В 1973 году Константином Кохановым была предпринята одиночная экспедиция к устью реки Алтыб, которая была левым притоком реки Большая Ерёма, а сама Большая Ерёма в тоже время была левом притоком Угрюм-реки, или, как было указано на картах – реки Нижней Тунгуски. Плыть пришлось на тяжёлой деревянной лодке на вёслах против течения. Правда от деревни Ерёма на Нижней Тунгуске до первого порога Ворон (Орон) на Большой Ерёме в 30 км от этой деревни, его вместе с лодкой подбросили на моторной лодке.

С подробностями экспедиций Константина Коханова 1970-1973 годов, связанных с поиском предполагаемого места падения Тунгусского метеорита, если есть желание, можно ознакомиться, в опубликованных им в Интернете, дневниках. Но как отметил один литератор о воспоминаниях в прозе – они это, по сути, художественные фильмы о повседневной жизни, а стихи (стихотворные произведения) – это, всего лишь, мгновенная фотография из этой жизни, или всего лишь один кадр, из длинного, иногда многосерийного, художественного фильма.

Встречи Константина Коханова в тайге с геологами, представляют собой именно «стихотворные фотографии», которым в дневникам отводилось несколько строк. Впечатления от встреч трудно передать просто словами, а эмоции или испытанные чувства, не всегда было уместно отражать в любом виде на бумаге. Прошло 50 лет, многое, что было не записано в дневниках, уже не вспомнить, ну, и что было даже записано, не всегда можно понять, зачем, а впечатления остались, правда иногда трудно понять, в каком именно году происходили, эти, сохранившиеся в памяти, события.

Если сохранились черновики писем прошлых лет или строчки начатых и незаконченных стихотворений, то иногда по ним, можно устранить провалы в памяти, а дальше сама по себе начинается вырисовываться полная картина, хотя бы одного дня, который что-то значил, в твоей жизни.

Константин Коханов: «В тайге с геологами встреча» (Часть 1, 1973 год)
(Из цикла стихотворений «Мой адрес Советский Союз»)

В тайге с геологами встреча,
И с кем-то длинный разговор,
О жизни просто, а не спор,
Он начинается под вечер,
Когда уже заняться нечем,
О чём молчали до сих пор.

Всё так на исповедь похоже,
Что всем рассказывать нельзя,
И появился я не зря,
Как Богом посланный к ним может,
Святой, хотя с небритой рожей.
Без нимба, как на образах.

Сказал геолог, часто снится,
Лежит в постели он с женой,
К нему повёрнутой спиной,
И голой не пошевелится,
И он не может насладиться,
Всей в женском теле кривизной.

Когда давно всё безразлично,
Работа горла поперёк,
Лишь намекает на порок
И выражаясь неприлично,
Вдруг кто-то бабой, необычно,
Пойдёт на речку без порток.

Работать, как с тем «охламоном»,
И разрешают одному,
Копать канавы самому,
Долбить шурфы киркой и ломом,
И до скалы, на зло, где словно,
Три метра там ещё к тому.

Я посмотрел шурфы, как долбят,
В них без опалубки стоят,
Нельзя с двух метров говорят,
Начальник партии был по́днят:
Упал с инфарктом, как не помнит,
Посмертно знал, не наградят.

Подполз к траншее задыхаясь,
И только шёпотом сказал,
«Горняк», чтоб быстро вылезал,
Ногами стен слегка касаясь,
Четыре метра оказалось,
Мог стать могилой их завал.

Пооткровенничать не просто,
Я вызываю интерес, -
Зачем один в тайгу полез?
Развлечь стараются все гостя:
Узнать, – есть маузер у Кости,
Или какой-нибудь обрез?

Что без оружия не верят,
Где с карабином ходят срать,
А почему решил соврать?
Все понимали, что в то время.
Коль ствол найдут, что будет с теми.
Его, кто вздумает, скрывать.

А тут вдруг дождь пойти собрался
И мне пришлось бежать к реке,
К стоящей лодке вдалеке,
Накрыть, где вещи постарался,
Там на глаза «паштет» попался
И «ланчен мит» на рюкзаке.

Купил я этих банок много,
Все, как закуска, хороши,
Но каждый день есть, не пошли,
На третий день была изжога,
Хотел их выбросить в итоге,
Но было жаль и не спешил.

