Константин Коханов: Александр Лукашенко заявил, что он против рубля, но не против единой валюты с Россией

Константин Коханов: Для единой валюты Союзного государства России и Беларуси, подойдёт только «картофельная ботва», похожая по цвету на доллар, «зелень»

Как хочется залезть в карман России,
При этом ни за что не отвечать,
Народ Российский даже не спросили:
«А стоит жить нам с белорусами начать?»

В «Союзном государстве» мы пожили,
И только много создали проблем,
С такими «братьями», мы лучше б не дружили,
Теперь уж обнаглевшими совсем.

Им дай всё подешевле и бесплатно,
Нам возвращать не думают кредит,
Что хочется на Запад им, понятно,
Хотя на них Он даже не глядит.

Теперь им дай «единую валюту»,
Российский рубль не любит Беларусь,
И что-то Лукашенко начал путать,
Бюджет свой с «клюкву», с нашим, как «арбуз».

Рубрика: Политики и политиканы | Метки: , , | 1 комментарий

Константин Коханов: «Размышления о поэзии и поэтах».

Константин Коханов: «Поэтам памятник, бывает стихотворным, Сергею Михалкову, выше не найдёшь, Ведь он же, как-никак, поэтом был «придворным», От Сталина до Путина, для всех вождей хорош».

У нас так много знаменитых,
Известных, чтимых, незабытых.
Поэтов сталинских времён,
Хрущёвской мелочной эпохи,
О них сужденья однобоки,
Сейчас, как в брежневский застой.

Расчёт у Путина простой,
Писатель нынешний зажрался,
А разве сытые творят,
Всучить халтуру норовят,
Хоть взять Толстого, так старался,
Но «Воскресение роман,
Его халтурой оказался:

О том прекрасно классик знал,
Отдав в печать роман, сказал:
«И так сойдёт», – поставил точку…
И что тут Путину сказать,
«Писать, как Пушкин» – приказать,
Сажать лет на пять в «одиночку»,
И «выбить» пушкинскую строчку.

Но Достоевских больше нет,
И «выше» Бродского евреев,
И кто, как Блок «офонареет»,
Когда от пьянства протрезвеет,
И что-то скажет, как поэт,
Как гладиатор в Колизее,
Вождя копьём проткнёт портрет.

И на Сергея Михалкова,
Теперь похожих, не найдёшь,
Пусть есть способные на ложь,
Но рассуждают бестолково,
И «сыпят» матом через слово,
Чтоб их любила молодёжь,
Не только бороду Толстого.

Теперь поэтов только хвалят,
Посмертно все грехи простят,
Хотя могил не навестят,
Все те, поэтов, кто прославит,
У нас посмертно не затравят,
Родные, только «отомстят»,
Когда им памятник поставят.

Константин Коханов: « Стихотворный памятник Сергею Михалкову в эпилоге посвящённой ему поэмы».

Эпилог

Увековеченный Червинским,
Ещё при жизни Михалков.
Считал его поступок свинским,
Роман о нём, что бестолков.
Обижен был, что назван Стёпой:
«Писал бы прямо, что Сергей,
А не выдумывал чего-то,
Кормя лишь сплетнями людей».
Читать роман не собирался,
Никита тоже, не хотел,
И «Шишкин лес» стоять остался,
За десять лет лишь, «пожелтел».

Хотя в две тысячи четвёртом,
Роман он всё же обсуждал,
Дал интервью, признавшись в чём-то,
Что журналист не ожидал.

Сказал, читать роман не будет,
Он равнодушен ко всему,
О чём напишут, скажут люди,
Стыдиться нечего ему:

«Умру, пусть ищут компромат,
В архивах пыль столбом поднимут,
Докажут в чём я виноват,
И камень тот в могилу кинут.
Кто был в любовницах моих?
Найдут пусть ту, кто всех моложе,
«Смакуя» баб немолодых,
Кто был Натальи мне дороже.

Что с палачами рядом жил?
А кто не жил, в былые годы?
Я честно Родине служил,
А не кому-нибудь с Ягоды.
Как прежде Родине служу,
Да и с милицией дружу,
Её за «Дядю Стёпу» любят.
Стихи, коль новые сложу,
О нём я снова расскажу,
Как он сегодня, «нужен» людям…

Прервать приходиться поэта,
Ведь людям разве нужно это,
В руках «Метро» у них газета,
В метро, бесплатная, с утра,
А в ней все новости и сплетни,
Узнать могу и посмотреть я.
Что было нового на свете,
И в нашем городе вчера.

В вагон с газетой входят люди,
Узнают было что, и будет,
Кому с Обамой, Путин «вдует»,
Чем лучше Сирии Ирак.

Там есть колонка криминала,
Где о полиции не мало,
Такого сказано порой:
Кто сколько взял и денег «выбил»,
За что и где, гнев граждан вызвал,
И кто из органов был изгнан,
И кто действительно «герой».

Что ж и сегодня «дядистёпинг»
У всех детишек, словно допинг,
Дядя милиционер,
Всем на улице пример.
Правда, он не выше крыши,
Но крышует, коль услышит.
Где откроется ларёк,
Малый бизнес ведь «хорёк».
Он теперь ведь полицейский,
Прежний опыт милицейский,
Словно вызубрил урок.
Он, как был в застое «мусор»,
Знает, кто его продюсер,
И кому нести оброк…

Да, он с милицией, дал маху,
Никто ему не рвал рубаху,
В участок местный не волок,
Ему легко судить о прошлом,
Но людям это, слушать тошно,
Как мирно с овцами жил волк.

И вытирая пот и сопли,
В глаза кого он, предал, смотрит,
Как будто просто пошутил:
Ну, обличал, ну, жизнь испортил,
Да, был не прав, но как не спорьте,
В лоб сам бы пули, не пустил.

Не ведал будто, что творил,
За жизнь раз десять повторил:
«Семь раз со Сталиным встречался,
По пять часов с ним говорил,
Ему стихи свои дарил…»
Хотя не раз и обоссался,

«С ним страшно не было совсем,
Я был ни в чём, не виноватым»,
Как автор гимна СССР,
Лишь верным Сталину солдатом…».

Товарищ Сталин в него верил,
Как могут верить палачам,
Что крепко спят те по ночам,
И то, что им не снится Север.

Кто сел «без права переписки»,
Как будто «в чём был виноват»,
Ведь Михалков, те видел списки,
Писал «служебные записки»,
А после баб тащил в кровать.

Константин Коханов: «Древней нет рода Михалковых, из неизвестных на Руси».

Древней нет рода Михалковых,
Из неизвестных на Руси,
Хотя на поле Куликовом,
Они отечество спасли.

На Чёрном море турок били,
Сражались под Бородино,
Их незаслуженно забыли,
Но воскресило «род» кино.

