Ромео (Владимир Воробьёв): никогда более я не испытывал такой страстной, болезненной, всепоглощающей и длительной любви, как с ней – Джульеттой (Татьяной Барамыковой).
Я и сейчас люблю, хотя какой уж из меня любовник, а из неё любовница. Насколько я помню, любовь была главным содержанием нашего путешествия. И главным источником событий. До изнурения.

Барамыкова Татьяна
И Владимир Воробьёв,
Изменять им стала память,
В разговорах про любовь.

Может что-то утаили,
Что со временем простили,
Может, так друг другу мстили,
Вызвать в семьях, чтоб разлад:
Тем, что сдуру разбежались,
В новых семьях держит жалость,
Всё вернули бы назад:

Не такой уже любовник,
И любовница не та,
Размечтались оба словно,
Вновь попали в те места.

Где космическое тело,
Там от взрыва разлетелось,
И найти его хотелось,
И от страсти угореть:
Там без всяких обязательств,
В загсе в паспорте под запись,
Вскрикнув, женщиной смотреть:

Обнимая Воробьёва,
Отдаваясь всей душой,
За одно, – Люблю!!! – лишь слово,
Так ей было хорошо.

Воробьёв лежал довольный,
Отдалась ведь добровольно,
Мог расстаться с ней спокойно,
Как и с женщиной любой:
Но осталась Барамыкова,
Не укрощённой, просто дикая,
И безумной к ней «любовь».

Что было дальше, лишь фантазии,
Осталось только сожалеть,
И лишь задуматься над фразами,
Его потом, чтоб овладеть:

Лез на чердак, чтоб изнасиловать,
И ничего, она простила ведь,
И друзей его просила всех,
Хотя он сволочь – оправдать:
В любовь его, так сильно верила,
Был ей, как муж, но мог как дерево,
Лишь задавить или предать.

О любви, что их расскажешь,
С ними рядом ведь не ляжешь.
Фотографий не покажешь,
Всё сказала Гартвич нам:
Одной фразой, – разбежимся,
На мне незачем жениться,
Чтоб жену не огорчать.

И бросать детей не нужно,
Как с тобой им жить, – учи,
Не твоя нужна мне дружба,
Лишь целуя помолчи:

Постоянно мне не кайся,
До обид не опускайся,
Без конца не признавайся,
Сколько женщин поимел:
Как имел, противно слушать,
И зачем ты лезешь в душу,
Если взял, что захотел.

С его ли опытом огромным,
Есть жена с двумя детьми,
Перед ней смешно быть скромным,
Словно мальчиком вести:

Есть подход к любой девице,
Хлопнет ниже поясницы,
Прижимаясь к ягодицам,
Груди щупать будет лезть:
И шепнёт, целуя ухо,
Отказать ему, что глупо,
Если чувствует, что есть.

Но с Татьяной было проще,
Знал, что с ним, ей хорошо,
И вести с ней можно пошло,
И развязнее ещё:

Ради шутки его новой,
Мог сказать, – купайся голой,
Перед другом быть готовой
Выйти голой из воды:
Женщин не было у друга,
Поступая с ней так грубо,
Этим друга возбудил.

Даже шли, когда к Заимке,
Воробьёв к ней приставал,
Было всё тогда взаимно,
И при всех не целовал.

На тропе он полог вешал,
И как не был в жизни грешен,
Был под ним, там ей утешен,
Не поспешно овладел:
Подошёл бы, если б, кто-то,
Пригласил бы к ним охотно,
Кто бы, что-то, разглядел.

А потом, как на показ,
Каждый раз, с вином, в застольях,
Приставал при всех не раз,
Выражаясь непристойно:

Зачем участникам похода,
Все знать, что требует природа,
О продолженье думать рода
И как им семьи создавать:
Они прославятся решили,
А мы здесь просто согрешили,
И нам на славу наплевать.

И рядом пусть на дне болота,
Ещё кометы тает лёд,
Лежат обломки звездолёта,
И пусть их кто-нибудь найдёт.

А мы земную страсть утешим,
Назло Агды, шаманам, лешим,
И тем, кто с виду сам безгрешен,
Всем командорам КСЭ:
Они все с виду пуритане,
И секс для них Володи с Таней,
Лишь представляется во сне.

И гложет девушек всех зависть,
Пришли искать метеорит,
И с командорами старались,
Лишь о науке говорить:

И только, как не нагибались,
«Случайно», как не обнажались,
Но командоры не сломались,
Как Воробьёв, не «брали» их:
Пугала девушек невинность,
Вся их готовность на взаимность,
Как те, за каждого, «дрались».

Накал научный резко падал,
Трёххвойность стала раздражать,
И ожогистки своим задом,
Вертели тем, кто мог пожать.

Ходить за торфом было нужно,
И с кем-то «вывал» изучать,
Но только в вывала окружность,
Парням не хочется «кончать».

Командор тасует пары,
Молодой, чтоб шёл со старой,
Для которой каждый парень,
Как кобыле жеребец:
А с неопытной девицей.
Мог пойти омолодиться,
С ней, по возрасту, «отец».

Шансов больше у «папаши»,
Чем у баб под тридцать пять,
Нужен девушкам, кто старше,
И умеет их понять.

Дисбаланс помеха страсти,
Реже – всё наоборот,
Могут нравиться и части
Тела – грудь или живот:
Коль умело он обтянут,
И наружу естество,
Тут не выдержит и встанет,
Кедра, сваленного ствол.

Воробьёву не до славы,
Он король в любой ораве,
Все при нём, всегда не правы,
У него всегда успех:
С ним ведь каждая захочет,
Быть над «i» (и), одной из точек,
Ждать для задницы утех.

Он на глазах своей Татьяны,
Ещё не раз раскроет планы,
Готов с кем мох содрать с поляны,
И ей придётся ревновать:
Потом оправдывать придётся,
Зачем при всех над ней смеётся,
При всех к ней лезет целовать.

Её не раз ещё осудит,
В тайге весь женский коллектив,
А Воробьёв, – ему, что будет,
Любить, кто сможет запретить.