Решил геологам на ужин,
Четыре банки предложить,
На хлеб, чтоб сверху положить,
Пусть бутербродами послужат:
И вдруг «паштет» им станет нужен,
И «ланчен мит», чтоб скрасить жизнь.

По двести грамм, те были банки,
Паштет, коль мазать, как икру,
То с «ланчен митом»» наверху,
Съесть сможет каждый полбуханки,
Хлебнув полчайника заварки,
Со всеми вместе «чифирнув».

Пришлась по вкусу, всем закуска,
И банок импортных раскрас,
Не мог не радовать им глаз,
Но быстро в банках стало пусто,
И всем, чтоб не было так грустно,
Достал все банки на показ.

«Закуску» явно оценили,
Им взять все банки предложил,
На стол их тридцать положил:
А, что взамен? – меня спросили, -
То смеха сдерживать не в силе, -
Я лишь тушёнку попросил:

За тридцать банок, взял пятнадцать, -
По весу было, то на то,
Но всё съедобное, зато,
Что хуже им могло казаться,
С чем я успел изголодаться,
И мог бы выбросить потом.

Мои все банки поделили,
И каждый спрятал в рюкзаке,
Чтоб отвезти домой затем,
И дома также оценили,
И, где купил у них спросили:
Не уж-то, в катангском ларьке?

Когда хотел, свой путь продолжить,
Узнал к Санару профиль есть,
Что километров к нему шесть,
Провал Коненкина там тоже,
И показали, где быть может,
На кальке с картой этих мест.

Идти туда Санаром Левым,
Не так казалось далеко,
И «добежать» к нему легко,
По вешкам, даже плёвым делом,
К тому же, солнце ведь не село,
И в небе облачном окно.

Я отложил «отъезд» на завтра,
Взял только компас и пошёл,
Где было сухо «хорошо»,
В местах болотистых, «отвратно»,
И вскоре стало мне понятно,
Что долго мучиться ещё.

Свернул от просеки я влево,
Но так, чтоб вешки не терять,
Стал путь по компасу сверять,
И вроде правильно всё делал,
Но отклоняться стал на север,
Не мог же компас так соврать.

И продолжая путь по вешкам,
Я, глядя в компас, рассуждал,
Руды железной, что не ждал,
Когда по вешкам, а не в спешке,
Мой компас там, как охреневший,
«Востока» азимут не дал.

Что вешки строго на Восток,
В тайге поставлены, все знали,
И кто их ставил, показали,
И я поверил сразу в то,
Пусть не ходил по ним никто,
Держа прибор перед глазами.

Дошёл я всё-же до Санара,
Прошёл над руслом по стволу,
Частично бывшим на плаву,
Упавшей лиственницы старой:
Сонар, где Левый встретил Правый,
Не знал, что просто постою.

Идти, был дальше, смысл потерян,
Стемнело, я пошёл назад,
Бросал на вешки только взгляд,
Искал порой, и был растерян,
Но компас снова был проверен,
Не зря мной, всё-таки, был взят.

Ещё геологи не спали,
Нашёл, кто просеку провёл,
Меня он в сторону отвёл,
И мы с ним разбираться стали,
Как компас врал, как я не ставил,
Хотя склонение, там ввёл.

Крутил в руке геолог компас,
И сквозь его прозрачный корпус,
Увидел жидкость, что внутри:
Стал ход понятен, плавный, стрелки,
Вокруг шкалы в деленьях мелких,
На карте, чтобы до отметки,
Найти к ней, азимут в пути.

Хотел понять, что в нём такого,
Чем лучше компаса простого,
Немецкий компас жидкостной,
Висит на шее непривычно,
Простой, пристёгнут, как обычно,
К руке, а тот переносной.

За стрелкой в компасе следил,
Когда вертел его геолог,
Стоял я рядом, как астролог,
Прогнозом душу бередил,
Его казалось убедил,
Что здесь руды железной много.

Что он мне скажет о походе? -
Крутил он компас так и сяк,
Качал в руке, как на весах,
Следил за стрелки плавном ходом,
Потом сказал, – игрушка вроде,
А мой увидела косяк.