Род Михалковых «древний» впрямь,
Чтоб жить без тени благородства,
Над всеми видеть превосходство,
И говорить, клеймя безродство,
Как сами «вышли» из дворян.

Считают можно спорить с Богом,
И с ним на равных говорить,
И вытирать об прочих ноги,
На Божьем, кто упал пороге,
Узнав в Аду, что не сгорит.

МихалКовых очень много,
И МиХалковых не счесть,
Им везде у нас дорога,
Куда хочешь, чтоб пролезть.

Михалков Сергей особо,
Выделяется средь них,
Не всех сталинская проба,
Украшала в жизни лик.

Гимн его поют все стоя,
Кто-то путает слова,
Но бояться им не стоит,
Не седеет голова.

Страхи все остались в прошлом,
Больше нечего делить,
Многим Сталин стал хорошим,
Нужен сволочь проредить.

Что их вождь самих не тронет,
В это верится с трудом,
В реках крови, кто не тонет,
Захлебнётся в ней потом.

Михалков Сергей все знают,
Как он Сталина воспел,
Удостоен, как был званий,
При вождях всех преуспел.

Был при Сталине в почёте,
И у всех потом вождей,
За стихи, но было что-то,
Что и Гимна поважней:

Он был чиновником отличным,
Держал писателей в узде,
И зарабатывал прилично,
На чём захочет и везде.

Мог обличать кого угодно,
И публично осудить,
И назвать врагом народа,
На него, кто был сердит.

Женщин многих обнадёжил,
Но имел трёх жён всего,
Без измен лишь с третьей пожил,
Непонятно для чего.

А был ли счастлив, в полной мере?
Конечно, нет, что говорить,
Настанет время, на примере,
Его, других начнут судить.

Раскроют полностью архивы,
Всех поимённо, чтоб назвать,
По чьим доносам гибли лживым,
Те, кто при сталинском режиме,
Могли, что думают, сказать.

Главы из поэмы: «Три Жены и Подруга Гимнюка Гимночистова», М.: САИП, 2016, 320 страниц, с комментарием о нравах сталинской эпохи, с портретами в тексте «героев» сатирической поэмы, доступна для чтения только в РГБ (Москва) и РНБ (Санкт-Петербург)

Рубрика: Писатели и поэты | Метки: , , , , , , , , , , | 1 комментарий

Константин Коханов: «Уроки советского языка»

Константин Коханов: «Равнодушие к чужой жизни, безучастность и безразличие проявлялись в России всегда, иногда неосознанно, как в советское время, но особенно ярко выражено сейчас, когда это становится нормой поведения».

В статье Евгении Кузнецовой «ПоВЕЗЁТ – ДоВЕЗЁТ?», опубликованной в газете «МИР НОВОСТЕЙ» №1 (1201) от 27 декабря 2016 года, меня потрясли первые фразы: «77-летнего петербуржца Льва Гридюшко нашли под деревом. Пожилой человек свернулся уютно, видимо, решив поспать, и замёрз…». Мне сразу же припомнилась аналогичная история, которая произошла в Иркутской области с детьми, причём та и эта драма, как будто были написаны по одному сценарию:

Константин Коханов «Уроки советского языка»

Из дневника Константина Коханова: «12 июля 1974 года, в 6-15 вылетел из Киренска через Бур, Ику и Преображенку в Ерёму, при близком участии капитана Мамонтова. Взял под свою ответственность двух мальчиков до Ерёмы, один из них, якобы, тоже к Юрьеву. Даже сказали, – «честное пионерское и честное ленинское, что не врут».


Высадка пассажиров из самолёта АН-2 в аэропорту Сургута в 1970-1980 годы. Она ничем не отличалось от высадки пассажиров из АН-2 в аэропорту Киренска. После выхода пассажиров происходила посадка в самолёт и как видно из снимка лётчики даже не покидали лётного поля. По сути, АН-2 в то время в Восточной Сибире был, как автобус в Европейской части СССР.

В Киренске, перед посадкой на самолёт АН-2, летящий до Ербогачёна, стоят перед выходом на лётное поле двое мальчишек и что-то объясняют работнице аэропорта. Когда я подошёл к ним, то услышал:

- Ещё раз повторяю, мальчики, что без сопровождения взрослых, лётчик отказывается вас брать!
- Тётенька, но нас же родители посадили в Иркутске на ИЛ-14, почему же мы не можем лететь дальше, по тем же билетам до Ерёмы?
- Ну, если лётчик с ИЛ-14 взял на себя ответственность, то наш с АН-2, брать не хочет. Потому, что, если с вами, что случится, он под суд идти не хочет. Так что ребята отойдите в сторону и не мешайте пассажирам идти к самолёту. И уже обращаясь ко мне лично:

- Мужчина, что вы тут встали, это вас не касается, – но я задаю встречный вопрос:

- Так, а теперь куда пойдут эти ребята, которых вы не пускаете в самолёт? Болтаться по Киренску, или, – указав рукой на стоявшего рядом с ней милиционера, – вы их отправите в детскую комнату милиции?

Услышав это, милиционер сразу вспомнил, что у него есть какие-то важные дела, и быстро пошёл в сторону аэровокзала. Работница аэропорта не растерялась и быстро среагировала, как у нас бывает повсеместно, когда свои должностные обязанности стараются переложить на плечи тех, кто начинает призывать к порядку или требовать к себе человеческого отношения:

- Если вы такой сердобольный товарищ, то почему бы вам самому не взять ответственность за этих мальчиков и поручиться, что вы их будете сопровождать до Ерёмы, гарантируя, что они не покинут самолёта, на одной из промежуточных посадках в Ике, в Буре или в Преображенке?

Посмотрев на то, с какой надеждой были обращённы на меня глаза подростков, я спросил у них:

- И к кому же вы летите в Ерёме?
- Мы к Юрьевым! – в один голос, ответили ребята, что меня несколько озадачило, и я задал дополнительный вопрос:
- Я тоже лечу к Юрьеву. И кем же работает в Ерёме ваш Юрьев?

Ребята сказали, что их родственник работает в промхозе и дом его находится недалеко от почты, где начальник тоже Юрьев, но он не их родственник.

- И не врёте? – на всякий случай, улыбаясь, переспрашиваю я, и слышу, как ребята, друг за другом, чуть ли не выпаливают, отдавая мне салют:

- Честное пионерское, дяденька…, честное ленинское…, что не врём!
После таких заверений в своей честности, я попросил работницу аэропорта передать лётчику, что берусь доставить ребят в Ерёму, и если нужно, готов расписаться, что беру их с собой, под свою личную ответственность.

- Ладно, идите, – сказала сотрудница аэропорта, и я с мальчишками иду к самолёту. Один из лётчиков, посмотрев на ребят, хотел, что-то сказать, но я опережаю его вопрос словами:

- Они со мной!

