.

Привела потом подругу,
И понятно для чего,
Тоже едут без супругов,
Им, не давшими, всего.

Разберутся они быстро,
Мужики тут только пьют,
И уйдут от них к туристам,
Где не только им споют.

Разговор возобновится,
Но о бабах не пойдёт,
В первый день всегда не спится,
Тем, кто выпил или пьёт.

Спьяну лишь раскроют душу,
В непристойной наготе,
Говорить все могут, слушать:
Всё, немногие, лишь те,

Кто и сам немало видел,
И не всё, всегда терпел,
Мог сам выплеснуть обиды,
Только первым не успел.

Коль попутчик бородатый,
И как поп не перебьёт,
Перед ним любой поддатый,
Свою исповедь начнёт.

На душе ведь наболело,
Дома всем осточертел,
Ведь кому, какое дело,
Что в России беспредел:

Что полвека беспросветно,
Четверть века полумрак,
Стала сволочь, лишь заметна,
Да и сам, что ты дурак,

Но с рождения, то не понял,
Время было поумнеть,
Что один не воин в поле,
И как воин умереть:

Я при Сталине родился,
И Хрущёва повидал,
Чуть при Брежневе не спился,
Но Андропов мне не дал,

А когда из Ставрополья,
Горбачёв пришёл чудить.
Отменили все застолья.
В церковь начали ходить.

Он, как трезвый аналитик,
Перегрелся от реформ,
А в стране из всех напитков,
Лишь не пили хлороформ.

Нечем стало снять похмелье.
Опротивел трезвый быт,
Сахар весь пошёл на зелье.
А без сахара, как жить:

Обещал всем жизни сладкой,
Ещё Ленин, двинув в НЭП,
И Хрущёв на славу падкий,
Коммунизм за двадцать лет.

Сделал много, и с размахом,
Поломал крестьянский быт,
А народ, ругнувшись матом,
Так сказал, тому и быть:

Кукурузу всюду сеял,
Скот домашний не держал,
И роптать, ещё, не смея,
Стал смеяться и заржал.

Не везде ценили юмор,
Кто-то голод ощутил,
Понял, рано Сталин умер,
Он народ бы защитил:

Снова цены бы снижались,
Мясо с маслом дал поесть,
Но, где люди возмущались,
За арестом, шёл арест.

В города войска вводились,
Вспомнил Сталина Хрущёв,
Ну, а там, где кровь пролилась,
«Не счищается» ещё.

Не до смеха было в мире,
Чем Хрущёв всех напугал,
Что совал нос, во все дыры,
И что Кубе помогал:

От Америки отбиться,
Он ракет не пожалел,
Будет Кеннеди, что злиться,
Знал и этого хотел.

Мир был в панике повсюду,
Знал войны не миновать
В СэСэСэР лишь, только люди,
Продолжали «поддавать».

То, что был «Карибский кризис»,
Мир висел на волоске,
Очень сильно удивились,
Все, но больше всех в Москве.

Но был в космосе Гагарин,
Первый в мире человек,
И Хрущёва он прославил,
Больше поворота рек.

Никого Хрущёв не слушал,
Был уверен, он лишь прав,
Он и церкви бы разрушил,
Всех попов смотреть собрав.

А народу есть хотелось,
Чтобы цены не росли,
На Хрущёва не надеясь,
Стал он лозунги нести:

Мясо, с маслом, дать просили,
И зарплату им поднять,
Даже Ленина носили,
Как икону, чтоб понять:

Всем в обкомах демагогам,
То, что стали голодать,
Помогли б, чтоб лишь немного,
Но что власть, могла им дать:

Успокоить было трудно,
Разойтись уговорить,
Митинг самый многолюдный,
С окончания войны.

Власти, что народа ропот,
Недовольство на местах?
От народа нос воротит,
Врать не может перестать:

Где возьмёт она продукты,
Как зарплаты ей поднять,
Есть сказала ливер будто,
Что зажрались – обвинять!

Только лопнуло терпенье,
Взбудоражился народ,
Но «кровавым воскресеньем»,
Его кончился «поход»:

По приказу Микояна,
И ещё Козлова вслед,
Их армейская охрана,
Натворила много бед:

Не поверх годов стреляла,
Как в преступников, в упор,
А потом в кого попало,
Чтоб народ на власть не пёр.

Испугались коммунисты,
Культа личности опять,
И Хрущёва сняли чисто,
С самолёта два чекиста,
Грядки дачные копать.

Править стал страной лишь Брежнев.
Не мешая жить другим,
Оставляя всем надежду,
Пост его занять за ним.

Стали жить, не скажем хуже,
Приспособился народ,
Коммунизм не так стал нужен.
Как свой личный огород:

Обязательства – к отчётам,
К демонстрациям – отгул,
Ну, а в Мире, где и что там,
Кто солгал, а кто загнул.

Как-то вспомнили о БАМе,
Чтоб народ расшевелить,
Мир смеялся весь над нами,
На Восток, как мы пошли:

Очень лихо к океану,
Но не прямо, по кривой,
Без тоннелей, не по плану,
Лишь для славы трудовой…

Монолог прервал рассказчик,
Сам всё это пережил,
Он рассказывал не сказку,
Снова выпить предложил.

Ну, и я с ним, молча выпил,
Мог сам тоже рассказать,
Был свидетель тех событий,
Лучше было их не знать:

И опять, как с Целиной,
И с БАМом вышло боком:
«Не постояли за ценой»,
Быть в заднице глубокой.

Цены стали повышаться,
Стала водка дорожать,
Плакать тут, а не смеяться,
И над Брежневым не ржать:

«Пусть хоть восемь,
Пить не бросим,
Мы ответим Ильичу,
Нам и десять по плечу,
А захочет больше,
Будет, как и в Польше».

Анекдоты и частушки,
Та, что выше ерунда,
Если Галича послушать,
И Высоцкого тогда.

Но не то хотелось слушать,
Тем, кто думал за народ,
Не спасать стремился души,
Тех, кто в жизни не соврёт.

Мог лишь только искалечить,
Или просто обмануть,
Говорят, что время лечит,
Но убьёт, кого-нибудь:

Наш паровоз, вперёд летел,
Но сделал остановку,
Кабул в коммуну не хотел,
И в руки взял винтовку.

Ему, конечно, помогли,
Друзья из Вашингтона,
Солдаты наши залегли.
Стояли насмерть и могли,
Там не жалеть патроны.