А было дело всё в буссоли,
Случайно вышло, ерунда,
Не повторится никогда,
Осталась «рана», а я солью,
Её посыпал, сдуру словно,
В душе она, где угадал:

Ругать геолог стал буссоль,
Как не смотря на опыт свой,
За двадцать лет, не с ней одной,
На профилях не помнит скольких,
Но карту лишь на этом скомкал,
Там, где с рекой, свой профиль свёл.

Была причиной лишь поспешность,
Не стал буссоль калибровать,
В разметке знал не будет врать,
Не ввёл поправку он на местность,
Шесть километров, в редколесье,
Где нужно профиль, прорубать.

Он геофизикам признался,
В тайге про сделанный «косяк»,
Попал, как с профилем впросак,
Всё переделать им поклялся,
Что и с буссолью разобрался,
И что надеется, простят.

Тот геофизики народ,
Других, который понимает,
Сказали, – профиль не влияет,
На точность будущих работ,
Буссоль заменит, если врёт,
Но профиль сдуру не меняет…

Палатку я решил не ставить
В свою геолог пригласил,
Где хочешь лечь, – меня спросил,
Средь нар шести, две предоставил,
С его я рядом, бросил спальник,
И полог, сам, который сшил.

Комар насел, комар лютует,
Не хочет голода унять,
Чуть стоит полог приподнять,
Начнёт свирепствовать под тюлем,
Хотя в душе всё протестует,
Но утром полог нужно снять.

Для гнуса, дождь здесь, не помеха,
В москитной сетке щель найдёт,
Зуд от укусов изведёт,
Да так, что накомарник съехал,
А кто-то, давится от смеха:
Ну, всё, теперь, комар сожрёт.

Мне репеллент пришлось искать…
Как комаров известь, что слушать,
Чтоб равновесие нарушить?
Комар полезен, коль вникать,
Дым гонит гнуса в перекат,
Его, чтоб хариус, там скушал.

С утра к Санару снова сбегал,
Провал Коненкина искать,
Но точно, где не понял, как,
Хотя геолога коллега,
Ему по рации дал «пеленг»,
Чтоб мне найти наверняка.

Облазил с картой, склоны сопок,
Но калька с картой тех высот,
Вдруг заблудись там, не спасёт,
К фрагменту карты, нужен опыт,
Рельеф речной долины топок,
Боялся топь, что «засосёт».

Одно я понял, что не падал,
Где я ходил метеорит,
Геолог тоже говорит,
Когда вопрос ему я задал, -
«Искать в провале уголь надо,
Так только пласт угля сгорит».

К тому же есть литература,
Провал изучен был давно,
Обидно было всё равно,
Не видел, что его в натуре,
Смотрел геолог, как закурит,
И с ним курить стал заодно.

Не стал обеда дожидаться,
Решил плыть дальше натощак,
Лишь положил я на вещах,
Тушёнки банку, чтоб нажраться,
Успел с утра проголодаться,
Поход не евши, соверша.

Проплыл всего до поворота,
Не стал на берег выходить,
Себе, чтоб что-нибудь сварить
С тушёнкой, было не охота,
И открывалки поворотом,
Вскрыл банку, чтоб «уговорить».

Не ел тушёнки, я холодной,
Ещё, признаюсь, никогда,
А тут, как будто ел всегда,
Столовой ложкой, как голодный,
И вкус такой был превосходный,
Не «ланчен мит», а впрямь еда.

Меня от чешского паштета,
На третий день тошнило лишь,
Как Михалков заговоришь,
Когда прочувствуешь всё это,
Была изжога у поэта,
Мораль, лишь этим объяснишь:

«Мы знаем, есть еще семейки,
Где наше хают и бранят,
Где с умилением глядят
На заграничные наклейки (…),
(Где «Ланчет мит», ругать не смейте),
А сало… русское едят!»

Курсив в морале не уместен,
Но в ней оставлен был пробел,
Я в ней три точки разглядел,
Но так всё было, буду честен,
Мораль раз пять, сумел прочесть я,
Пока тушёнку всю не съел.

1973, 2014, 23.09.2023

У нас так много знаменитых,
Известных, чтимых, незабытых.
Поэтов сталинских времён,
Хрущёвской мелочной эпохи,
О них сужденья однобоки,
Сейчас, как в брежневский застой.