Дверь самолёта закрывается, и мы летим с промежуточными посадками в Ике, в Буре, в Непе, и в Преображенке до Ерёмы. В Ерёме ребят встречали родственники, которые им так «обрадовались», что «дяденьке», который их туда привёз, никто даже не сказал спасибо.
Вскинув на плечи рюкзак, я пошёл по дороге в село, до которого нужно было идти минут двадцать-тридцать, а то и больше, в зависимости от состояния дороги и переносимого груза.
Почему-то по пути вспомнилась другая история с двумя мальчиками, которая произошла в Ерёме в конце 1940-х или в начале 1950-х годов, рассказанная мне Клавдией Ивановной Юрьевой в прошлом году. Когда я возвратился из своего первого путешествия на реку Алтыб (левый приток реки Большая Ерёма, которая в четырёх километрах выше села Ерёма, впадает справа в реку Нижняя Тунгуска), то тогда от неё узнал, что она работала в тех местах в экспедиции, которая занималась там поиском алмазов.
Разумеется, я воспользовался возможностью подробнее узнать об Алтыбе, по которому я поднялся, волоча за собой лодку не более 1,5 км, даже не пройдя с ней первый каскад порогов. Пришлось в итоге привязать лодку к прибрежному кусту и уже налегке пройти оставшиеся два каскада порогов обшей длиной около полукилометра, до «чистой» воды.
Понимая, что дальше должны быть другие пороги, так оно в последствие и оказалось, но Клавдия Ивановна, там не была, и ничем не смогла мне помочь, но зато рассказала, как она работала в геологической партии, о своём первом дне и жуткую историю с детьми, которую я сейчас вспомнил.
Мать Константина Юрьева, начальника ерёминской почты, в то время работала в геологической партии, которая производила поиск алмазов на Большой Ерёме, и её притоках Еремакане и Алтыбе. Следы от деятельности обогатительных фабрик и отвалы породы мне довелось увидеть ещё в 1972 году.
В 1973 году, в геологическом посёлке, недалеко от устья Алтыба, рядом с полуразрушенными строениями и землянками, можно было ещё увидеть ленд-лизовские ящики, в которых, скорее всего, были банки с консервами. Интересно, что на Большой Ерёме были обнаружены все сопутствующие алмазам минералы, в том числе пиропы, но самих алмазов пока не нашли. Об этом мне рассказал один из руководителей очередной экспедиции в эти края, который тогда сетовал на то, что было нельзя вносить коррективы по ходу поисковых работ. В частности он тогда говорил мне:

- Вот взяли мы в одном месте интересные пробы, нет, чтобы развернуть работы там, мы должны сниматься и продолжать работу по утверждённому плану. Когда результаты будут через несколько лет проанализированы, всё равно в эти места снова отправят экспедицию.

С 1973-го по 1986 год мне не раз приходилось, в разговоре с геологами, в этом убеждаться, но это не имеет никакого отношения к воспоминаниям Клавдии Ивановны Юрьевой.

Первый день своей работы в геологической партии Клавдия Ивановна, запомнила с мельчайшими подробностями, на всю свою жизнь.
Её тогда привели к глубокой траншее, которую называли шурфом и сказали, как копать, куда отвозить на тачке грунт и куда складывать, попадавшиеся крупные камни. Целый день она копала, потом вместе со всеми обедала и продолжала копать дальше. Работы велись в три смены. Но только она пришла со своей смены после окончания работы в свою землянку и прилегла на нары, чтобы немного передохнуть после ужина, как в дверях появился бригадир второй смены и крикнул: «Юрьева, на работу!
Отработав вторую смену, Клавдия Ивановна снова вернулась в свою землянку, но на этот раз даже не успела дойти до своих нар, как появился бригадир третьей смены и тем же командно-раздражённым голосом закричал: «А, что Юрьеву, всегда персонально нужно приглашать на работу!»
После третьей смены Клавдия Ивановна, даже перестала соображать, то ли идти в столовую, то ли сразу же пойти в землянку, но из этого раздумья её вывел бригадир первой смены, даже похвалив, что она первый вышла на работу.
Клавдия Ивановна уже ничего не соображала, когда в четвёртый раз подряд спустилась в глубокую траншею и взяла в руки кирку. Сделав несколько ударов, она даже не заметила, как кирка выпала из её рук, и она провалилась в глубокий, как чёрная бездна сон. Очнулась она от грубого расталкивания и встряхивания за плечи и не могла сразу понять, что от неё хочет её бригадир:

- Вот ещё Бог послал работницу…, – и больше ничего, кроме отборного мата, она никак не могла разобрать, но как только бригадир переставал её трясти, она снова проваливалась в тот же, как чёрная пропасть сон, который может только отдалённо напоминать сон мертвецки пьяного человека.

- Нет, это уже, чёрт знает что! – наконец, бросив бесполезное занятие привести в чувство Клавдию Ивановну, сказал бригадир и, выбравшись из траншеи, пошёл жаловаться начальнику партии, на ходу не переставая крыть матом и разгоняя не в меру любопытных работников своей смены по рабочим местам.
Вскоре он опять стоял перед траншеей со спящей Клавдией Ивановной и, показывая на неё начальнику партии, стараясь как-то обходясь без мата, и как-то сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, выразить своё возмущение этим фактом, вопиющего нарушения трудовой дисциплины:

- Посмотрите, кого нам присылают, то ли беспробудную пьянь, хотя вроде запаха спиртного не чувствуется, то ли каких-то припадочных, иначе не знаю, как оправдать этот натуральный саботаж!

Начальник партии приказал окатить Клавдию Ивановну водой и когда она, наконец, немного очухалась, потребовал от неё объяснений, – как с ней такое могло произойти.
Клавдия Ивановна начала подробно объяснять, как она отработала три смены подряд, не раз прерываясь, не в силах сдержать слёз, когда ей казалось, что этому не хотят поверить, а так как она не знала фамилий, отправлявших её на работу бригадиров, то начальник партии распорядился позвать их всех.
Внимательно выслушав Клавдию Ивановну, начальник партии, перевёл взгляд на бригадира, который несколько минут назад, пугал его саботажем и тот, зачем-то сняв кепку, как провинившейся холоп перед барином, стал вертеть её в руках, не зная, что с ней делать и куда её положить.
Потом, обращаясь к Клавдии Ивановне, – попросил её успокоиться, перестать реветь и сказал, что он сейчас разберётся с этим и ещё с двумя мудаками из 2-ой и 3-ей смены.