Но той, как не было войны,
И гроб был «грузом двести»,
Героем Громов стал страны,
Без совести и чести.

Никто не мог нам объяснить,
Зачем в Афган полезли,
Ведь там могли, как жили жить,
И были б нам полезней:

Что за долг мы отдавали,
Что там брали под процент,
Если нас совсем не ждали,
С хлебом-солью на крыльце.

Словно мы не воевали,
Ведь война шла, не для всех:
В подворотнях поддавали,
С анекдотами под смех.

Но коммунизм за двадцать лет,
Был всё-же не построен,
И громких не было побед,
При брежневском застое.

Олимпиада лишь была,
Но всё Афган испортил,
Война тогда, «на нет свела»,
Победы наши в спорте.

Но даже Брежнев был не вечен,
Насколько был он человечен,
Пришлось нам всё-таки признать,
Хотя бы в шутку, но сказать,
(Когда гордиться стало нечем,

И весь иссёк наш оптимизм),
Нередко, в праздники, при встречах,
В конце уже застольной речи,
«Что мы проспали коммунизм».

Брежнев умер, страшно стало,
Всех Андропов приструнил,
Он начальникам сначала,
День рабочий удлинил,

Чтоб решать проблемы граждан,
Мог лишь тот, кто их создал,
Чтоб к нему попасть мог каждый,
И сам каждого он ждал.

Всё вернул назад Черненко,
Правда, в госпиталь попал,
Отравили будто чем-то,
Как-то из виду пропал.

Чем запомнился Андропов?
Всех врагов он опознал,
Если в банях всех по жопам,
Кто прогуливает, знал.

В магазинах бюллетени,
Рвал, чтоб не было больных,
В мавзолее, даже Ленин,
Стал живее всех живых.

Из «Театра на Таганке»,
Новый сделал филиал,
«Заведенья на Лубянке»,
Где «творил» его фигляр:

Сам к нему «по делу» ездил,
И Андропов помогал,
Знал Любимов «фрукт» полезный,
Всех евреев оболгал,

Он, как «русский», мог лишь с «русским»,
Даже русских обосрать,
Доживи до дней тех Пушкин,
Мог просить его забрать.

Если б всех Андропов слушал,
Треть Москвы бы посадил,
Треть бы выслал, жить под Кушкой,
А за третью, сам следил:

Люди знал, что не рассердятся,
Цену водки сделал ниже,
За четыре рубля семьдесят,
Чтобы быть к народу ближе:

Кто по «три шестьдеся́т две»,
Баловался водкой,
За «два восемьдесят семь»,
Мог порвать бы глотку.

Пьяным, как протестовать,
Кто же их поддержит,
С диссидентом, рядом встать,
Ноги, коль не держат.

Побеждает тот, кто смел,
Был Андропов смелым,
Но менять не всё хотел,
В государстве целом.

Год, три месяца, всего,
Как ни жёстко правил,
Он не сделал ничего,
Чтоб себя «прославить».

Лишь с «Андроповкой» одной,
Стал посмертно связан,
Кто расскажет, что о нём,
Встав на бочку с грязью.

Перешла к Черненко власть,
После его смерти,
Коль по картам, та же масть,
Красная, всё стерпят.

Если б он не заболел,
Реки с Севера б велел,
Все перед Уралом,
Повернуть, куда хотел,
К Каспию с Аралом.

Умер раньше, чтоб успеть,
Тем заняться делом,
И его лишь, стала смерть,
Власти переделом.

Горбачёв подсуетился,
Был с Андроповым на «ты»,
Потому не «засветился»
И как знал себя вести:

Молодых он отодвинул,
В прессу сливши компромат,
Старших тоже после «кинул»,
И того, кто «дипломат»:

Убедить сумел Громыко,
Был, хотя тот, шит не лыком,
В Политбюро о нём сказать:
Что нет достойней человека,
Чем Горбачёв, на пост Генсека,
И всех он лучше, доказать.

И Горбачёв на самом деле,
Что всех он лучше доказал,
И реформатором стал смелым,
И сделать надо, что сказал:

Учёным верить перестал,
Плодил экономистов,
И лишь вокруг себя собрал,
Бездарных коммунистов.

Всё реформировать полез,
Везде, ломая что-то,
Перебирал с ним каждый «Съезд»,
Модели хозрасчёта.

И что он сам не создавал,
Старался перестроить,
Куда не нужно нос совал,
Народ, чтоб успокоить.

Не «кадры» думал, всё решат,
А те, ему, кто верен,
И кто не сможет помешать,
«Наладить» жизнь в деревне,

Чтоб так промышленность поднять,
Совсем, чтоб не угробить,
И все условия создать,
«Прославить», чтоб Чернобыль:

Повернул лицо на Запад,
Показал народу зад,
Он почуял денег запах,
А не Родины распад.

Прекратил войну в Афгане,
Пленных в список, ввёл потерь,
И забили их ногами,
Те, с кем дружим мы теперь.

В демократию играя,
Подготовил «Первый Съезд»,
Чтоб страна была другая,
Не стремилась на разъезд.

Но Прибалтика и Киев,
Соблазнили Беларусь,
Что они уж не такие,
Чтобы снова лечь под Русь!

Следом Грузия с Молдовой,
От Союза отреклись,
Стала жизнь у них медовой,
От неё хоть удавись.

Горбачёв контроль теряя,
Над Страной и над собой,
Референдумом играя,
Дать решил последний бой:

С ГэКаЧеПэ вошёл в контакт,
Прикрывши зад Форосом,
И то, что было всё не так,
Он, рассуждая, как дурак,
Лишь сам остался с носом.

В итоге он перемудрил,
Всё кончилось отставкой,
А Ельцин нацию взбодрил,
На Запад сделал ставку.

Не так, как сделал Горбачёв,
Всё по законам рынка,
Точней не сделал ничего,
С расстегнутой ширинкой.

Моча ударила в мозги,
Стал «эСэНГэ гарантом,
Простил «союзникам» долги,
Простил всех спекулянтов.

Шушкевич, Ельцин и Кравчук,
По Беловежской Пуще,
Прошли втроём, ещё чуть-чуть,
Потом, кто знал, где лучше.