Мужчин на женщин всех не хватит,
И на любовь, жаль время тратить,
В маршруты ходят без кроватей,
Спят ночью в спальнике одном:
И в нём друг друга раздевая,
Себя друг другу отдавая,
Не знают делать, что потом.

Бывает семьи создаются,
Спать вместе будут продолжать,
А чаще сразу разойдутся,
В других, чтоб спальниках лежать.

И не с парнями, уже чаще,
С такой же женщиной несчастной,
Любви, искавшей настоящей,
Где ищут все метеорит:
Не так любовь нужна, как слава,
Она, как сладкая отрава,
Мужчин от женщин отстранит.

Но тут Татьяне стало плохо,
Хотя закончился сезон,
И что беременность не похоть,
Случайно даже понял он.

И командор Васильев понял,
Но Воробьёва только обнял,
Лишь о семье сказал, чтоб вспомнил,
И поскорей домой сбежал:
Но про аборт узнали власти,
Что в КСЭ есть «пидорасты»
И что Васильева им жаль:

Ну, портить девушек зачем? -
Его лишь только пожурили,
Лишь потому, что он был «член»,
Тогда компартии в Сибири.

И Воробьёв был коммунист,
И должен был остаться чист.

Любовь слепа, пусть всем известно,
Но без измен, не интересна,
Она без слов, как будто песня,
И только музыка под вальс:
Лишь только в ней изящность стиля,
Её божественная сила,
Но жалко, часто не для Вас.

А Воробьёв хотя был бардом,
Как исполнитель не плохой,
Пел песни в ритме биллиардном,
О жизни в сущности пустой.

Стихи чужие раздражали,
Друзья изящности не ждали,
Хотелось, чтобы лишь поржали.
Его считали парень свой:
Татьяну, слушая вполуха,
Считал у Бунина порнуха,
И Таню в сущности свиньёй.

Но к ней тянулся против воли,
Она позволить всё могла,
И дать, как женщина, всё вдвое,
Как шприца с морфием игла.

С женой такого не бывает,
Хотя она, что делать знает,
Но постоянно забывает,
Что он почувствовал следить:
Лишь о своём заботясь ритме,
Всегда пассивная в соитье,
Лишь может ноги разводить.

Ему с Татьяной жить попроще,
Себя она не бережёт,
За счёт её, стал жить, – не ропщет,
Когда сбежит, подолгу ждёт.

На ней жениться обещает,
Она всегда его прощает,
Накормит, если обнищает,
И благодарности не ждёт:
Ещё, что нужно Воробьёву?
Как можно верить его слову,
Что любит тех, с кем не живёт.

Когда нашёл, с кем будет счастлив,
Решил с Татьяной завязать,
Ведь развестись, хотелось часто,
Но, как жене не знал сказать.

С Татьяной врозь, ещё жить можно,
Но быть учёным очень сложно,
Карьеру сделать невозможно,
Другая женщина нужна,
С женой попробовал, «пробиться»
Уехать, но она боится,
Что ждёт везде её нужда.

Но пусто место не бывает,
Мужчины все наперечёт,
Кто сам от женщин не скрывает
От них что хочет, как и что.

Нашлась с детьми, с карьерным ростом,
С таким, чтоб справиться прохвостом,
Под ней, «как женщина», он просто,
В делах научных «преуспел»
Был с Таней долго в переписке,
Забыл у ней какие «сиськи»,
И понял сам, как потолстел.

Раз десять ездил на Тунгуску,
В ребре Васильева был бес,
Пить водку с девкой на закуску,
Но тот на девку не полез.

Воробьёв в своей стихии,
Как мужик, был в полной силе,
Делать что? – спросил Васильев,
Тот сказал, – дров наломай:
Нет с женой, когда контакта,
Ждать не следует инфаркта,
Напряжение снимай.

Коль в душе любовный трепет,
Тянет к бабе молодой,
Так женись, ты счастье встретил.
И не важно, что седой.

Пусть жена «Олимпиада»,
Как жена, тебе не рада,
Раздражает уже рядом,
В СССР «Она» прошла:
Улетела вместе с «мишкой»,
А твоя, ревнует, слишком,
И в партком лишь, не пошла.

Аспирантка есть Коляда,
Под тебя готова лечь,
И всё сделает, что надо,
Под свечами и без свеч:

Молода, стройна, красива,
«Взять» её, сама просила,
За двоих всё сделать в силах,
И без слов тебя поймёт:
Что захочется исполнит,
Будет что, под старость, вспомнить,
С ней заоблачный полёт.

Наломал Васильев дров,
На работе был не понят,
Все решили не здоров,
Даже с должности прогонят.

Но «Тунгусский заповедник»,
Создал, был в нём проповедник,
И с властями, как посредник,
По науке стал там «зам»:
Конференцией в Болонье,
Был расстроен, думал с болью,
Лишь о том, чего не знал:

Метеорит или комета,
Техногенный аппарат?
Кто узнает точно это,
Что угодно говорят.

Лишь считают точным место,
С Кулика, что всем известно,
Где большой был вывал леса,
Но частично устоял:
По Васильева расчётам,
Взорвалась там всё-же что-то,
Не от смерчей ветровал.

Что сказать мне о науке,
Не погрел на ней я руки,
Постоянно с ней в разлуке,
Редко что-то создавал:
Хотя все мои идеи,
Были те, кто разглядели,
Мог судиться, но не стал.

С кем-то был всегда в конфликте,
Шёл от космоса до лифта,
Гулливером не был Свифта,
Ниже был лишь лилипут:
Прочитал про взрыв Тунгусский,
С любопытством, чисто русским,
Поискать решил рискнуть.

В первой раз не получилось,
Во второй сумел дойти,
Был, хотя в рабочем «чине»,
За «доцента» смог сойти.

Ладно врал бы Хлестаковым,
Я учёным бестолковым,
Из НИИ пришёл какого,
Кандидат каких наук,
Но сказал, что я рабочий,
Сомневался кто-то очень,
Но потом рукой махнул:

Значит просто, кем-то послан,
Только так себя ведут,
Кто приходит в форме после.
Или в штатском подойдут.