- Извините Клава, что я накричал на вас, теперь идите, отдыхайте и на работу выходите только через три дня. – Да, ещё запомните, что ваш начальник вот этот, сказал бы я кто он, ну ладно, считайте, что мужик, и только он может направлять вас на работу и никто другой.
А пришедшим по его вызову начальникам трёх смен он впервые обратился в не привычной для них интеллигентской манере, а уже на понятном всем в этих местах языке:

- Что совсем сдурели, или забыли, что в этих местах, каждый второй Юрьев или Юрьева, или у вас у каждого человек по пятьсот рабочих, что не знаете каждого из них в лицо?

- Да, она новенькая, – начал оправдываться начальник первой смены, – вот и оплошали, – поддакнул начальник второй смены.

- А у меня Юрьевых четыре человека, да я и кричал Юрьев, но не знаю, почему она попёрлась на работу и потом в темноте не разобрал – мужик это или баба, – хотел перевести разговор в шутку, начальник третьей смены.

В траншее напротив, заржали рабочие и неожиданно замолкли, когда начальник партии, интеллигентный человек, который редко на кого повышал голос, так выругался, что стоявшая рядом его жена, посмотрела на него так, как будто до этого была в браке совсем с другим человеком…

Клавдия Ивановна не могла точно сказать, когда появились новые работники, среди которых даже была целая семья – муж жена и двое малолетних, дошкольного возраста, детей. Семья расположилась в отдельной полуземлянке и на пребывание детей, руководство геологического посёлка долго не обращало внимания. Возможно, была какая-то договорённость, что дети какое-то время, летом, будут находиться тут, но ближе к осени родителей всё-таки попросили их отправить к родственникам в Ерёму.
Детей сначала отправили на моторной лодке в Усть-Чайку, а оттуда на самолёте в Ерёму. То, что детей никто не встречал, пилот, которому дали поручение доставить их в Ерёму, даже не обратил внимания. Сказали доставить – он и доставил, и с чистой совестью полетел дальше. Дети походили по Ерёме и не найдя там своих родственников, всё-таки узнали, что они недавно переехали в Лужки, теперь уже в нежилой населённый пункт, примерно в 20 километрах ниже по течению Нижней Тунгуски.
В деревне даже никто не поинтересовался, куда они теперь пойдут, и как будут добираться до своих родственников. Мало того, даже никому в голову не пришло, хотя бы накормить этих детей или отвести в сельсовет, чтобы о них там позаботились. В это было трудно поверить, поэтому, скорее всего, всё было именно так, потому что спустя 11 лет, после рассказа Клавдии Ивановны, я наглядно представил, как всё происходило на самом деле.
Правда это было в 1984 году в Непе, где я сделал вынужденную остановку по пути в Ерёму, когда понял, по расходу топлива, что до Преображенки мне не хватит буквально пяти литров бензина. Тогда, взяв пустую 10-литровую канистру, я пошёл к посёлку и там у нескольких человек, спросил, может ли кто-нибудь из них, или кто-нибудь в селе продать 5 литров бензина. Двое сказали, что лишнего бензина у них нет, а третий, у которого тоже бензина не оказалось, дал совет, что если я обойду всё село, то может, меня кто-нибудь и выручит.
Я последовал его совету, но вскоре убедился, что люди просто начали избегать со мною встречи. Кто-то при моём приближении сразу же скрывался за входной дверью, кто-то ускорял шаг, и уходил от меня в другую сторону. Так, что общаться со мной, как я вскоре понял, ни у кого в Непе желания не было, а стучаться в двери и ставить людей в неловкое положение, мне совсем не хотелось.
Поэтому я прекратил поиск бензина и пошёл назад к своей лодке. Вот тогда я в первый раз вспомнил, что мне рассказывала Клавдия Ивановна, о детях, как они ходили от дома к дому в Ерёме, и было понятно, что каждый в селе стремился их поскорее спровадить куда-нибудь подальше от своего дома. Я даже, как будто услышал, как им там отвечали:

- Спросите у кого-нибудь ещё, может, кто знает, куда ваши родственники уехали, – хотя все прекрасно знали, что они в Лужках, но отвезти детей в Лужки или оставить их у себя до приезда их родственников, никто тогда сам не «догадался». Детям ничего не оставалось, как пойти к своим родственникам по берегу реки, пешком…

Тела детей случайно обнаружили недалеко от берега Нижней Тунгуски дней через десять, невдалеке друг от друга. Их скрюченные тела, ввиду рано наступивших холодов, хорошо сохранились. Рука одного из мальчиков, лежащего лицом вниз, была рядом с головой. Два пальца на руке были откусаны. Думали, что пальцы у мальчика откусил какой-то зверь, но во время вскрытия в больнице их обнаружили у него в желудке. Это какой же нужно было испытывать, доводящий до сумасшествия голод, чтобы такое могло произойти.

Помню, как, во время рассказа Клавдии Ивановны, у меня задрожали пальцы рук и неожиданно представшая перед глазами жуткая картина, лежащих на берегу реку мёртвых детей, напрочь тогда стёрло из памяти продолжение этой истории. Но, разве могло быть у этой истории продолжение, как и не могло тогда не быть, кем-то взятого на свою душу, этого страшного греха.
Но, как я был тогда не прав, когда думал, что подобные истории, в 70-е годы прошлого века, уже не смогут никогда повториться.
Прошло несколько лет, и как-то встретившись с геологами на Большой Ерёме в бывшем посёлке Усть-Чайке, после ужина с ними и длительного обмена впечатлениями, когда все разошлись, и я пошёл к реке мыть свой походный котелок, ко мне подошёл один из рабочих этой геологической партии. Он был единственный, кто не принимал участия в разговорах со мной и сидел на бревне не со всеми рядом у костра, но и не так далеко, чтобы не слышать, о чём мы тогда говорили.

От посёлка Усть-Чайка, в то время сохранились, развалины хозяйственных построек и несколько изб, приспособленных местными охотниками под зимовья, да ещё стоящий, ниже по течению реки бывший сельский клуб, в относительно пригодном для кратковременного проживания состоянии. Часть рабочих геологического отряда ночевала в палатке, кто-то в одном из двух, не закрытых на замки зимовий, несколько человек в бывшем сельском клубе, хотя возможно, они только использовала его «по прямому назначению» для времяпровождения в свободное от работы время и хранили там инвентарь геологической партии. В этом сельском клубе в 1972 году я ночевал, во время своего первого сплава по реке Большая Ерёма, вместе с попутчиком из Иркутска. С ним же, там и поругался, да так, что он поплыл дальше на лодке, на которой мы в Усть-Чайку тогда приплыли, а я прошёл, оставшиеся до села Ерёмы 80 километров, пешком.