И вот не стало СэСэСэР,
Ни братства, ни единства,
Лишь жизнь, на «западный манер»,
Одно, в которой, свинство:

С демократией не вышло,
Чтобы лучших выбирать:
Слушал Ельцина «Всевышний»,
Попросил поменьше врать.

Одно дело, если с Богом,
А другое – коль под Ним,
Под Его надзором строгим,
Жить и жить давать другим…

Опять попутчик замолчал,
Вновь горло пересохло,
А проводница вносит чай,
Чтоб выйти вновь с вздохом.

В стаканах водка через край,
Закончилась бутылка,
Теперь в них, что не наливай,
На вкус всё не в новинку.

От литра водки, как-то вдруг,
В мозгах всё просветлело,
Теперь попутчик, мне, как друг.
Так речь его задела:

ГэКаЧэПэ и Горбачёв,
Приходит мне на память,
Как Ельцин опыт их учёл,
И расстрелял парламент.

Вышло так, что Солженицын,
Демократии оплот,
Прилетев из заграницы,
Что случилось, не поймёт.

Оживилась всюду нечисть,
В церковь хлынуло ворьё,
И грехом признало честность,
В чёрных рясах вороньё.

Ельцин долго быть гарантом,
Мог ещё, с чем жил народ,
Но не стал под бой курантов,
Ждать миллениума год.

Кейс с наручником для носки,
Офицером на руке,
Не открыл чуть пьяный в доску,
Он для запуска ракет:

Сербам мог помочь лишь спьяну,
И Белград не дать бомбить,
Но для НАТО, был свой парень,
И таким хотелось быть.

Был всегда непредсказуем,
Обещал на рельсы лечь,
Разорив всех, передумал,
И здоровье стал беречь.

Правда, плохо получалось,
То напьётся и заснёт,
Или с кем-нибудь встречаясь,
Лезет ссать под самолёт

За страну всем было стыдно,
А ему, на всё плевать,
Коль Чубайсу необидно,
Его жопу целовать.

То Немцов её оближет,
То Явлинский вдруг лизнёт,
Лишь Зюганов был обижен,
Что ему так не везёт:

И вот ненужным, Ельцин стал,
Народу опротивел,
Весь «аппарат» его устал,
В гробу себя увидел.

Премьер «тактично» намекнул:
«Пора тебе на отдых» …
Из-под него, мог выбить стул,
Но это был бы подвиг.

Ведь как-никак, он демократ,
С кем «пил», решил не трогать,
Врагов «мочить» и в плен не брать,
И спас от смерти многих.

Он «замирить» сумел Чечню,
И Крым вернул успешно,
И в мире пусть его не чтут,
Но кто у нас безгрешный?

При нём, как в «брежневский застой»,
Врать стали не краснея,
Воры и жулики, зато,
Плевать на власть не смеют.

Теперь амнистия им всем,
Они все неподсудны,
Но люди помнят в СССР,
Судили всё-же судьи:

Законы были не для всех,
Но всё-таки для многих,
Давно не стало судей тех,
«Безжалостных и строгих».

«Правозащитников» тогда,
Из них никто не слушал,
Как Солженицын пострадал,
Закон, когда нарушил?

Был просто выслан за рубеж,
В Кавендише Вермонта,
Писал романы для невежд,
Как репортажи с фронта:

Война была, по месяцам,
Сначала лишь за Август,
Затем охвачен был Октябрь,
И Март с Апрелем также.

Как в Горьком Сахаров страдал,
Теперь не вспоминают,
И Галич жизнь, за что отдал?
На Западе – все знают.

Кому ему, там было петь,
Купил он радиолу,
И подключая, встретил смерть,
Подняв розетку с полу.

Подходит исповедь к концу,
Как в прошлом разобраться,
Легко лишь только подлецу,
Слезу, размазав по лицу,
Порядочным казаться.

Кому под тридцать, врать легко,
Всё знают и умеют,
Без них, то время, протекло,
И там не прояснеет.

У мамы с папой ведь склероз,
В мозгах лишь мешанина,
И как поверить им всерьёз,
В их жизни чертовщину.

Правдивых книг найти нельзя,
О тех пятидесятых,
И жизнь прожита многих зря,
Кто виноват? – «Усатый».

Он многих жизнь перемолол,
Но всё-же много строил,
И впереди шёл комсомол,
Гордясь Советским Строем.

Теперь гордятся только тем,
Урвал, что в девяностых,
У тех, кто с должности слетел,
И у народа просто.

Культурный пласт, страны был стёрт,
Что было в прошлом смыто,
Чем был очищенный простор,
Давно уже забыто.

Хотелось многое вернуть,
И сохранить руины,
Но лишь привёл тот трезвый путь,
К войне на Украине.

Пока в России жидовью,
Не дали развернуться,
Хотя жиды, как жрали, жрут,
И всех учить берутся.

Они за Путина теперь,
Прогнулись от медалей,
Он им теперь не страшный зверь,
А стал их идеалом…

Кто слушал, явно задремал,
Задумался, быть может,
Он был известный экстремал,
И жизнь не так воспринимал,
Как БИЧ с небритой рожей.

Он мог бы что-то уточнить,
Кем был его попутчик,
Кого, хотя бы, сам он чтит
Кто сделал жизнь бы лучше.

Вокруг да около лишь речь,
Обида на обиде,
Не смог, что в жизни уберечь,
За что всех ненавидел.

О чём решил он умолчать,
И никогда не скажет,
Легко ведь исповедь начать,
Но трудно исповедь кончать,
Не врать же? – Бог накажет.

Но тот, кто слушал, был не поп,
Грехов не отпускает,
Он рассказал бы про потоп,
Всё то, о нём, что знает.

Мог от Адама речь начать,
Со слов известных Бога,
На ком есть Каина печать,
И в Ад его дорога.

Но исповедоваться сам,
Конечно, передумал,
А за окном, леса, леса,
Где лишь медвежий угол.

И только встречных поездов,
Разгонит мысли грохот,
И на перронах городов,
Лишь с чем-то вкусным кто-то.

Оставил Киренск и Усть-Кут,
В глубинке он российской,
Тунгуски с Леной, где текут,
Его, где юности лоскут,
С рубашки эвенкийской.