Невозможно в СССР,
Без решенья «высших сфер»,
Быть, где хочешь, например,
И чем хочешь заниматься,
Или что-то предпринять,
Чтоб действительно понять.
В чём боятся все признаться

Ничему у нас не верят,
И во всё найдут подвох,
Был по матери евреем,
Бога Сын, а кем был Бог?

Почему-то нет дискуссий,
Промолчат еврей и русский,
Это всё-же не Тунгусский
Феномен, чтоб чушь нести:
Можешь верить и не верить,
Всем открыты в церкви двери,
Где есть очередь крестить.

Есть до пасхи атеисты,
Больше их до Рождества,
Сесть за стол, принять грамм триста,
За все Бога чудеса.

Было что под Ванаварой,
Рассказали мне с гитарой,
По традиции там старой,
Чтоб я знал, что взорвалось:
Прилетело что, откуда,
Для эвенков, чтобы чудо,
Русским выдумать пришлось.

Был и повод усомниться,
Ищут что-то, но не там,
Если Дёмин не боится,
Мне признаться в этом сам:

В БэСэЭ, сказал он честно,
Что «Нетам», ему известно,
Называться будет место,
Ищут, где метеорит:
Энциклопедия готова
И в «третьем выпуске», то слово.
Может, многих, вдохновит.

Дёмин был за командора,
И для женщин идеал,
С ним никто, как я не спорил,
Да и он не ожидал.

Я не знал, кто с кем, там дружит,
Кто кому стал в жизни нужен,
Кто по ком, влюбившись, тужит,
И ухаживать не лез,
Говорил со всеми сразу,
На Стойкович с ними слазил,
Было времени в обрез.

Шёл со мной геолог Мошкин,
В Ванавару и шутил,
Опоздал, что я немножко.
Мало женщин захватил.

Правда всем здесь не до секса,
Только выйти б им из леса,
Ведь рюкзак в два пуда весом,
И парням не сладко с ним,
Не до ласк им на стоянках,
Но не прав был Сашка, так как,
Был не падок на интим.

Но прошло всего лет сорок,
Пишут всё, что нужно скрыть,
О любви, изменах, ссорах.
Что и в старость не забыть.

Перечислены заслуги,
Всё сказали друг о друге,
Как встречались на досуге,
И писали некролог:
Ну, а что в сухом остатке,
Память, с кем лежал в палатке,
Как с женой уже не смог.

Семьдесят первый, всего один год,
Даже не весь, половина вторая,
Шёл я тайгой, свой закончив поход,
Больше в науку, считал, не играя.

Но на седьмое число ноября,
Был приглашён я, по-моему, зря,
В Томск, может в шутку, не всем говоря,
На сбор по Тунгусской проблеме:
Вся на билеты зарплата ушла,
Я полетел, там и «слава» пришла:
Все, как командор – обомлели:

Надо же, шутку, не понял москвич,
И командор испугался,
Словно на голову рухнул кирпич,
И рядом другой обосрался:

Может Лаврентьев, направил его,
Выяснить средства пошли на чего,
Если в отчётах, опять ничего,
Общеизвестные факты:
Вертелся Васильев у ног словно уж,
Как-будто, я как, представитель спецслужб,
Мог довести до инфаркта.

Боялся студентам он фильм показать,
Про взрыв где-то атомной бомбы,
А фильм этот сняли, что делать, чтоб знать,
Гражданским «бойцам» обороны.

Правда Васильев узнал кое-что,
Что там, после взрыва, произошло,
Но не до всех, это сразу дошло,
Что в эпицентре деревьев,
Не пострадала от взрыва листва,
Паром покрылась, осталась жива,
Снова Казанцев в доверье.

Тут было кому, отчего просветлеть,
Как первому их, (там в углу), командору,
Плеханов решил на меня посмотреть,
Спросить, – отношусь, как я к этому вздору:

Ответил, – что просто, – ошеломлён!
Мне показалось Плеханов смущён,
Мог не понять, чем я был возмущён,
Стакан допивая портвейна,
Я понял «структуру» всего «КаСэЭ»,
Что есть командоры и прочее все,
В костре, им согреться, поленья.

И только, как это, я всё осознал,
Мне стало действительно скучно,
Как будто мне кто-то, напившись сказал,
Всю правду о «братстве» научном:

Как всем прославиться хотелось,
Да так, чтоб слава разлетелась,
Как их Космическое тело,
С трёхкратным взрывом над Землёй:
Но тот, кто станет академиком,
Со мной запутался в полемике
С портвейна, словно развезло.

Кто он Васильев и Плеханов,
Из них, кто что-нибудь найдёт?
А вдруг какой-нибудь Коханов.
В тайге тропу их перейдёт:

Пройдёт уже другим маршрутом,
А может спрыгнет с парашютом,
О взрыве атомном так шутит,
Как будто сбросил бомбу сам:
Плеханов спрашивал елейно,
Вдруг он расколется с портвейна,
«Кто в Томск с Москвы, его послал.

На праздник в Томск с Москвы не едут,
Отметить дату Октября,
А только что-нибудь «разведать»,
Или кого-нибудь забрать.

И вольнодумцы приуныли,
Портвейн без тостов даже пили,
Все песни нужные забыли,
Какие в праздник нужно петь:
Коханов понял, праздник портит,
Хотя и выпить был не против,
Решил на первый рейс успеть.

Не стал прощаться, просто вышел,
Пошёл пешком в аэропорт,
Он был на празднике том лишним,
Среди «святых», как будто Чёрт.

Был в Томске он, чуть больше дня,
Но понял Слава холодна,
И не для всех – она одна,
Большой компании не терпит:
Поссорит только на всю жизнь,
И зря за ней ты побежишь,
И дышишь в спину ей до смерти.