Подошедший ко мне рабочий из геологической партии, сначала молча смотрел, как я усердно драю котелок, а потом присел на корточки рядом со мной и начал говорить так, как будто хотел исповедоваться перед священником.
Возможно, он подумал, что сам Бог послал ему человека, к которому здесь все отнеслись с нескрываемым уважением и интересом. А может моя борода, напомнила ему деревенского батюшку, перед которым только и можно раскрывать свою душу.
Мне как-то не хотелось прерывать его рассказ, обнадёживающим русским выражением, – а кому сейчас на Руси хорошо, – пока он сам не указал выход из своего безнадёжного положения.
Я даже от неожиданности выронил из рук котелок в воду, и его чуть не подхватило течение реки. Но я быстро поймал котелок и, положив его дном вверх на прибрежные камни, переспросил, правильно ли я его понял:

- Я, что-то не понял, куда ты собрался идти?
- Да всё туда же, встану как-нибудь пораньше, если так будут закрывать зарплату, и пойду потихонечку вверх по реке, в Преображенку.
- Да, ты, хотя бы знаешь, на берегу, какой реки, мы с тобой сидим? – всё ещё, не веря своим ушам, захотел выяснить я.
- Как, на какой реке? На Нижней Тунгуске, – уже с раздражением в голосе, ответил он.
- А почему, ты в этом так уверен? – опять, переспросил я, всё ещё стараясь понять логику его рассуждений.
- Да, потому что, когда летел сюда, я всё время смотрел в окно вертолёта и видел, что под нами всегда была Нижняя Тунгуска.

Мне хотелось назвать его мудаком, но его отрешённое выражение лица и навязчивая идея, что ему здесь недоплачивают, видно окончательно, помутили его рассудок. Поэтому от резких выражений пришлось отказаться и спокойно объяснять:

- Но может быть, всё-таки, кто-нибудь тогда отвлёк тебя чем-нибудь, когда вертолёт свернул от Нижней Тунгуски в сторону Большой Ерёмы? Я вот приплыл в Усть-Чайку, спускаясь по этой реке, и можешь мне поверить, что вверх по этой реке никакой Преображенки нет, как и, вообще, нет ни одного населённого пункта.

Судя, по растерянному выражению лица моего собеседника, могло показаться, что мне удалось образумить этого человека, но я всё-таки ошибся, и его навязчивая идея идти вверх по реке, уже начала напоминать симптомы шизофрении:

- И, что если я буду идти всё время вверх, я так и никогда не выйду ни к одной деревне? – упрямо всё ещё надеясь, меня зачем-то переубедить своим безрассудством, продолжил не то говорить, не то уже философствовать, этот по-своему несчастный человек.
- Просто исток реки затеряется в большом верховом болоте, из которого берут начало несколько рек, – оставалось мне только объяснять этому непонятливому человеку, и что вся его затея с путешествием в верховья реки пешком, по её правому берегу, настолько нереальна, что кажется и обсуждать здесь нечего, но я опять ошибся.
- А, если я пройду это болото, и пойду по другой реке, вытекающей из него, то неужели и там, не будет ни одной деревни? – по-прежнему не унимался осуществить свой безумный план, этот, уже начинающий меня раздражать своими фантазиями, товарищ.
- Допустим, если ты не свернёшь себе шею, поднявшись 300-350 километров до верхового болота, что уже маловероятно, и сможешь преодолеть ещё 50-100 километров, чтобы пересечь или обойти часть этого болота, ты должен знать, что тебя ждёт дальше. Будем считать, что тебе повезло, и может повезти ещё раз, когда ты пройдёшь ещё 300-350 километров по берегу Южной или Северной Чуни до населённого пункта Стрелка, где тебя всё равно не встретят, как национального героя. Да, ещё большой вопрос, найдёшь ли какую-нибудь работу в Стрелке вообще, не говоря уже о том, как она там будет оплачиваться.
Этот разговор я почувствовал, мог бы закончиться не скоро, так как это товарищ, в любой момент мог перейти к обсуждению своего путешествия уже вниз по Большой Ерёме. И тут уже, невольно, я мог бы, даже его обнадёжить. Потому что, когда он, опять же, если ему повезёт, пройдёт по берегу Большой Ерёмы от Усть-Чайки до Нижней Тунгуски 80 километров, то его там могли бы переправить на лодке в Ерёму. А оставшиеся ему пройти, ещё 80 километров до села Преображенки, он мог бы преодолеть с помощью самолёта АН-2, в таком случае, за какие-нибудь полчаса.
Даже, если он в то время не располагал двумя рублями на билет, то он вполне мог «одолжить» их у меня, и отказать ему в этом, мне было бы тогда невозможно.
Двух рублей мне, конечно, было не жалко, но что этот товарищ мог «потеряться» и по пути туда, это уже было бы на моей совести. На моё счастье, к нам вскоре подошёл один из геологов, с которым работал этот «бедолага». А так как ему, явно не захотелось, чтобы к обсуждению его житейских и финансовых проблем, присоединялось геологическое начальство, то мой случайный собеседник, быстро поднялся на ноги и пошёл в сторону бывшего сельского клуба, куда уже направлялись зачем-то его коллеги.

- Что это вы так долго, здесь обсуждали? – поинтересовался геолог.
- Да, всё те же, давно зазубренные ещё в школе, слова Павла Корчагина, что «жизнь даётся только один раз и прожить её нужно так…», чтобы люди всё-таки знали, где ты откинешь копыта, – попытался сострить я, но геолог явно не понял моего намёка.

- Как понять то, Константин, что ты мне сейчас сказал? – недоумённо, глядя в след уходящему рабочему, переспросил геолог, и мне пришлось отказаться от эзопова языка, на котором только и могла тогда описываться наша повседневная советская жизнь.

- Я хочу сказать, только одно, понятным русским языком, что плохо вы работаете с вверенным вам контингентом помощников, если они даже не знают, на какой реке разбит их лагерь и где будет происходить дальнейшее развёртывание деятельности вашей геологической партии.
- А разве это для них имеет какое-нибудь значение? – попробовал возразить мне геолог, но я не предоставил ему возможность популярно объяснить мне, почему это никак не отражается на работе.
- Для них, ваших рабочих, разумеется, это не имеет значения, но для вас, я, думаю, полезно это знать, и вот почему! Наверно вы и сами понимаете, что в любом трудовом коллективе все до одного никогда не бывают, довольны ни работой, ни оплатой труда. Если в городе, вопрос решается просто – человек увольняется по собственному желанию и находит другую работу, то в геологических партиях, он просто может в любой момент бросить работу и никому ничего не сказав, уйти, правда, толком не зная куда, но хотя бы в ближайший населённый пункт…