Теперь лишь пить себе во вред,
Приходит проводница,
Чтоб с ней им расплатиться,
И гасит за собою свет:

До них теперь, ей дела нет,
Попутчикам, не спится,
Им может всё присниться
За шестьдесят, что было лет:

В пятьдесят шестом году,
Предали Сталина суду,
Двадцатый съезд и… Венгрия,
Забыли все, наверное,
Как снова брали Будапешт,
И подавили там мятеж,
Где коммунистов вешали,
И били как повешенных…

Кошмары мучили всю ночь,
Под утро, молча, выпили,
Но как прогнать те мысли прочь,
Коль думать не привыкли мы.

Как их обратно внутрь загнать,
Вернуться к ним, не пробовать,
Зачем о прошлом правду знать,
Не жили всё-же впроголодь.

Пришлось попутчикам служить,
Могли быть на Даманском,
В бою там головы сложить,
Свой долг отдать гражданский.

Могли попасть и во Вьетнам,
Конечно и в Египет,
Кто о погибших вспомнит там,
За них хотя бы выпьет.

Стаканы с чаем принесёт,
С печеньем проводница,
Кто исповедался, заснёт,
Кто слушал, спать боится:

Взял со стола, он свой блокнот,
Перечитал все записи,
Последний кончился поход,
К большой супруги радости,

Что там он шею, не свернул,
Ведь всё же он не Конюхов,
Лишь двум медведям подмигнул,
Не дал понюхать пороха.

Он вновь ружья, с собой не брал,
В попутчики собаки,
Лишь сам себе, как прежде врал,
Родился, что в рубахе.

Его попутчик захрапел,
И время есть задуматься:
Что в жизни сделать не успел,
Или успел, по дурости.

09.05.2019, 06.09.2023 в 12-33.

«Предисловие к повести о «Втором Московском Бале Сатаны», на котором Валерия Новодворская мечтала стать «желанным гостем»»

Константин Коханов, которого в качестве независимого ни от кого журналиста, Сатана так же, как когда-то Михаила Булгакова, не спрашивая его согласия, «пригласил» на свой «Бал», вынужден прокомментировать мечту Валерии Новодворской, насчёт этого Бала, следующего или очередного, по её мнению «Бала Королей», где она была уверена, что будет «желанным гостем». А насколько достоверно описал этот Бал Михаил Булгаков в своём романе «Мастер и Маргарита, об этом пока никто ещё не задумался, потому что на этом Балу, никого из посторонних свидетелей, кроме Михаила Булгакова тогда не было. Но желание Валерии Новодворской быть на таком же «Балу Королей», заставило «независимого журналиста» усомниться, и задать себе вопрос, – а действительно ли это, что был Бал именно Королей и всяких маньяков из далёкого прошлого, или это был просто Смотр куда более отвратительной, реально пришедшей тогда к власти в России, всякой нечисти? Той самой нечисти, которую могла только породить российская земля, с её дремучими традициями веры в доброго Царя и в непогрешимость Православной Церкви, окрылявшей мечты простого народа надеждой, обрести, хотя бы после смерти, вечное райское блаженство. Попробуем в этом разобраться.

Первая Мировая Война пошатнула устои не только Веры в Царя, но и Веру в Бога, она перемолола, втоптала в землю, отравила газом по всей прифронтовой полосе почти всех, кто был готов умереть «За Веру, Царя и Отечество». На смену им на фронт стали посылаться те, кто ничем не владел, ни крепким деревенским хозяйством, ни какой-либо нужной для общества городской специальностью, в основном тех, кому кроме жизни терять было нечего, а отдавать последнее, что у них было, только из чувства патриотизма, совсем не хотелось. Уровень жизни упал, деньги обесценились, пропал смысл что-то делать или производить себе в убыток и на селе, и в городе, что сразу отразилось на жизни населения в крупных городах.

Это привело к тому, что большинство граждан России, представлявших практически все общественные слои, стало одинаково раздражать пассивная позиция Николая Второго, отстранившегося от внутренних и внешних проблем государства, и находившегося в постоянных разъездах между ставкой командования российской армией в Могилёве и Царским селом, для отдыха в кругу семьи. В результате озлобленность людей, в основном из-за перебоев в снабжении продовольствием и в немалой степени, сообщениями о неудачах на фронте, дошла в период с 24-го по 26 февраля 1917 года до массовых беспорядков. В результате их в Петербурге было подожжено здание Окружного суда и Литовского замка (городской тюрьмы), откуда вместе с политическими заключенными выпущены на свободу сотни уголовников. Неудивительно, что пришедший в ночь с 26 на 27 февраля приказ царя о наведении порядка в столице и роспуске Думы на каникулы, уже некому было исполнять. 26 февраля 1917 года был захвачен Арсенал (оружейный запас города). На сторону манифестантов перешли запасной батальон Волынского полка, солдаты Павловского и Литовского полков (127 000 солдат, в основном новобранцев, не принимавшие присягу), которые, соединившись с рабочими, взяли под свой контроль Правобережный, Литейный и Рождественский районы Петербурга. И уже 27 февраля 1917 года, ворвавшись в Таврический дворец, восставшие рабочие и солдаты, ставят заседавших там членов Государственной Думы перед фактом свершившейся революции.
«Пытаясь возглавить революцию, члены Государственной Думы 27 февраля объявили о создании нового органа управления страной – Временного комитета Государственной Думы (Временного правительства) во главе с М.О. Родзянко (председателем IV Государственной думы, монархистом). Параллельно большевики, меньшевики и социал-демократы формируют свой орган управления – «Совет рабочих и солдатских депутатов». Совет, который также претендовал на руководство страной, возглавили: Александрович, Суханов (Гиммер), Стеклов (Нехамкес), причём две новые власти продолжают заседать в Таврическом дворце и, несмотря на различные политические цели, противоборствующие стороны находятся в явном сговоре – обе жаждут отречения Николая II. Вторым пунктом их требований является созыв всенародного Учредительного собрания, которое должно принять конституцию и демократическим путём избрать новое правительство и, в связи с этим, провозглашается равноправие всех национальностей.
2 марта1917 года на станции «Дно» Николай II (Романов) подписал отречение (датировано по политическим соображением 3-ем марта 1917 года) от престола (в т.ч. и от имени своего сына, царевича Алексея) в пользу своего брата, Великого Князя Михаила Александровича, ещё не зная, что его брат откажется принять престол. По возвращении отрекшегося Императора в Царское Село 9 марта 1917 года, он и члены его семьи, были немедленно арестованы» (http://www.opeterburge.ru/history1917_951.html).
«На следующий день после отречения Николая Второго от престола, 3 марта 1917 года, после переговоров в членами Временного комитета Госдумы, великий князь Михаил выступил с заявлением, в котором говорилось, что он мог бы взять власть только по воле народа, выраженной Учредительным собранием, избранным на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, а пока призвал всех граждан державы Российской подчиниться Временному правительству. По воспоминаниям Шульгина Родзянко был последним, с кем советовался великий князь перед тем, как подписать акт об отказе принять престол. После чего Керенский горячо пожал несостоявшемуся императору руку, заявив, что расскажет всем, какой тот благородный человек. Ознакомившись с текстом акта отречения от престола брата, Николай Второй записал в дневнике: «И кто только подсказал Мише такую гадость?» (http://histrf.ru/ru/lenta-vremeni/event/view/otriechieniie-ot-priestola-nikolaia-ii).
Как мы видим, за сравнительно короткое время в 1917 году образовалась благодатная почва для двух революций, сначала Февральской, имевшая буржуазно-демократические черты, которая только усугубило бедственное положение населения России и Первое Временное правительство довело экономику страны до карточного распределения продуктов, а потом до Октябрьской революции, носившей уже социалистический характер.
Судьба же императорской семьи и самого Николая Второго, была не менее трагичной, чем последующие после его отречения престола события. Отрёкшийся от престола Николай II до лета 1917 года находился вместе с семьей под домашним арестом в Царскосельском дворце. Летом 1917 года, по решению Временного правительства, был вместе с семьей отправлен в ссылку в Тобольск, а весной 1918 года перемещён большевиками в Екатеринбург, где в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, был расстрелян вместе с семьёй и приближенными к нему лицами.