Расчёт у Путина простой,
Писатель нынешний зажрался,
А разве сытые творят,
Всучить халтуру норовят,
Хоть взять Толстого, так старался,
Но «Воскресение роман,
Его халтурой оказался:

О том прекрасно классик знал,
Отдав в печать роман, сказал:
«И так сойдёт», – поставил точку…
И что тут Путину сказать,
«Писать, как Пушкин» – приказать,
Сажать лет на пять в «одиночку»,
И «выбить» пушкинскую строчку.

Но Достоевских больше нет,
И «выше» Бродского евреев,
И кто, как Блок «офонареет»,
Когда от пьянства протрезвеет,
И что-то скажет, как поэт,
Как гладиатор в Колизее,
Вождя копьём проткнёт портрет.

И на Сергея Михалкова,
Теперь похожих, не найдёшь,
Пусть есть способные на ложь,
Но рассуждают бестолково,
И «сыпят» матом через слово,
Чтоб их любила молодёжь,
Не только бороду Толстого.

Теперь поэтов только хвалят,
Посмертно все грехи простят,
Хотя могил не навестят,
Все те, поэтов, кто прославит,
У нас посмертно не затравят,
Родные, только «отомстят»,
Когда им памятник поставят.

Константин Коханов: « Стихотворный памятник Сергею Михалкову в эпилоге посвящённой ему поэмы».

Эпилог

Увековеченный Червинским,
Ещё при жизни Михалков.
Считал его поступок свинским,
Роман о нём, что бестолков.
Обижен был, что назван Стёпой:
«Писал бы прямо, что Сергей,
А не выдумывал чего-то,
Кормя лишь сплетнями людей».
Читать роман не собирался,
Никита тоже, не хотел,
И «Шишкин лес» стоять остался,
За десять лет лишь, «пожелтел».

Хотя в две тысячи четвёртом,
Роман он всё же обсуждал,
Дал интервью, признавшись в чём-то,
Что журналист не ожидал.

Сказал, читать роман не будет,
Он равнодушен ко всему,
О чём напишут, скажут люди,
Стыдиться нечего ему:

«Умру, пусть ищут компромат,
В архивах пыль столбом поднимут,
Докажут в чём я виноват,
И камень тот в могилу кинут.
Кто был в любовницах моих?
Найдут пусть ту, кто всех моложе,
«Смакуя» баб немолодых,
Кто был Натальи мне дороже.

Что с палачами рядом жил?
А кто не жил, в былые годы?
Я честно Родине служил,
А не кому-нибудь с Ягоды.
Как прежде Родине служу,
Да и с милицией дружу,
Её за «Дядю Стёпу» любят.
Стихи, коль новые сложу,
О нём я снова расскажу,
Как он сегодня, «нужен» людям…

Прервать приходиться поэта,
Ведь людям разве нужно это,
В руках «Метро» у них газета,
В метро, бесплатная, с утра,
А в ней все новости и сплетни,
Узнать могу и посмотреть я.
Что было нового на свете,
И в нашем городе вчера.

В вагон с газетой входят люди,
Узнают было что, и будет,
Кому с Обамой, Путин «вдует»,
Чем лучше Сирии Ирак.

Там есть колонка криминала,
Где о полиции не мало,
Такого сказано порой:
Кто сколько взял и денег «выбил»,
За что и где, гнев граждан вызвал,
И кто из органов был изгнан,
И кто действительно «герой».

Что ж и сегодня «дядистёпинг»
У всех детишек, словно допинг,
Дядя милиционер,
Всем на улице пример.
Правда, он не выше крыши,
Но крышует, коль услышит.
Где откроется ларёк,
Малый бизнес ведь «хорёк».
Он теперь ведь полицейский,
Прежний опыт милицейский,
Словно вызубрил урок.
Он, как был в застое «мусор»,
Знает, кто его продюсер,
И кому нести оброк…

Да, он с милицией, дал маху,
Никто ему не рвал рубаху,
В участок местный не волок,
Ему легко судить о прошлом,
Но людям это, слушать тошно,
Как мирно с овцами жил волк.

И вытирая пот и сопли,
В глаза кого он, предал, смотрит,
Как будто просто пошутил:
Ну, обличал, ну, жизнь испортил,
Да, был не прав, но как не спорьте,
В лоб сам бы пули, не пустил.