Забудут подвиги все их,
И бестолковые маршруты,
Лишь песни будут веселить,
Потомков в горькие минуты:

Лишь только в женских дневниках,
Не разберутся все никак:
И с Барамыковой быть как,
И Воробьёва, кто осудит:
Ромео и Джульетта ведь,
Их повесть пусть – любовный бред,
Похожей, точно, что не будет.

10 мая 2023 года

Проблемой Тунгусского метеорита я, Константин Коханов, заинтересовался, находясь в армии в 1968 году, и после окончания службы, на следующий год в 1970 году, решил поехать посмотреть предполагаемое место его взрыва в атмосфере, и возможно не метеорита, а по версии писателя-фантаста Александра Казанцева, марсианского атомного космического корабля.

К тому же подробно, как добраться до Заимки Леонида Кулика (первый «учёный», который занимался поиском Тунгусского метеорита с 1927 по 1939 год), написал в своей книге «Тропой Кулика» (М., 1968) геолог Борис Вронский.

Этой книгой, как «путеводителем» и пользовался Константин Коханов в 1970 году, и продолжил пользоваться им в 1971 году, пока не подошёл к описанному геологом небольшому озеру, которое он перешёл вброд, а Константин Коханов не смог нащупать в нём дна, и с тех пор к этой книге больше никогда не относился серьёзно.

Что было точно указано в книге у Бориса Вронского, это только место, где «Тропа Кулика» пересекала русло реки Чамбы. В 1970 году Константину Коханову пришлось до минимума сократить туристическое снаряжение, так как рюкзак со всем, что было необходимо весил почти 40 килограмм, и пришлось отказаться не только от палатки, но даже от топора.

Куски клеёнки, полиэтиленовой плёнки и марли заменили палатку, но спальный мешок всё-таки, он не брать, не рискнул. Перетряхивая дома туристическое снаряжение, вплоть до карманов одежды, в итоге Константин Коханов вытащил из куртки паспорт и забыл его дома. О паспорте он вспомнил, когда подъезжал на поезде к Красноярску и хорошо, что ещё тогда авиабилеты продавали без предъявления паспорта, но его отсутствие могло создать проблемы, в самой Ванаваре, если бы он стал расспрашивать местных жителей, где у села начинается «Тропа Кулика», и кто-нибудь из них сообщил бы в милицию, чтобы там узнали, о целях его пребывания в этих глухих, но ещё в то время не заповедных, местах.

Поэтому Константину Коханову пришлось идти берегами рек Подкаменной Тунгуски и Чамбы около 70 км до описанной Борисом Вронским в его книге «переправы» через Чамбу, чтобы уже точно выйти на «Тропу Кулика».

Нужно сказать, что Константин Коханов не только переоценил свои физические возможности, но даже не подумал, что в начале июня перейти реку вброд будет нельзя, а переплывать реку с рюкзаком было просто глупо, потому что продуктов оставалось всего на три дня, а для того, чтобы только посмотреть на «мемориальное дерево КСЭ» и на гроб шамана, который был установлен на столбах из спиленных на высоте около трёх метров лиственниц, надо было быть полным идиотом.

На этом «Тунгусско-Чамбинская Экспедиция (ТЧЭ-1), как Константин Коханов, громко назвал свой неудачный туристический поход и закончилась, и, если бы тем же путём оттуда вернулся в Ванавару, то, скорее всего, в эти места, он никогда бы больше в жизни не поехал.

Вероятно, только для того, чтобы «увековечить» свой «подвиг», Константин Коханов, вырезал, на оставшейся стоять вертикально части ствола лиственницы, переломленной и расщеплённой молнией, свою фамилию, название экспедиции, город Москву, откуда приехал и дату своего там пребывания – 17 июня 1970 года.

Но Константин Коханов, всё-таки решил, хотя бы раз в жизни действительно пойти на риск и вернуться в Ванавару напрямую, через тайгу, хотя там «Тропа Кулика» ещё не имела явно выраженного характера и на некоторых участках была под снегом, на котором лишь проглядывались следы от зимника (от зимней охотничьей дороги).
Шёл по тайге целый день и решил идти дальше, в сумерках, пока окончательно не стемнеет, но к большому удивлению Константина Коханова, ночь так и не наступила и начался рассвет. Но, что это была белая ночь, он всё-таки догадался, и теперь уже мог идти дальше и ориентироваться по затёсам.

Ближе к Ванаваре стали попадаться вырубки и тропа уже начала выглядеть, как настоящая дорога со следами автомобильных шин. Когда Константин Коханов пришёл в Ванавару, он уже знал, что обязательно в 1971 году вернётся на Чамбу, но только не в начале, а в конце лета…

До 1972 года Константин Коханов для поиска вероятного места падения Тунгусского метеорита, прилетал в Ванавару, но в тот год, после окончания предпринятой им экспедиции в верховья Верхней Лакуры, один «товарищ» из Иркутска, уговорил его спуститься с ним в лодке по реке Большая Ерёма, от её верховий до Нижней Тунгуски («Угрюм-реки»).

Договариваться с пожарниками, чтобы его «с товарищем из Иркутска», забросили на вертолёте на Большую Ерёму пришлось, тогда самому Константину Коханову, который поверил «майору авиации предпенсионного возраста», что он хорошо изучил предстоящий маршрут, представлял его длительность и сколько нужно взять с собой продуктов, поверив ему на слово, что он хорошо подготовился, и лишь только одному ему плыть тогда было страшновато.

Как оказалось, потом, плыть ему одному было «не страшновато» последние 80 километров, а Константину Коханову, который в бывшем и нежилом посёлке Усть-Чайка, откуда они должны были улететь на АН2 в Киренск «по планам товарища из Иркутска», после разговора по душам, вышел к селу Ерёма на Угрюм-реке, только на четвёртые сутки, разбив в кровь ноги, в сапогах 45-го размера, которые он использовал в качестве сменной обуви, для своих туристических ботинок 41-го размера, забытых им на одной из стоянок.