Официальный текст приговора, опубликованный через неделю после расстрела в Перми, гласил:
«Постановление Президиума Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов:

Ввиду того, что чехословацкие банды угрожают столице красного Урала, Екатеринбургу; ввиду того, что коронованный палач может избежать суда народа (только что обнаружен заговор белогвардейцев, имевший целью похищение всей семьи Романовых), Президиум областного комитета во исполнение воли народа, постановил: расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного перед народом в бесчисленных кровавых преступлениях.
Постановление Президиума областного совета приведено в исполнение в ночь с 16 на 17 июля. Семья Романовых переведена из Екатеринбурга в другое, более верное место.
Президиум областного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов Урала».

Таким образом, было найдено обоснование казни последнего российского императора и сняты, казалось бы, все подозрения к причастности к этому В.И.Ленина и Якова Свердлова, которые якобы «настаивали» на доставке царя в Москву, чтобы предать суду, за его преступления перед народом. Как было всё на самом деле теперь точно уставить трудно, документальные свидетельства противоречивы, большинство, причастных к организации убийства царя и его семьи свидетелей тех событий, ушли из жизни отнюдь не естественным путём, хотя и с указанием постигших их всех ужасных болезней.

Первое Временное правительство под руководством Председателя-министра Г.Е.Львова, пережившая три кризиса (апрельский, июньский и июльский), сложила с себя полномочия после того, как из правительства 3(16) июля вышли кадеты, вскоре после разгона в Петрограде 3-4(16-17) июля 500-тысячной «мирной» демонстрации. Тогда, во время «стихийных» перестрелок, было убито и ранено более 400 человек и в Петрограде было объявлено военное положение, закрыта газета «Правда», издан приказ Временного правительства об аресте В.И. Ленина и ряда других большевиков и постановление о расформировании воинских частей участвовавших в этой демонстрации. Основным из большевистских лозунгов, на этой демонстрации был лозунг «Вся власть Совету рабочих и солдатских депутатов», от которого большевикам временно пришло отказаться. После выхода 7(20) июля из правительства председателя-министра Г.Е.Львова, его место занял А.Ф.Керенский, сформировавший 24 июля (6 августа) Второе коалиционное правительство, которое было наделено большими полномочиями и «двоевластию» в стране пришёл конец, так как эсеро-меньшевистские Советы, были лишены всех имевшихся у них властных функций.
В начале августа 1917 года в Петрограде состоялся VI съезд РСДРП(б) и в связи с тем, что Советы оказались без власти, большевистский съезд провозгласил курс на вооруженный захват власти. 1(14) сентября постановлением Временного правительства, была создана коллегия из пяти министров «Директория» (или «Совет пяти»), в которую вошли председатель-министр А.Ф.Керенский, министр иностранных дел, военный и морской министр, а также министр почт и телеграфов, для противодействия мятежу Корнилова и управления всеми делами государства до сформирования Третьего коалиционного правительства. В тот же день Россия была объявлена республикой.
С образованием 25 сентября (8 октября) Третьего коалиционного правительства, «Директория» прекратило своё существование.
В то же время в октябре большевики переизбрались в Московский и Петроградский Советы. Под предлогом того, что была велика Германская угроза, большевики для защиты Петрограда вооружают рабочих и создают 12 октября при Петроградском Совете Военно-революционный комитет (ВРК), ставший органом подготовки вооруженного восстания.
Также в октябре Председатель Петроградского Совета Троцкий уговорил Исполком советов открыть 25 октября II-ой съезд Советов, будто бы для обсуждения вопросов, связанных с созывом Учредительного собрания. 23-24 октября Временное правительство издаёт распоряжение о закрытии за призыв к мятежу большевистских газет. Происходит разгром большевистских типографий. Керенский выезжает на фронт, надеясь привести в Петроград верные правительству войска. В это же время в Петрограде осуществляется «государственный переворот» – вооруженные рабочие и кронштадтские матросы приступили к захвату стратегических объектов столицы. К вечеру 25 октября были захвачены: телефонные и телеграфные станции, Главпочтамт, мосты, типографии и Зимний дворец, причём петербургский военный гарнизон, не оказал никакого противодействия, соблюдал нейтралитет.
Большевики не могли отказаться от выборов. Их основным противником были кадеты.
25 октября состоялся II Всероссийский съезд Совет рабочих и солдатских депутатов.
ЦИК съезда крестьянских депутатов отказался посылать делегатов, так как 2/3 мандатов принадлежало большевикам и левым эсерам. Делегаты от меньшевиков и правых эсеров осудившие действия по захвату власти, выступили с предложением создания коалиционного правительства, но Съезд не поддержали их предложение и они покинули заседание. В их отсутствие съезд принял «декрет о мире», «декрет о земле» и «декрет о власти». В «Декрете о власти»указывалось, что власть перешла к Советам. Временным правительством до созыва Учредительного собрания провозглашался Совет Народных Комиссаров (Совнарком).
Структура Совнаркома была аналогичной структуре Временного правительства, но в нём вместо министра по вероисповеданию значилась должность председателя по делам национальностей. Глава правительства – Ленин, нарком внутренних дел – А.Рыков, наркомат по военным и морским делам возглавили В.Антонов-Овсеенко, П.Дыбенко и Н.Крыленко, нарком иностранных дел – Троцкий, просвещения – Луначарский, по делам национальностей – Сталин и др. Съезд избрал и новый ВЦИК (Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет) во главе с Л.Каменевым (Розенфельдом). Для управления народным хозяйством страны по инициативе Ленина декретом СНК от 2 декабря 1917 года был создан Высший совет народного хозяйства (ВСНХ) во главе с Н.Н.Осинским (Оболенским), а с февраля 1918 года – с А.И. Рыковым.
В январе 1918 года была образована Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР), но уже в феврале-марте 1918 года советское руководство республикой, столкнулось с проблемами обороны Петрограда, так как германские войска за несколько недель оккупировали Латвию, Эстонию, значительную часть Украины и даже захватили Псков. С другой стороны трудно было предотвратить возможные новые заговоры – было совершено неудачное покушение на Ленина и уже раскрыты еще два заговора. Оставаться в Петрограде советскому правительству стало небезопасно. Решено было переезжать, но не разглашать, что переезд будет осуществлён в Москву, а говорить, что для новой столицы временно выбран Нижний Новгород. Этот вопрос обсуждали на заседании СНК в ночь с 24 на 25 февраля. Конспирация была строжайшей, поэтому только избранные были посвящены в реальные планы по переезду. Но Ленин с принятым решением согласился только при условии, чтобы в Москву о переезде предварительно не сообщать и сам переезд организовать внезапно.
С заключением 3 марта 1918 года Брестского мира работы по эвакуации не только не остановились, но, напротив, ускорились, так как советское правительство, если не доверяло своим, то немцам тем более. О том, что поезд с членами правительства прибывает вечером 11 марта, московским властям стало известно всего лишь за два часа до этого, хотя его прибытие там ждали только на следующий день – 12 марта, но это уже была последняя дезинформация. Стоит также отметить, что началом Гражданской войны стал вооруженный захват власти в Петрограде в ночь с 7 на 8 ноября 1917 года (по новому стилю), сразу после последовавших затем боёв в Москве между сторонниками и противниками Временного правительства. Считается, по определению В.И.Ленина, что «Гражданская война, как явление, как форма классовой борьбы имела место с октября 1917 года по октябрь 1922 года», но уже к весне 1920 года войска Колчака и Деникина были разгромлены, то есть к этому времени, основные антисоветские вооруженные силы потерпели поражение.