Не ведал будто, что творил,
За жизнь раз десять повторил:
«Семь раз со Сталиным встречался,
По пять часов с ним говорил,
Ему стихи свои дарил…»
Хотя не раз и обоссался,

«С ним страшно не было совсем,
Я был ни в чём, не виноватым»,
Как автор гимна СССР,
Лишь верным Сталину солдатом…».

Товарищ Сталин в него верил,
Как могут верить палачам,
Что крепко спят те по ночам,
И то, что им не снится Север.

Кто сел «без права переписки»,
Как будто «в чём был виноват»,
Ведь Михалков, те видел списки,
Писал «служебные записки»,
А после баб тащил в кровать.

Константин Коханов: «Древней нет рода Михалковых, из неизвестных на Руси».

Древней нет рода Михалковых,
Из неизвестных на Руси,
Хотя на поле Куликовом,
Они отечество спасли.

На Чёрном море турок били,
Сражались под Бородино,
Их незаслуженно забыли,
Но воскресило «род» кино.

Род Михалковых «древний» впрямь,
Чтоб жить без тени благородства,
Над всеми видеть превосходство,
И говорить, клеймя безродство,
Как сами «вышли» из дворян.

Считают можно спорить с Богом,
И с ним на равных говорить,
И вытирать об прочих ноги,
На Божьем, кто упал пороге,
Узнав в Аду, что не сгорит.

МихалКовых очень много,
И МиХалковых не счесть,
Им везде у нас дорога,
Куда хочешь, чтоб пролезть.

Михалков Сергей особо,
Выделяется средь них,
Не всех сталинская проба,
Украшала в жизни лик.

Гимн его поют все стоя,
Кто-то путает слова,
Но бояться им не стоит,
Не седеет голова.

Страхи все остались в прошлом,
Больше нечего делить,
Многим Сталин стал хорошим,
Нужен сволочь проредить.

Что их вождь самих не тронет,
В это верится с трудом,
В реках крови, кто не тонет,
Захлебнётся в ней потом.

Михалков Сергей все знают,
Как он Сталина воспел,
Удостоен, как был званий,
При вождях всех преуспел.

Был при Сталине в почёте,
И у всех потом вождей,
За стихи, но было что-то,
Что и Гимна поважней:

Он был чиновником отличным,
Держал писателей в узде,
И зарабатывал прилично,
На чём захочет и везде.

Мог обличать кого угодно,
И публично осудить,
И назвать врагом народа,
На него, кто был сердит.

Женщин многих обнадёжил,
Но имел трёх жён всего,
Без измен лишь с третьей пожил,
Непонятно для чего.

А был ли счастлив, в полной мере?
Конечно, нет, что говорить,
Настанет время, на примере,
Его, других начнут судить.

Раскроют полностью архивы,
Всех поимённо, чтоб назвать,
По чьим доносам гибли лживым,
Те, кто при сталинском режиме,
Могли, что думают, сказать.

Главы из поэмы: «Три Жены и Подруга Гимнюка Гимночистова», М.: САИП, 2016, 320 страниц, с комментарием о нравах сталинской эпохи, с портретами в тексте «героев» сатирической поэмы, доступна для чтения только в РГБ (Москва) и РНБ (Санкт-Петербург)

А.С.Пушкин – К.Ф.Рылееву (черновик, июнь-август 1825 года):

«…Как же ты не видишь, что дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей? Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им. Отселе гордость etc. Не должно русских писателей судить, как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) из тщеславия. Там стихами живут, а у нас граф Хвостов прожился на них. Там есть нечего, так пиши книгу, а у нас есть нечего, служи, да не сочиняй…».
А. С. Пушкин: Собрание сочинений в 10 томах (М., ГИХЛ, 1959-1962, том 9, «Письма 1815–1830», стр.201).