С 1973 года до 1986 года все остальные экспедиции Константина Коханова начинались в селе Ерёма Иркутской области, сначала на вёслах против течения вверх по большой Ерёма до устья реки Алтыб, а с 1982 года по 1986 год, на моторной лодке «Романтика-2» с подвесным мотором «Ветерок-8» от города Усть-Кут, по пяти рекам (Лене, с перевозкой лодки на машине до Нижней Тунгуски, затем по ней до Большой Ерёмы и дальше по Алтыбу, и в конце пути уже по Левому Алтыбу).

После перестройки и развала Советского Союза, достигнув пенсионного возраста, Константин Коханов возобновил свои экспедиции только в 2008 году, после сотой годовщины, со дня падения Тунгусского метеорита, и снова с Ванавары, правда в основном уже на реке Чуне (в верховьях рек Северная и Южная Чуня и на их притоках).

В 2010 году у Константина Коханова была 13-я экспедиция, когда он уже внёс существенные коррективы в поиске предполагаемых мест падения Тунгусского метеорита, к которому его подтолкнула статья в журнале «Вселенная, Пространство, Время» (№4/59, 2009, стр.16), где была опубликована статья «Следы космической бомбардировки» марсианской поверхности».

Самое интересное было в том, что траектория упавшего на Марс метеорита была с юго-востока на северо-запад и наклонена к поверхности под сравнительно небольшим углом и оказалась похожей на одну из расчётных траекторий падения Тунгусского метеорита.

На фотографии опубликованной в журнале было видно, как происходило падение метеорита, диаметром приблизительно 200 метров, после того как он распался на множество обломков в марсианской атмосфере и что самые крупные обломки метеорита образовали три больших кратера, один из которых имел диаметр около километра.

При этом около сотни мелких обломков, которые достигли поверхности Марса раньше крупных, образовали цепочки из множества небольших кратеров.

В показаниях очевидцев падения Тунгусского метеорита было отмечено, что было три мощных взрыва, с содроганием почвы, как при землетрясении, не говоря уже о нескольких десятков более слабых взрывов, как после артиллерийской стрельбы.

Вот тогда, на космических снимках в начале 2009 года, привлекли его внимание, озёра Амут и Восточный Амут, но третьего озера, напоминающего воронку, он, «поблизости» от них, тогда ни на карте, ни на космических снимках, не обнаружил.

Было, правда было, какое-то неясное природное образование восточнее Восточного Амута, но детально изучить его тогда так и не удалось. Пришлось довольствоваться двумя озерами Амут и Восточный Амут, а там уж и определиться с третьим местом, возможно связанного с падением Тунгусского метеорита.

Но в 2009 году Константину Коханову удалось обследовать только окрестности озеро Амут (обошёл вокруг), а посещение озера Восточный Амут пришлось перенести на 2010 год. Сказывался возраст, и потеря навыков ориентироваться в пространстве при помощи компаса. К сожалению, и проводник плохо знал те заповедные места, и ему приходилось полагаться только на собственные силы.

С другой стороны, это был тот неоценимый опыт, который позволил ему в 2010 году совершить одиночное путешествие из Ванавары на Чамбу, по тому, во что превратилась на этом участке «Тропа Кулика» и продолжить изучение Восточного Амута, без его поисков по компасу, как в 2009 году озера Амут, а уже купив спутниковый навигатор «Магеллан-500» и американский эхолот, для измерения глубины озёр.

Учитывая, что в 2008 и 2009 году дирекция заповедника «Тунгусский» (был образован в предполагаемом месте падения «Тунгусского метеорита»), не препятствовала «экспедициям» Константина Коханова и даже помогала, предоставляя проводников, но к его удивлению в 2010 году, наотрез отказалась пойти ему навстречу, в просьбе произвести измерение глубины озера Чеко (измерялось и советскими исследователями ещё в 1960-х годах и даже итальянскими учёными, считавшими это озеро, глубиной более 50 метров, местом падения Тунгусского метеорита), сославшись на отсутствие свободных проводников.

Разумеется, и одного его туда, хотя он просил, не пустили, и Константин Коханов, у которого больше недели оставалось до полёта на вертолёте в посёлок «Стрелка Чуни», решил проверить, как работает спутниковый навигатор «Магеллан-500» на «Тропе Кулика» на участке от Ванавары до кордона «Выезд», на месте бывшей переправы (или брода) на перекате через Чамбу.

О том, как проходил этот «поход на Чамбу», причём в два этапа, ввиду того, что с первого раза, 21 мая 2010 года, когда ночью выпал снег и погода напоминала зиму, он так на «Тропу Кулика» и не вышел, потому что её уже не было, но зато вместо неё на Чамбу была проложена дорога, о чём Константин Коханов не сразу догадался, а когда понял, то тогда просто переночевал в тайге и вернулся в Ванавару.

Учитывая, что всё снаряжение его экспедиции находилось в упакованном виде ещё в Москве в аэропорту Домодедово, тогда в камере хранения Ванаварского аэропорта, Константин Коханов купил перед первым походом на Чамбу, дешёвую китайскую палатку, а перед вторым походом отдал хозяину дома, в котором остановился для проживания, купленную для первого похода тушёнку, в которой вместо мяса, была его имитация из сои, и купил вместо неё настоявшую тушёнку и на всякий случай, дополнительно к ней ещё один туристический костюм, в качестве сменной одежды и четыре баллончика с сжиженным газом, для походной горелки.

Рюкзак при этом стал тяжелее, под тридцать килограмм, и несмотря на то, что идти через два дня к Чамбе Константину Коханову пришлось по дороге, рюкзак пришлось нести в сильно согнутом состоянии, и сравнивать себя с Сизифом, который каждый день катал камень в гору, а он, в отличии от него, когда спотыкался, постоянно падал, и пришёл к Чамбе только на четвёртый день.

Но самое интересное было в том, в принципе, совсем не нужном ему походе на Чамбу, лишь обнаруженная там Константином Кохановым, чудом сохранившаяся на стволе засохшей от удара молнии лиственницы надпись, вырезанная им в 1970 году. Действительно прав был Михаил Булгаков, когда сказал, что «рукописи не говорят», даже сделанные на сухом дереве, где ещё сохранились следы, от бывших там таёжных пожаров.