После этой небольшой, далеко не полной исторической справки, о событиях во время двух революций и упоминания о Гражданской войне в России вплоть до 1920 года, посмотрим, где в это время находился будущий известный писатель Михаил Булгаков. Посмотрим, чем он занимался, где публиковал свои первые литературные произведения и почему это, его раннее творчество, привлекло тогда внимание самого Сатаны.

Сначала заглянем в автобиографию Михаила Булгакова 1924 года:

«Судьба сложилась так, что ни званием, ни отличием не пришлось пользоваться долго. Как-то ночью в 1919 года, глухой осенью, едучи в расхлябанном поезде, при свете свечечки, вставленной в бутылку из-под керосина, написал первый маленький рассказ в редакцию газеты. Там его напечатали». Исследователи творчества Михаила Булгакова сходятся во мнении, что в автобиографии идёт речь о его статье «Грядущие перспективы», которая была напечатано в газете «Грозный» 13/26 ноября 1919 года. Статья небольшая и поэтому я приведу её полностью:

«Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала «великая социальная революция», у многих из нас все чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль.
Эта мысль настойчивая.
Она — темная, мрачная, встает в сознании и властно требует ответа.
Она проста: а что же будет с нами дальше?
Появление её естественно.
Мы проанализировали своё недавнее прошлое. О, мы очень хорошо изучили почти каждый момент за последние два года. Многие же не только изучили, но и прокляли.
Настоящее перед нашими глазами. Оно таково, что глаза эти хочется закрыть.
Не видеть!
Остаётся будущее. Загадочное, неизвестное будущее.
В самом деле: что же будет с нами?..
Недавно мне пришлось просмотреть несколько экземпляров английского иллюстрированного журнала.
Я долго, как зачарованный, глядел на чудно исполненные снимки.
И долго, долго думал потом…
Да, картина ясна!
Колоссальные машины на колоссальных заводах лихорадочно день за днём, пожирая каменный уголь, гремят, стучат, льют струи расплавленного металла, куют, чинят, строят…
Они куют могущество мира, сменив те машины, которые ещё недавно, сея смерть и разрушая, ковали могущество победы.
На Западе кончилась великая война великих народов. Теперь они зализывают свои раны.
Конечно, они поправятся, очень скоро поправятся!
И всем, у кого, наконец, прояснился ум, всем, кто не верит жалкому бреду, что наша злостная болезнь перекинется на Запад и поразит его[, станет ясен тот мощный подъём титанической работы мира, который вознесёт западные страны на невиданную ещё высоту мирного могущества.
А мы?
Мы опоздаем…
Мы так сильно опоздаем, что никто из современных пророков, пожалуй, не скажет, когда же, наконец, мы догоним их и догоним ли вообще?
Ибо мы наказаны.
Нам немыслимо сейчас созидать. Перед нами тяжкая задача — завоевать, отнять свою собственную землю.
Расплата началась.
Герои-добровольцы рвут из рук Троцкого пядь за пядью русскую землю.
И всё, всё — и они, бестрепетно совершающие свой долг, и те, кто жмётся сейчас по тыловым городам юга, в горьком заблуждении полагающие, что дело спасения страны обойдётся без них, все ждут страстно освобождения страны.
И её освободят.
Ибо нет страны, которая не имела бы героев, и преступно думать, что родина умерла.
Но придётся много драться, много пролить крови, потому что пока за зловещей фигурой Троцкого ещё топчутся с оружием в руках одураченные им безумцы, жизни не будет, а будет смертная борьба.
Нужно драться.
И вот пока там, на Западе, будут стучать машины созидания, у нас от края и до края страны будут стучать пулемёты.
Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь, и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем её до конца.
Там, на Западе, будут сверкать бесчисленные электрические огни, лётчики будут сверлить покорённый воздух, там будут строить, исследовать, печатать, учиться…
А мы… Мы будем драться.
Ибо нет никакой силы, которая могла бы изменить это.
Мы будем завоёвывать собственные столицы.
И мы завоюем их.
Англичане, помня, как мы покрывали поля кровавой росой, били Германию, оттаскивая её от Парижа, дадут нам в долг ещё шинелей и ботинок, чтобы мы могли скорее добраться до Москвы. И мы доберёмся.
Негодяи и безумцы будут изгнаны, рассеяны, уничтожены.
И война кончится.
Тогда страна окровавленная, разрушенная начнет вставать… Медленно, тяжело вставать.
Те, кто жалуется на «усталость», увы, разочаруются. Ибо им придётся «устать» ещё больше…
Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова.
Платить за безумство мартовских дней, за безумство дней октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих, за Брест, за безумное пользование станком для печатания денег… за всё! И мы выплатим.
И только тогда, когда будет уже очень поздно, мы вновь начнём кой-что созидать, чтобы стать полноправными, чтобы нас впустили опять в версальские залы. Кто увидит эти светлые дни? Мы?
О нет! Наши дети, быть может, а быть может, и внуки, ибо размах истории широк и десятилетия она так же легко «читает», как и отдельные годы.
И мы, представители неудачливого поколения, умирая ещё в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:
- Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!»