- Ну и пусть идёт, держать за руки не будем, и так других дел по горло! – перебил меня геолог, ещё не воспринимая основную мысль в моих словах – «никому ничего не сказав».
- Наверно, у вас тут, у всех железные нервы, что утром, недосчитавшись одного человека из геологического отряда, вы спокойно продолжите работы? Мне трудно поверить, что вы не начнёте поиски, может заблудившегося где-то поблизости человека, который сломал ногу или получил более тяжёлую травму и без посторонней помощи никак не может возвратиться в ваш лагерь? – продолжил рассуждать я, стараясь тем самым возвратить геолога из мира его личных амбиций в мир реальности.
- Так ещё ни разу не было, – возразил мне геолог, – обязательно в таких случаях, кому-нибудь такой человек проболтается или оставит записку, почему и куда он пошёл.
- Я могу согласиться с вами, что и этот мужчина, который скрылся сейчас за дверями бывшего клуба, тоже бы сказал кому-то или оставил записку, что он ушёл в Преображенку. Правда, только куда он пошёл бы на самом деле, если собирался идти вверх по течению реки, думая, что эта река Нижняя Тунгуска? – задал встречный вопрос я, не без интереса наблюдая, как стало изменяться выражение лица геолога от налёта явного безразличия, до полной растерянности, что такое, вообще, могло бы произойти.
- И, что, это действительно, на полном серьёзе, он тебе так и сказал? – ещё не веря моим словам, но уже, не воспринимая, сказанное мной за шутку, переспросил побледневший геолог. И не дождавшись моего ответа, заметался по берегу, красноречиво жестикулируя руками, нецензурно, но зато предельно точно, наконец-то, выражая свою озабоченность, свалившейся на его голову, проблемой.
Зато мне сразу почувствовалось, как будто целая гора свалилась с моих плеч и ничто завтра не помешает, покидая Усть-Чайку, снова оказаться в положении человека, которому больше ничего не хочется, как остаться наедине с очень хорошим человеком, то есть с самим собой, хотя бы в последний день своей рекогносцировочной экспедиции.

Впервые опубликовано в Интернете 2012 году, частично отредактировано и дополнено в январе 2019 года.

Публикация 2017 года в качестве комментария к статье в газете «МИР НОВОСТЕЙ»: https://mirnov.ru/obshchestvo/socialnaja-sfera/povezet-dovezet.html

Рубрика: Воспоминания | Метки: , , , , , , | Добавить комментарий

Константин Коханов: «Национальность»

Константин Коханов: В 1970 году, несколько раз проверив всё ли взято в путешествие туристическое снаряжение и продукты, и затем положив в карман билет на поезд до Красноярска, только на третьи сутки, уже подъезжая к этому городу, вспомнил, что дома забыл паспорт.


Аэропорт Ванавары

Хорошо, что ещё в начале 1970-х годов не нужно было предъявлять паспорт, не только при покупке билетов, на также его показывать при посадке на поезд или на самолёт на местных авиалиниях. Поэтому далее, делая пересадку с самолёта Ил14 в Кежме, на Ан2, я благополучно долетел до Ванавары. В самой же Ванаваре, после того, как я отправил телеграммы своим друзьям о своём благополучном прибытии в этот населенный пункт, я на всякий случай, в какие либо контакты, со взрослым населением там, без крайней необходимости, не вступал и на ночлег присмотрел себе место на берегу Подкаменной Тунгуски. Очерк о моём пребывании тогда в Ванаваре, мной был опубликован в Интернете только 2012 году, а дневник 1970 года, вообще, ещё полностью не публиковался. Думаю, что этот маленький очерк и стихотворный к нему комментарий, кого-нибудь может ещё заинтересовать:

«1970 год. Берег Подкаменной Тунгуски, непосредственно под посёлком Ванавара. Ночь. На кусок клеёнки брошён спальный мешок. Над костром в котелке вот-вот закипит вода. Тишина, и самое главное, комары не очень донимают.
В первый день в Ванаваре, я ограничился посещением почты и отправленными телеграммами о прибытии.
На завтра в планах было, пройти вниз по правому берегу реки 25 километров до устья реки Чамбы. От расспросов о «Тропе Кулика», где она начинается у Ванавары, я решил воздержаться, так как не хотелось привлекать к себе внимания по простой причине – забыл дома паспорт.
Всё это произошло из-за моего товарища, который не мог поверить, что я когда-нибудь решусь отправиться в одиночное путешествие, и попросил, хотя бы показать железнодорожный билет до Красноярска, чтобы убедиться, что я действительно еду туда, а не в деревню в Орловской области. Билет лежал в паспорте. Я достал его из кармана, вынул из него билет, а сам паспорт положил на стол. Товарищ проверил, что билет, действительно до Красноярска и вернул его мне. Билет я положил в карман, а паспорт так и остался лежать на столе. О нём я вспомнил, когда поезд уже подходил к Красноярску. Хорошо, что ещё тогда не требовали паспорт при покупке авиабилетов, так, что билет на ИЛ-14 до Кежмы, а затем на АН-2 до Ванавары, я купил без всяких проблем.
Проблемы могли возникнуть, только во время разговоров с местными жителями о целях моего путешествия, у которых также могли возникнуть вопросы и ко мне, – кто я и с какой целью прибыл в их края. Не трудно было догадаться, что в итоге, первый же милиционер мог потребовать показать ему, мои документы. Скорее всего, на этом, моё путешествие в этих местах, и было бы закончено. Но, я, показывая всем своим видом, что в этих местах, не новичок, а, по крайней мере, начальник какой-то экспедиции, вызывал только любопытство, что я тут собираюсь искать.
Не зная никого в Ванаваре, я выбрал для ночлега берег реки, – ещё днём облюбовав себе место невдалеке от конца улицы Кулика, которая заканчивалась в метрах пятидесяти от реки Подкаменная Тунгуска.
Освещённая призрачным лунным светом поверхность реки, вдалеке, вверх по течению, сливалась с берегами, и казалось, что уже ни чьё вмешательство не может ничего изменить в этой нерукотворной картине.
Но тут, именно там вдалеке, показалась, сначала медленно перемещающаяся на поверхности реки точка, и мне не трудно было догадаться, что это лодка. А, когда до меня стал доноситься сначала еле слышный, но характерный для двухтактного двигателя звук, что она, к тому же, с подвесным мотором.
Почему-то мне показалось, что лодка направляется именно к моему, горевшему на берегу костру. Так оно и оказалось и когда, сидевший в лодке человек заглушил мотор, и деревянная лодка ткнулась носом, напротив меня в берег и я сразу же отрезал от буханки хлеба ещё одну четвертушку, и сделал ещё один большой бутерброд с колбасой.
Балансируя в лодке, на берег сбежал человек и, подойдя ко мне, даже не поздоровавшись, сразу же ошарашил меня своими словами, произнесёнными с сильно заметным эвенкийским акцентом:

– Я уже километра за два, отсюда, увидел, что у костра сидит русский и кипятит чай!