А теперь Константин Коханов расскажет подробнее, как всё было на самом деле, причём в стихотворном виде:

Год две тысячи десятый,
Не дают проводника,
Ждёт лишь «Мишка Косолапый»,
Что сваляю дурака.

И один попрусь я к Чамбе,
Тридцать восемь не был лет,
Ну, а тут ещё ночами,
Себя не чем обогреть.

Как ни как, впервые в мае,
Начинаю свой поход,
Где тропа не понимаю,
Через мари и в обход:

Только вырубки повсюду,
Пни от прежней той тайги,
Разве думал, что забуду,
Всех, кто мне не помогли,

Кто завидовал мне сдуру,
Не как все, что я один,
Не в ту сторону, что «дую»,
Как советский гражданин.

И теперь, как не российский,
Рассуждаю диссидент,
Что в тайге не больше риска,
Как и в городе везде.

Шанс попасть есть под машину,
Даже рухнуть может дом,
Нож воткнут в подъезде в спину,
И накроет с крыши льдом…

Я же в жизни не обидчив,
«Посылаем» был не раз,
И «послал» всех, как обычно,
В Сочи в жопу, на Кавказ.

Снег с утра сегодня выпал,
Зимний был вокруг пейзаж,
Не поел, чай с Жорой выпил,
Его слушал «инструктаж».

Жора сам на Чамбе не был,
В те места он не ходил
И в тайге всегда шёл следом,
Он за кем-то позади.

Знал одно с тайгой не шутят,
Карабин всегда берут,
Без него ни дня в маршруте,
Но патроны берегут:

Для медведя или волка,
Мне же с ними, что делить,
Их пугать зачем двустволка,
Только может навредить.

Удивляются медведи,
Волки тоже не поймут,
Кто по их шагает следу,
В никуда и почему?

Знал в тринадцатом походе,
Что-то может помешать,
Правда там, где люди ходят,
Лишь когда им разрешат.

Мне сказали егерь занят,
Тот, которого я знал,
Кто медведя лишь завалит,
Обойдёт любой завал.

Я же был уже на Чеко,
Даже мимо проплывал,
Но меня за человека,
Вновь никто не принимал:

Есть инструкция сказали,
Исключений никаких,
Мы тебя сюда не звали,
И в Москву свою катись.

В жизни всякое бывало,
Только я не отступал,
И теченья против плавал,
И ему не уступал.

Переворачивалась лодка,
Налетев на валуны,
На порогах при проводке,
Где три метра глубины,

Где кипят водовороты.
И затягивают вглубь,
Тех, кто там теченья против,
Вздумал плыть или «нырнуть».

Только я сижу не в лодке,
А пешком к реке плетусь,
На какой не знаю ходке,
Упаду или загнусь.

С каждой ходкой путь короче,
Время отдыха длинней,
Но по-прежнему не хочешь,
Лишь сочувствия людей.

Добирался раньше за день,
Ночевать, чтоб у реки,
Не как те, за мной, кто сзади,
Шли, как ходят старики.

Как те томские студенты,
Словно в семьдесят втором,
Их не знали, куда деть там,
Дали мне, шли вчетвером:

Парня два, одна девица,
Та, что ходят налегке,
Сесть на шею не боится,
Всё в чужом есть рюкзаке:

Что ей взято на Заимку,
Парни, сдуру понесли,
Стали падать из-за «Зинки»,
И пришлось мне их спасти.

Почти все понёс их вещи,
Страшно вспомнить, как донёс,
Был спокоен только внешне,
Но в пути, оброс, как ёж:

Чтобы так росла щетина,
Как такую вызвать злость?
Чтоб от женщины мужчине,
Только плакать не пришлось.

Передал студентов Джону,
Он туда сам прилетел,
Думал он послал их в жопу,
Ну, а может лишь хотел.

Свои выгрузил продукты,
Положил к нему в лабаз,
До реки дошёл за сутки.
Не за двое в этот раз.

От реки шёл тоже сутки,
А не двое до села,
Там, кто я? – ответил шуткой,
У меня, что здесь дела,

Что московский, я начальник,
Моя «партия» в пути,
И в тайге был не случайно,
Место встать, где ей найти.

Что я был, как «бич» небритый,
Измождённый, даже злой,
И безбожно, врал открыто,
Не смеялись надо мной.

Был воспринят я серьёзно,
Как и «партия» моя,
Признаваться было поздно,
Что никто по сути я…

Что идти мне до Лакуры,
Предстояло, я молчал,
И по ней и дальше сдуру,
Вновь туда, где ночевал…

Было всё тогда, как в прошлом,
Сам себя я наказал,
Что всё было, было тошно,
Даже то, что будет знал.

Мой рюкзак был неподъёмным,
Лёжа в лямки должен лезть,
На колени встать и помнить,
Чтобы встать, как нужно сесть,

На что после опереться,
И согнувшись пополам,
В день четвёртый припереться,
Не к реке, а к избам там.

Что охотников там база,
Не рассчитывал, что есть,
И к реке пошёл не сразу,
Отдохнуть сел под навес.

Обошёл потом строенья,
В избу главную вошёл,
Но, где люди объясненья,
Только сразу не нашёл.

Было ясно, что не с неба,
В сенцах брошено на стол,
Три буханки белых хлеба,
Банок пять тушёнки, соль,

Сахар, чай и банка кофе
Масло, кетчуп, майонез,
И отдельно был картофель,
Не проросший ещё весь.

Шмель в стекло в окошке бился,
Стало жаль, решил помочь,
Я за банкой наклонился,
Резко встал и «рухнул в ночь».

Сколько я лежал не знаю,
Но очнулся на полу,
Шмель от страха видно замер,
Сам где был я не пойму.

Шмель опять стал биться в раме,
Банку взял, где я упал,
И накрыл его, чтоб прямо,
Шмель, взлетев в неё попал.

Залетел шмель в банку вскоре,
Я отнёс её за дверь,
Чуть встряхнул и шмель на воле,
И забыл меня теперь.