Лучше Александра Пушкина не скажешь, зачем и сейчас стремятся издавать свои книги те, кому на это не жалко своих денег – потому что в основном все сыты, можно не служить тем, кто любит, чтобы им прислуживали, а сочинять для себя, в основном в ящик стола, никому никогда не запрещалось. Но теперь сочинять просто в стол не хочется, как и держать до смерти фигу в кармане, когда есть у кого-то интерес тебя послушать и почитать твои мысли не только в Интернете, а непременно подержать твою книгу в руках. Будь то, твои стихи или воспоминания о днях минувших, или современные зарисовки с натуры. А что касается сочинения стихов, то это дело не простое, этому научиться нельзя, хотя рифмовать слова может почти каждый и пособий для этого достаточно. Есть даже «Обратный словарь русского языка» (М., Издательство «Советская энциклопедия», 1974, 125000 слов), удобный перечень окончаний слов, причём в алфавитном порядке. Если делать нечего и много свободного времени вполне можно подобрать рифму к любому слову, буквально или хотя бы созвучную с ним.
Я мог бы, конечно, подробно рассказать о своих попытках стать поэтом или о том, как долго старался где-нибудь напечатать свои стихотворения, но это мало кого бы заинтересовало. А вот почему на свои поэтические опыты я махнул рукой и до 60-ти лет не думал свести их в поэтический сборник, имеет смысл всё-таки отметить.
К моему счастью, меня однажды пригласил к себе в редакцию литконсультант газеты «Московский комсомолец». Я захватил для разговора с ним не только часть своих стихотворений, но и последний ежегодный поэтический сборник «День поэзии».
Внимательно выслушав критику моих стихотворений в части рифм и содержания, я всё-таки не удержался от вопроса, – чем мои стихотворения хуже большинства напечатанных в сборнике «День поэзии». Ответ литконсультанта просто свалил меня наповал, как очередь из крупнокалиберного пулемёта. «В том-то и дело, – ответил мне этот умудрённый большим жизненным опытом человек, – что они ни чем не хуже, но и не лучше напечатанных в этом сборнике. Будь у Вас хотя бы одно стихотворение, которое мне бы понравилось, я бы и все остальные Ваши напечатал в газете». Разумеется, сочинять стихи, а затем и песни, я не бросил, но больше не заваливал редакции газет и журналов своими стихами. Одно мне стало ясно, что, не ведя активной жизни, без отстаивания своих интересов, без риска для жизни, ничего представляющего для людей интерес, никогда не напишешь. Время было в жизни у меня достаточно, чтобы сыграть в русскую рулетку, не крутя барабан револьвера у своего виска. С 1970 года своими рекогносцировочными экспедициями в тайге, большей частью в одиночку и без оружия, я стал пугать даже местных браконьеров одной только своей улыбкой, убеждая их, что я путешествую один. Почему-то им сразу после моих слов, начинал мерещиться за каждым деревом ствол, направленного в их сторону карабина, кого-то из моих попутчиков, явно неинтеллигентного вида. Да и в Москве даже такие мои сослуживцы, как Шумилис, заместитель командира фронтовой разведки, прихрамывающий после полученного во время войны ранения, однажды мне сказал: «Константин, я бы с тобой в тайгу не пошёл.
- И в разведку бы не взял? – поинтересовался в свою очередь я. – В разведку я тебя бы взял, а в тайгу с тобой бы не пошёл, потому что не смог бы там поднять рюкзак. – Почему же? – удивился я. – А потому, – ответил Шумилис, – что кальсоны пришлось бы каждую ночь менять, а сколько их понабиться мне в тайге, я знаю точно, что не подниму».
Вот только в тайге я начал писать, что-то похожее на стихи, а затем и на песни. А после того, как попал в больницу с давлением в 280 в канун празднования 80-летия Октябрьской революции, то там сразу начал писать воспоминания о своих путешествиях в тайге, которые пришлось прервать в 1986 году. Я писал их с единственной целью, определить, не образовались ли в мозгу пробелы в памяти, после кровоизлияния, к счастью, что из носа и только наружу. Какой либо цели опубликовать свои воспоминания я не ставил, и после выхода из больницы даже не стал их продолжать. В 2006 году я вспомнил, что у меня есть воспоминания о путешествиях в тайге в начале 1970-х годов, которые охватывали романтический период моей жизни. И поэтому решил их включить в виде комментария в подготовленный сборник моих поэтических произведений, под названием «Таёжный дневник и Другие песни», приуроченный к 60-летию автора, небольшой тираж которого был предназначен в качестве подарков моим близким и знакомым.
Стихотворения были почти все отредактированы, а воспоминания, за неимением времени на их обработку, были частично опубликованы в отсканированном виде с оригинала больничной рукописи. Сам же сборник был отредактирован в конце 2007 года, когда Константин Коханов, решил возобновить свои таёжные путешествия.
Появившись в Ванаваре в июне 2008 года, 36-лет спустя, накануне празднования 100-летия падения Тунгусского метеорита, после того, как я раздал местным жителям 20 экземпляров своей книги «Таёжной дневник» с дополнительной надписью на обложке «К столетию падения Тунгусского метеорита», меня стали представлять там везде, как московского писателя. В последующие годы Константин Коханов старался оправдать данное ему в Ванаваре «звание московского писателя». Стоит отметить, что в Интернете Константин Коханов опубликовал более 500 своих стихотворных фельетонов и комментариев к различным статьям, в основном за подписью Konst.Koxanov. Какой либо особой критики моих фельетонов и комментариев в Интернете не было за некоторыми исключениями, со стороны «поэтически одарённых блогеров», до которых не дошло, что фельетоны и комментарии, это не стихотворения в чистом виде, а только выраженные в стихотворной форме мысли. А что касается комментариев, то, как можно назвать стихами то, что было написано за несколько минут, как правило, в виде иронического ответа, а стихотворные фельетоны (опубликованные отдельно от комментариев), в виде политической сатиры.