В то время, когда была написана эта статья, Михаил Булгаков служил врачом у белых. Бои тогда шли на Северном Кавказе. В начале 1920 года красные разбили главную военную силу белых – казачью конницу. И вот, когда Белые армии стали откатываться на Юг, Михаил Булгаков заболел тифом и не смог эвакуироваться в Новороссийск. А когда он выздоровел – во Владикавказе уже были красные. После выздоровления Михаил Булгаков навсегда расстаётся с профессией врача и решает, во что бы то ни стало, стать писателем. Весь 1920 год и часть 1921 года, Булгаков провел на Кавказе. Он познакомился с Мандельштамом и Ахматовой, начал печататься, ставил первые пьесы в местных театрах. Мечтал уехать за границу. Но не получилось. В сентябре 1921 года Булгаков приехал в Москву.

На Великий Бал Сатаны, он, конечно, был доставлен самим Сатаной, которому понравилось, что он правильно предвидел то, что не важно, кто победит в Гражданской войне, красные или белые. В статье убедительно было предсказано, что Россия, при любом раскладе победы противоборствующих сил, от этого ничего не выиграет и народ в ней не достигнет уровня жизни ведущих европейских государств, даже через несколько поколений, а его современники это светлое будущее не увидят никогда.

Валерия Новодворская, которую либералы, выставляют, кто, как святую, кто, как юродивую в своей статье «Пир побеждённых», пишет о «Второй Гражданской войне». Той войне, победив в которой, они, то есть ельцинское, проамериканское отребье, почувствовали себя, пусть ненадолго, но победителями над русским народом. При этом ещё попытались навязать русскому народу западные ценности, не имевшие ничего общего даже с христианской моралью. Привожу полный текст этой статьи Валерии Новодворской с сайта http://freedomrussia.org/2013/10/07/valeriya-novodvorskaya-pir-pobezhdennyih/:

«Что удивляться тому, что героями школяров шестидесятых стали неуловимые мстители, красные дьяволята, матросня с «Авроры», Щорсы, Чапаевы, комиссары и комиссарши, железный Феликс и дедушка Ленин? Та гражданская (увы, не единственная) закончилась в начале 20-х годов. Память о ней запылилась, как шлемы её комиссаров. Нам врали 40 лет, это если считать только до песенки Булата Окуджавы, а потом еще 29 лет.

Наша «Вторая Гражданская война» началась и закончилась в октябре 1993 года, 20 лет назад. И почти все её участники живы кроме главных победителей – Бориса Ельцина и Егора Гайдара. Но побежденные врут так, как будто не осталось очевидцев. Кроме Марианны Максимовской никто даже не попытался хотя бы вспомнить факты.

Телеканалы воют гиенами, путинисты из газет тявкают со своих златых цепей из европодворотен с улучшенной планировкой, потому что ненависть к Борису Ельцину, к реформам, к свободе, к западничеству у нынешней чекистской власти зашкаливает. И как им не вздыхать над тем кадром, где с Белого дома слетает триколор, где его топчет толпа, пришедшая защищать «парламент», то есть Дом Советов, то есть старый мир, а на фронтоне взвивается флаг мятежа, реакции, преступлений и бандитизма: красный, с серпом и молотом. Флаг Руцкого, Хасбулатова, Макашова, Анпилова и Путина с Черкесовым, флаг советской власти, красного террора, ГУЛАГа и КГБ.

Уже неделю с канала на канал шляются живые и здоровые жертвы мёртвых Ельцина и Гайдара: плаксивый Хасбулатов, усатый, как Сталин, Руцкой, старый провокатор, интриган и ветеран советских спецслужб Джульетто Кьеза.

«Папа и царь, Меттерних и Гизо», левые радикалы и функционеры нашего полицейского государства – все объединились для священной травли этого призрака: Бориса Ельцина, благословенных девяностых, приватизации, гайдаровских реформ, надежды на путь в Европу. Хоть цитируй дословно «Манифест». У нас он тоже есть, почище марксистского. Так что дайте сказать антикоммунистам, хорошо?

Про «Вторую Гражданскую» мы знаем всё: мы очевидцы, мы комбатанты, мы участники. Верховный совет, глубоко социалистический по своей сути, висел у страны на шее как жернов. Это они остановили реформы, заставили Ельцина убрать Гайдара, не давали и шагу ступить вперёд – от имени народа, как это принято у всех левых.

А Борис Ельцин уступал, потому что, вопреки всем сегодняшним версиям, не хотел силового варианта и боялся, что придётся кого-то подавлять. Это он не умел, и не хотел делать, по крайней мере, со своими (чеченцев, боюсь, он своими не считал). Указ №1400 появился не на пустом месте. Уступали, сколько могли. Это мы на Васильевском спуске просили у Ельцина разрешения взять депутатов за руки и за ноги, вынести из «парламента» и положить на газончик. Это у меня на шее висел лозунг с цитатой из поэмы Иосифа Уткина: «Дай Бог сгореть Советам, провалиться депутатам».