Протягивая этому странному человеку бутерброд, который он взял, также, не выражая ни чем своей благодарности, я сразу же выразил своё недоумение его осведомлённостью о своей персоне:

– Понимаю, что можно догадаться, что у горящего костра сидит человек и даже то, что он кипятит чай, но как за два километра, можно определить его национальность?

Это так просто, – сказал незнакомец, снимая котелок, висящий над костром, и после небольшой паузы продолжая вводить в меня в курс местной магии, – потому, что эвенк, когда кипятит воду, ставит котелок на угли, вот так!

Я насыпал в котелок, в котором уже закипел вода, цейлонский чай и переставил его с углей на землю.

– Русский же, – продолжал говорить незнакомец, – подвешивает котелок или чайник над костром и его хорошо видно, за много километров.

– Как всё просто, – с удивлением отметил я, и предложил ему вместе со мной почаёвничать.

Незнакомец отказался и, захватив с собой, взятый у меня бутерброд, забрался в лодку, оттолкнулся веслом от берега, и быстро запустив мотор, поплыл дальше, неизвестно куда, вниз по течению реки.

Я пил чай, смотрел ему вслед, пока очертания его лодки не исчезли в призрачном, с зеленоватым отливом, лунном свете, словно струящемся по зеркальной поверхности реки, и с улыбкой подумал, как сильно отличаются русские от эвенков. И особенно тем, как сидя в одиночестве, на берегу одной и той же таёжной реки, они «кипятят чай»».

Комментарий:

Пройдя пешком, берегами двух рек, Подкаменной Тунгуски и Чамбы, до места, где «Тропа Кулика, упиралась в Чамбу, до так называемой переправы через неё, я понял, что перейти её вброд будет невозможно и поэтому решил возвращаться в Ванавару. Вопрос был только как, снова берегами этих рек идти назад около 70 километров, или по тайге, по «Тропе Кулика», путь по которой был в два раза короче. Учитывая, что по тайге, да и просто по лесу, я ещё не ходил на такие расстояния, то был большой риск, на подобии игры в «русскую рулетку», причём наедине, без театрального эффекта, и крутить барабан нагана, без одного патрона, а не с одним, как-то не хотелось, но пришлось. В качестве прощальной записки, на расщепленном молнией стволе лиственницы, вырезал ножом на память дату своего опрометчивого решения (17.06.1970) и название своей «экспедиции» ТЧЭ-1 («Тунгуско-Чамбинская Экспедиция»).

Оказавшись снова в Ванаваре, пошёл через посёлок по деревянным тротуарам, снова на берег Подкаменной Тунгуски, переночевал и на следующий день вылетел на АН2 в Кежму, и оттуда на Ил14 – в Красноярск, даже не сомневаясь, что в 1971 году, снова вернусь в эти места. На берегу Подкаменной Тунгуски, я набросал первые строки песни «О деревянных тротуарах», дома её закончил, потом в течение десяти лет периодически правил текст, да и приведённый ниже, возможно, то же неокончательный вариант:

Деревянных тротуаров, скрип как шёпот,
То ли сказок, былей старых, то ли ропот,
Спят собаки, ноль вниманья на прохожих,
И на досок заклинанья, там, похоже…

Тротуары мостовые, сколько лет вам,
Не одних же, здесь простых вы, знали смертных,
Кто ходил по вам, задумчив и рассеян,
Вы расскажите, но лучше о себе нам…

Я иду по Ванаваре, в этот вечер,
Позади тайга, теперь заняться нечем,
Я иду к реке, куда ещё мне деться,
Чтоб костёр разжечь, в конце концов, согреться.

Ни расспросов, ни вопросов, ни ответов,
Что ж спасибо Ванавара и за это,
Что не влезла в мою душу ненароком,
Что и сам я, там не сделался, пророком.

1970

Рубрика: Таёжные приключения | Метки: , , , , | Комментарии (2)

Константин Коханов: Пять-шесть лет назад был возможным, теперь стал реальным, «диалог» (больше похожий на «сговор») оппозиции с Владимиром Путиным

Константин Коханов: Как летит время, оппозиция больше суетится, не теряя надежды, что заграница ей поможет, уже совсем без надежды настроить народ против Владимира Путина

Давай с тобой поговорим,
«Товарищ» Путин,
Ведь ты не так непримирим,
И свой, по сути, –
В Кремле прогнётся, либерал,
Покаясь, – малость перебрал, -
А если, что и переврал, -
Так бес попутал.

Я был совсем не против Вас,
Возьмите в «дело»
И с Вами, креативный класс,
Прогнётся влево,
И мы оранжевой толпой,
Полуглухой, полуслепой,
К Кремлю придём «на водопой»,
Без капли гнева.

Мы знаем где, что поделить,
И как дограбить,
И палачей, как обелить –
На русских гадить,
Заставить каяться их как,
За преступления в веках,
Чтоб оставались в дураках
И вечно сзади.

Как Макаревич поумнел,
Уже не гадит,
Пойти на Путина посмел,
С ним думал сладить.
Хотя кишка была тонка,
Хватило в задницу пинка,
Валяет, понял дурака,
Просрал награды.

И в оппозиции таких,
Борцов навалом,
Легко купить всех скопом их,
В кредит и налом:
Возьмут в юанях и в тенге,
И должностями, можно где,
В Пекине и в «Караганде»,
Работать «даром».

Рубрика: Политики и политиканы | Метки: , , , , , | 1 комментарий

Константин Коханов: «Новости в газетах, разве новости?»

Константин Коханов: Печатные периодические издания, журналы и газеты, не выдерживают конкуренции с Интернетом, который даже превосходит их во лжи.

Новости в газетах, разве новости,
Есть анонс на первой полосе,
Интернет раз в сто быстрей по скорости,
В этом убеждаемся мы все.

Сыпятся потом опровержения,
Тот, кто умер, числится в живых,
Интернет не жизни отражение,
Суррогат, основанный на лжи.

Рейтинга нельзя понять критерии,
Это не какой-нибудь стандарт,
Та же в мире «чёрная материя»,
Сжатая Малевичем в квадрат.

Мера неизвестна популярности,
Эта ёмкость сделана с дырой
Премией отмечены бездарности,
За роман написанный любой.

Кто достоин, Нобелевской премии,
Только тот, кто родину предаст,
Бродские, записанные в гении,
С Горбачёвым каждый пидораст,

Как Обама, чернокожий выродок,
Как Алексиевич, просто блядь,
И все те, людьми, кто только выглядят,
И фашизм повсюду обелят.

Новости в газетах, разве новости,
Даже, не вчерашние, зачем,
С черепашьей к нам приходят скоростью,
В сумке почтальона на плече.

В ящике почтовом задыхаются,
Под счетами, сильно отличась,
Мнутся, рвутся, с чем-нибудь пихаются,
В мусорные вёдра через час.