Сам же я, взглянул на небо,
Видно всё же, есть Господь,
У Него сегодня не был,
Но себя смог побороть.

Сделал что-то бескорыстно,
Пусть смешно, шмелю помог,
Умереть мог атеистом,
Тем, кому не нужен Бог.

Лишь увидел, всё как будет,
Просто, вдруг и ничего,
Нет тебя, никто не судит,
Не светло и ни черно.

Слава Богу, дал подумать,
Каждый в жизни, миг ценить,
Не казаться самым умным,
И себя сам исцелить.

Мысли путались и меркли,
Прояснилось небо вдруг,
Жизнь, как будто после смерти,
Вся такая же вокруг.

Рядом молнии сверкали,
Правда редко били вниз.
Больше по горизонтали,
Там, где тучи разбрелись.

Что-то вдруг меня кольнуло,
Я почувствовал спиной,
Как направленное дуло
Карабина, взгляд немой.

Я охотника увидел,
Жался пёс к его ноге,
Будто я возник, как идол,
После молнии в огне.

Посмотрел на них с улыбкой,
Знать бы им, что я воскрес,
И весь путь, к ним был попыткой.
Прикоснуться до небес.

Я спросил его, – когда же,
Он сюда и с кем приплыл?
Он ответил, – утром, даже,
Чай с друзьями, здесь не пил:

Сразу стали, ставить сети,
И поставив, проверять,
Что поймали на рассвете,
Посолив, заготовлять.

Прямо в лодках, там на Чамбе,
Ещё двое рыбаков,
Чистят рыбу, солят в чанах,
Щук, кульбанов и сигов.

Что смотреть, как рыбу чистят?
К ним пошёл «смотреть» улов,
Узнавать, в какие числа,
Плыть назад, кто был готов:

На пять дней – один приехал,
На два дня – рыбак второй:
И дурак, не стал бы «пехом»,
Возвращаться, как «герой».

Быстро мы договорились,
Что меня он подвезёт,
А два дня мне пригодились,
До кордона на поход.

В прошлый год, на том кордоне,
Ночевал с проводником,
Расспросил его о доме,
Он не знал, построил кто.

Он и дерева не видел,
Там в отметках КСЭ,
И не знал, когда срубили,
И сейчас не помнят все.

Сорок лет прошло с той даты,
Когда был здесь в первый раз,
Там, где в брод на перекате,
Я полез, как водолаз.

Сделал шаг, вода по плечи,
Шаг второй, в ней с головой,
Переплыть, не стало б легче,
Дважды, чтоб пойти «домой».

Рядом дерево стояло,
Одинокое лишь там,
В него молния попала
Разломила пополам,

Место слома, расщепило…
Из кармана вынул нож,
И терпения хватило,
Вырезать, что невтерпёж:

Дату, сам кто, и откуда,
Из какого-то ТЧЭ,
Чтоб сказать, ещё здесь буду
Неизвестно лишь зачем.

Я на память сделал фото,
Пригодится, может, знал…
Что та надпись для кого-то,
Тот, кто видел, мне сказал:

«Мало ли, в тайге, кто ходит,
Отмечая свой приход…»,
Но никто не отмечает,
Где закончился поход.

Для себя я надпись сделал,
Честно всё же признаюсь,
Не таким ещё был смелым,
Чтоб сказать, чего боюсь.

Путь назад не знал, как выбрать,
Берегами снова рек,
По тайге, где троп не видно,
И блуждает человек?

По тайге был путь короче,
Раза в два, но риск велик,
Думал день, ещё полночи,
И себя смог вдохновить…

По тайге я шёл впервые,
По тропе и зимнику,
Где три линии кривые,
Ещё были на снегу.

От саней и ног звериных,
Где затёсов даже нет,
Лишь рюкзак стучал мне в спину,
А не лапою медведь.

Когда вышел к Ванаваре,
Уже знал, что я вернусь,
И что хуже не бывает,
И тайги, я не боюсь…

И теперь я шёл к кордону,
Правый берег осмотреть,
Сделать фото того дома,
Где тропа пока что есть.

Постоял я, не без грусти,
Там, где был, тот перекат,
Но у брода было пусто,
Вроде также, но не так,

Где здесь дерево стояло? -
Не осталось даже пня,
Там, где жизнь пошла сначала,
Будто не было меня.

И тайга, как будто дальше,
Молодых деревьях ряд,
А за ними ствол постарше,
Будто спрятать норовят.

Подошёл к деревьям ближе,
И сухой ствол осмотрел,
Начал с верха, а пониже,
Свою надпись разглядел.

Моя надпись почернела,
Разве «рукопись» сгорит,
Воланд прав, его ведь дело,
Нам лишь правду говорить.

Сколько было здесь народа,
Кто прославится хотел?
В прошлый век, с восьмого года,
Смерч, где только пролетел.

Кто-то «Дьявола» в нём видел,
И попал соринкой в глаз…
«Воланд» это, всё предвидел,
И шутил со мной не раз.

Сдвинул речку даже вправо,
И пожар не допустил:
«Дежавю!», – Булгаков, браво,
Видно Бог тебя простил.

К рыбакам шесть километров,
Предстояло мне идти,
Я их просто не заметил,
Путь мой «Воланд» сократил.

Утром, день, предвидя жаркий,
К перекату вновь пошёл,
Взял с собою йодный маркер,
Сделать надпись там ещё.

Мог бы вырезать, конечно,
Но зачем смешить людей,
Есть одна уже навечно,
А другой отмечу день.

Снимок сделан был на память,
Показать, что я не вру,
Чтоб мне памятник не ставить,
Где-нибудь, когда умру.

На стволе зачистил место,
И о прошлом не грустя,
Написал там с датой честно,
Только «Сорок лет спустя».

Шёл назад, довольно долго,
Всю дорогу вспоминал,
С кем расстался добровольно,
И меня, кто предавал.

Просто, где-то воздержавшись,
Не поднявши руку «За»,
Или водкой обожравшись,
Врал, и хуже был козла.