Ельцин предлагал парламентский путь: перевыборы. Мы вместе выиграли референдум: «Да-да-нет-да». А что он не хотел уходить вместе с Верховным советом – так это правильно. Безвластие, смутное время, разбой, беспредел, да ещё в стране с ядерным оружием? Не имел Ельцин права уходить. Но чем мягче были с распущенным Верховным советом (жалование за три месяца вперёд), чем яснее становилось, что Ельцин не хочет крови, тем больше наглели «осажденные», тем больше баркашовцев, приднестровцев и других вооруженных экстремистов скапливалось в Белом доме. Они шли убивать, они шли вешать. Сотрудника мэрии Александра Брагинского избили и изувечили до полусмерти. Завели проскрипционный список, расстрельный список для демократов (напечатанный потом «МК»), где есть и моя фамилия. Потом они заявят, что список составили мы сами. Ну, а где же список для их стороны, с их фамилиями? Что же «Завтра» потом не опубликовало?

Руцкой и Бабурин сварганили документ о смертной казни для тех, кто поддержит Ельцина (см. «Огонёк» того времени). А документа от Ельцина – не было. Не угрожал он тем, кто поддержит Руцкого.

Эти ребята, Руцкой, Хасбулатов и иже с ними, действительно хотели власти. В отличие от Бориса Ельцина, который 31 декабря 1999 года добровольно ушёл в отставку под наши горькие слезы. Они были согласны властвовать при полной реставрации советских порядков. Правда, они были настолько глупы, что не поняли, что им тоже светит расстрел за Август 1991 года. Баркашовцы и Анпилов их не предупредили.

Но не Руцкой с Ельциным выясняли отношения, а будущее в очередной раз схватилось с прошлым. Советский Союз полез назад из могилы, чтобы утащить в неё живых. И мы этот тур выиграли. Безоружные ополченцы 1993 года, закрывшие собой беззащитную, брошенную милицией и спецслужбами Москву, лёгшие на амбразуру «Второй Гражданской войны». Просто Гайдар, который привёл к Моссовету свою семью, и мы все готовы были умереть, а Руцкой с Хасбулатовым для себя это не планировали. Белых было меньше, но белые были храбрее.

Оказалось, что ОМОН не выдерживает натиска озверевшей толпы с железными прутьями (это вам не вежливые «болотники»). Оказалось, что армия будет ждать, пока не станет ясно, за кем победа. Наша ставка была – 30 000 трупов, наших трупов в центре Москвы, что исключало легитимность для мира «той» стороны.

И армия пришла к Ельцину, который навсегда останется нашим однополчанином. Кто пойдёт прощаться с Хасбулатовым, Анпиловым и Руцким? А к Егору Гайдару в двадцатиградусный мороз шли пять часов подряд, шли 10 000 человек, которые тогда первыми стали на Тверской. А ко гробу Ельцина стояли в очереди целую ночь. Вот вам и народ (не чернь!), который сказал своё последнее слово.

И не было никакого расстрела парламента. Во-первых, там, где красный флаг и баркашовцы, там нет парламента. Было театрализованное представление, хеппенинг для слабонервных Хасбулатова и Руцкого. Много копоти, много шума, много эффекта. Стреляли болванками, а не снарядами, устроили «психическую атаку», и никто за циклопическими стенами не пострадал. «Альфа» всех собрала в кошёлку, и они пошли с охотой, потому что, в отличие от нас, очень хотели жить.

Цена нашей победы – роскошная Конституция, одна из лучших в мире, приватизация (надо было обессилить самодержавное государство), вывод последних войск из Восточной Европы и стран Балтии. И даже Путин всего этого не успел отобрать.

От 1993 года до 2000-го мы катились по наклонной плоскости. А в 1993 году страна сорвалась бы в пике – с виселицами и конфискациями.

Победитель Ельцин был великодушен сверх меры: мятежники просидели только 4 месяца, не было ни стадионов, ни других арестов, даже Баркашова не взяли. Он до сих пор удивляется. Конечно, надо было напугать, как это делали другие победители: Маннергейм, Франко, Пиночет. Но ни Ельцин, ни мы не оказались способными к роли усмирителей и палачей. Вместо арестов были честные выборы – и здесь побеждённая чернь свела с нами счёты, и сводит их под руководством Путина до сих пор. Но пока в стране ещё остались белые антисоветчики, есть кому вставлять палки в Красное Колесо».

Валерия Новодворская, 03.10.2013 года»

Что тут сказать, только одно, насколько был прав своей статье «Грядущие перспективы» Михаил Булгаков, но такие статьи почему-то не читают наши либералы, те самые «белые», которым даже плюнул в рожу генерал Деникин, когда они ему предложили выступить на стороне Фашистской Германии, те самые либералы и их юродивые, как Валерия Новодворская, которые сейчас на стороне пришедший к власти на Украине Фашистской Хунты, поддержанной санкциями против России всем «прогрессивным» человечеством, которое очень хочет развязать Третью Мировую войну и почему-то надеется при этом уцелеть лишь для того, чтобы через несколько поколений выродиться (в результате генетических мутаций) до новых видов обезьян или мартышек.

(Продолжение следует)

Первые гости «Второго Московского Бала Сатаны». Главный Распорядитель Бала Борис Немцов, никого не оставляет без внимания, одинаково «любезен» со всеми, и с живыми и с мёртвыми. Он в курсе всей программы Бала – не знает только одного, как выглядит и когда появится сам Сатана.

В комментариях к статье Александра Гришина: «Новодворская – всё», опубликованной в «Комсомольской правде» 12 июля 2014 года, слово в основном было предоставлено активистам из «пятой колонны», которые, скорбя по своей «героине», воспользовались возможностью, чтобы навязывать своё предвзятое мнение о России, которую они ненавидят:

Ну, вот и всё, чего не скажут, сдури,
Все те, кому на русских наплевать,
Особенно работники «культуры»,
Которым Новодворская, как «мать».
Нашли себе подонки героиню,
Пусть гибнут русские, в Луганске, им не жаль,
Они же гибнут, демократии во имя,
А Новодворскую фашистам на медаль.