Напечатанные и отправленные в библиотеки книги Константина Коханова, с краткой аннотацией и кратким списком книг частично представленных в электронном каталоге Российской национальной библиотеки (РНБ):

Книги Константина Парфирьевича Коханова в Российской государственной библиотеке (РГБ):

1. Сборник поэтических сюжетов [Текст] / Константин Коханов. – Москва : САИП, 2015. – 660 с. : ил.; 20 см.; ISBN 978-5-904636-73-9

2. Астаповская голгофа [Текст] / Константин Коханов. – Москва : САИП, 2015-. – 21 см.
Кн. 1. – 2015. – 702, [1] с., [3] л. карта, портр., цв. портр. : портр.

3. Астаповская голгофа [Текст] / Константин Коханов. – Москва : САИП, 2015-. – 21 см.
Кн. 2. – 2015. – с.: 703-1397, [3] л. ил., цв. ил., портр. : ил., портр., цв. Портр

4. Тунгусский метеорит: история поисков / Константин Коханов. – Москва : САИП, 2009-. – 22 см.
т. 1, кн. 1: Т. 1. кн. 1. – 2009. – 1077 с., [60] л. ил., карт., портр., факс. : ил.

5. Таёжный дневник : К 100-летию падения Тунгусского метеорита / Константин Коханов.
- Москва : САИП, 2007 (обл.: 2008). – 348, [24] л. ил., портр. : ил., портр.; 21 см

6. «Игра со Смертью по маленькой», или Л. Н. Толстой, родословная, как зеркало сословных предрассудков : документальный роман / Константин Коханов. – Москва : САИП, 2006-. – 22 см.
кн.5: Генеральная репетиция. – 2006. – 680, [1] с., [11] л. ил., цв. ил., портр., к. : портр

7. Реинкарнация Великого Советского Поэта [Текст] : [стихотворные фельетоны и сюжеты о творчестве и гастролях по России поэта из города Талса (США, штат Оклахома) господина Евгения Евтушенко]. – Москва : САИП, 2015. – 168 с. : ил.; 21 см.

8. Три жены и подруга Гимнюка Гимночистова [Текст] / Константин Коханов (Еремей Алтыбский). – Москва : САИП, 2016. – 249 с. : ил., портр.; 21 см

9. Последняя точка в творчестве Владимира Высоцкого [Текст] / Константин Коханов (Еремей Алтыбский). – Москва : САИП, 2016. – 541 с.; 21 см.

10. Наладка лифтов / В. Г. Ермишкин, И. К. Нелидов, К. П. Коханов. – М. : Стройиздат, 1990. – 301,[2] с. : ил.; 20 см. – (ЖКХ. Б-ка работника жил.-коммун. хоз-ва).; ISBN 5-274-00451-2 : 90 к

11. Наладка лифтов / В. Г. Ермишкин, И. К. Нелидов, К. П. Коханов. – 2-е изд., перераб. и доп. – М. : Стройиздат, 1992. – 319 с. : ил.; 20 см. – (ЖКХ. Библиотека работника жилищно-коммунального хозяйства).; ISBN 5-274-01778-9 : Б. ц.