Рубрика: Политики и политиканы | Метки: , , , , , , | Комментарии (4)

Константин Коханов: На выставке Огюста Родена в московском музее-заповеднике «Царицыно» в 2012 году

Константин Коханов: «Выставка Огюста Родена у входа в Большой Царицынский дворец и в Хлебном корпусе» (публикация от 24.09.2012).

Я был на выставке Родена,
Она в Царицынском дворце,
Как будто там застыло время,
Живёт на бронзовом лице.

Движенье тел застыло в позах,
Звук поцелуя, даже вздох,
И страсть не кажется позором,
В сплетеньях рук и голых ног.

Проходят люди молчаливо,
Притихла даже молодёжь,
И обнимаются счастливо,
Там пары, не смотря на дождь.


Повторяют поцелуй


Прикасаются на счастье

Не веет холодом металла,
В нём каждый образ говорит,
Что было, будет или стало,
За что судьбу благодарить.

Москва, Царицыно, 22 сентября 2012 года, редактирование текста от 09.01.2019 года:

Константин Коханов: «На выставке Огюста Родена»

Я был на выставке Родена,
Давно в Царицынском дворце,
И видел, как застыло время,
На каждом бронзовом лице.

Движенье тел застыло в позах,
Звук поцелуя, даже вздох,
И страсть, казалась, не позором,
В сплетеньях рук и голых ног.

Ходили люди молчаливо,
Притихла даже молодёжь,
И обнимались там, счастливо,
Все пары, не смотря на дождь.

Не веял холод от металла,
В нём каждый образ говорил,
Что было, будет или стало,
Что мог, но сам не подарил.

Рубрика: Достопримечательности | Метки: , , | 1 комментарий

Константин Коханов: «Где сто километров не расстоянье…»

Константин Коханов: «Господи! Есть коль! Прости мне, грехи за бессмысленность мук»

Верхней Лакуры верховье,
Берёзовых дебрей среди,
В клочьях штормовка и кровью,
Своей поливаю следы.
Впивается гнус нестерпимо,
В лицо, в шею, в ссадины рук,
О, Господи! Есть коль! Прости мне,
Грехи за бессмысленность мук,
За новые все испытанья,
Что сам на себя наложил,
Где сто километров не расстоянье,
Как и ни что, моя жизнь…

Болото застыло, как студень,
Качается чёрная хлябь,
И каждый мой шаг безрассудный
Не хочет другой вдохновлять.
Валы торфяные по шею,
Мне кажется, в них утону,
Но вырыв собою траншею,
Шагаю по самому дну.
Хлюпают в чём-то подошвы,
Но больше уже не молюсь,
И даже оставил, что в прошлом,
Вернуться к тому не боюсь…

У жизни отсчёт посекундный,
И кажется близким конец,
Но день нескончаемо-судный,
Не хочет закончить Творец.
Быть может Ему интересно,
Чем кончится этот поход,
И в сердце звучащая песня,
Которой никто не споёт…
Впивается гнус нестерпимо,
В лицо, в шею, в ссадины рук,
О, Господи! Есть коль! Прости мне,
Грехи за бессмысленность мук.

1972

Рубрика: Вера в Бога | Метки: , , | Добавить комментарий

Константин Коханов: «Прости, нас Господи, прости…»

Константин Коханов: Повторяя слова Моисея, – «не поминай Господа всуе», – Его всё равно продолжают упоминать и обращаться к нему «без серьёзной на то причины», и ничего с этим нельзя поделать, и Богу ничего другого не остаётся, как нас постоянно прощать или не обращать на нас внимания.

Прости нас Господи, прости,
Что мы Тебя тогда лишь вспомним,
Когда поймём, что не исполним,
Того, что кажется простым.

Прости нас Господи, прости,
В судьбе кого-то безучастье
И за растоптанное счастье,
Мы там, могли, где обрести.

Прости нас Господи, прости,
Тоску, что водкой успокоим,
С чужих, что смотрим, колоколен,
Назад, где сожжены мосты.

Прости нас Господи, прости,
Что о Тебе лишь вспоминаем,
Когда кого-то проклинаем
И не с кем время провести.

Прости нас Господи, прости,
Что Ты тогда бываешь нужен,
Когда уже ни с кем не дружим,
И чушь нам некому «нести».

Рубрика: Вера в Бога | Метки: , , | Комментарии (2)

Константин Коханов: Впереди ещё не только «Российское Рождество», но и «Старый Новый 2019 год»

Константин Коханов: «Уходит год, его последний вечер»

Уходит год, его последний вечер,
Ещё не всех, успел он огорчить…
Кому-то год и Новый встретить нечем,
Кому-то Старый, будет, проводить.

Зачем, сейчас нам грустные мотивы,
Ведь большинству, от скуки не рыдать,
Здоровье есть и тем они счастливы,
Они курантов бой не будут ждать.

И Старый год проводят по старинке,
Благодаря, что не был он, плохим,
Но только, как закончатся, поминки,
Зальют весь стол, шампанским дорогим.

Пробьют куранты, звон, глуша бокалов,
За тостом тост и к танцам перейдут,
Приглушат свет, чтоб грусть не отвлекала,
От взглядов тех, к кому не подойдут.

Что «Новый год», ещё есть «Новый Старый»,
Когда-то был, он, тоже «Новый год»,
У нас два Новых года, ходят парой,
Какой главней, и Чёрт не разберёт.

За Рождеством, он тоже популярен,
И пусть застолье, будет поскромней,
И Дед Мороз придёт, настолько пьяный,
Не помня, где он, вылетел с саней.

И где его Снегурочка, не скажет,
Хотя допив, оставшийся портвейн,
Он всё-таки Снегурочку «отмажет»:
«В «эм це квадрате», «снял» её «Эйнштейн».

«Песня о Снегурочке»

Дед Мороз скажи, где был ты, со Снегурочкой,
Новый Год погнал куда, с нею лошадей,
Кто позвал её, в тот сумрак переулочный,
Где фонарь лишь уличный, вслед глядит людей.

В окнах свет мигающий, от ёлочных гирлянд,
Форточка открылась, музыка наружу,
И Млечный Путь заслушался, и звезды брильянт,
Бросил Снежной Бабе, чтоб та стала лужей.

Знала ли Снегурочка, лужу переехав,
Отчего заплаканный, рядом Снеговик…
Ведь «Старый Новый Год», кому-то на потеху,
Вытряхнуть на голову, чью-то половик.

Но Дед Мороз в застолье, слова не проронит,
Он ведь не Снегурочка, семьи разрушать,
И куда несут её, взмыленные кони,
Ведь знает, старый грешник, где с ней, согрешат.

31.12.2012-13.01.2013

Рубрика: Бытовые сценки | Метки: , , , , , , | Комментарии (4)