Так два дня, там пролетело,
Я все новости узнал,
За три года, кто, что делал,
Кто, как пил и завязал.

С рыбаком плыл в Ванавару,
Слушал исповедь его,
До села довёз он даром,
Непонятно отчего.

Я достал тогда пять тысяч,
Меньше я не предлагал,
Всем, кто нагло мне не «тычил»,
И там чем-то помогал.

Взять рыбак, хотел купюру,
Даже руку протянул:
Ну, подвёз, пусть платит сдуру, -
Лишь подумал и вернул…

Полетел потом на Стрелку,
Был на Чуню вертолёт,
Лишь на груз свой, помню, сел как,
А не сам туда полёт.

Вертолёт был перегружен,
Думал даже не взлетит,
Ждали там, и я был нужен,
Мог все знали, заплатить…

Год две тысячи десятый,
Я наверно, просто спятил,
Повторяя жизнь свою,
Не во сне, а наяву,
Хотя это – «Дежавю»,
Всё, что в памяти не спрятал.

05.05.2021

Аэропорт Ванавары

Хорошо, что ещё в начале 1970-х годов не нужно было предъявлять паспорт, не только при покупке билетов, на также его показывать при посадке на поезд или на самолёт на местных авиалиниях. Поэтому далее, делая пересадку с самолёта Ил14 в Кежме, на Ан2, я благополучно долетел до Ванавары. В самой же Ванаваре, после того, как я отправил телеграммы своим друзьям о своём благополучном прибытии в этот населенный пункт, я на всякий случай, в какие либо контакты, со взрослым населением там, без крайней необходимости, не вступал и на ночлег присмотрел себе место на берегу Подкаменной Тунгуски. Очерк о моём пребывании тогда в Ванаваре, мной был опубликован в Интернете только 2012 году, а дневник 1970 года, вообще, ещё полностью не публиковался. Думаю, что этот маленький очерк и стихотворный к нему комментарий, кого-нибудь может ещё заинтересовать:

«1970 год. Берег Подкаменной Тунгуски, непосредственно под посёлком Ванавара. Ночь. На кусок клеёнки брошён спальный мешок. Над костром в котелке вот-вот закипит вода. Тишина, и самое главное, комары не очень донимают.
В первый день в Ванаваре, я ограничился посещением почты и отправленными телеграммами о прибытии.
На завтра в планах было, пройти вниз по правому берегу реки 25 километров до устья реки Чамбы. От расспросов о «Тропе Кулика», где она начинается у Ванавары, я решил воздержаться, так как не хотелось привлекать к себе внимания по простой причине – забыл дома паспорт.
Всё это произошло из-за моего товарища, который не мог поверить, что я когда-нибудь решусь отправиться в одиночное путешествие, и попросил, хотя бы показать железнодорожный билет до Красноярска, чтобы убедиться, что я действительно еду туда, а не в деревню в Орловской области. Билет лежал в паспорте. Я достал его из кармана, вынул из него билет, а сам паспорт положил на стол. Товарищ проверил, что билет, действительно до Красноярска и вернул его мне. Билет я положил в карман, а паспорт так и остался лежать на столе. О нём я вспомнил, когда поезд уже подходил к Красноярску. Хорошо, что ещё тогда не требовали паспорт при покупке авиабилетов, так, что билет на ИЛ-14 до Кежмы, а затем на АН-2 до Ванавары, я купил без всяких проблем.
Проблемы могли возникнуть, только во время разговоров с местными жителями о целях моего путешествия, у которых также могли возникнуть вопросы и ко мне, – кто я и с какой целью прибыл в их края. Не трудно было догадаться, что в итоге, первый же милиционер мог потребовать показать ему, мои документы. Скорее всего, на этом, моё путешествие в этих местах, и было бы закончено. Но, я, показывая всем своим видом, что в этих местах, не новичок, а, по крайней мере, начальник какой-то экспедиции, вызывал только любопытство, что я тут собираюсь искать.
Не зная никого в Ванаваре, я выбрал для ночлега берег реки, – ещё днём облюбовав себе место невдалеке от конца улицы Кулика, которая заканчивалась в метрах пятидесяти от реки Подкаменная Тунгуска.
Освещённая призрачным лунным светом поверхность реки, вдалеке, вверх по течению, сливалась с берегами, и казалось, что уже ни чьё вмешательство не может ничего изменить в этой нерукотворной картине.
Но тут, именно там вдалеке, показалась, сначала медленно перемещающаяся на поверхности реки точка, и мне не трудно было догадаться, что это лодка. А, когда до меня стал доноситься сначала еле слышный, но характерный для двухтактного двигателя звук, что она, к тому же, с подвесным мотором.
Почему-то мне показалось, что лодка направляется именно к моему, горевшему на берегу костру. Так оно и оказалось и когда, сидевший в лодке человек заглушил мотор, и деревянная лодка ткнулась носом, напротив меня в берег и я сразу же отрезал от буханки хлеба ещё одну четвертушку, и сделал ещё один большой бутерброд с колбасой.
Балансируя в лодке, на берег сбежал человек и, подойдя ко мне, даже не поздоровавшись, сразу же ошарашил меня своими словами, произнесёнными с сильно заметным эвенкийским акцентом:

– Я уже километра за два, отсюда, увидел, что у костра сидит русский и кипятит чай!

Протягивая этому странному человеку бутерброд, который он взял, также, не выражая ни чем своей благодарности, я сразу же выразил своё недоумение его осведомлённостью о своей персоне:

– Понимаю, что можно догадаться, что у горящего костра сидит человек и даже то, что он кипятит чай, но как за два километра, можно определить его национальность?

Это так просто, – сказал незнакомец, снимая котелок, висящий над костром, и после небольшой паузы продолжая вводить в меня в курс местной магии, – потому, что эвенк, когда кипятит воду, ставит котелок на угли, вот так!

Я насыпал в котелок, в котором уже закипел вода, цейлонский чай и переставил его с углей на землю.

– Русский же, – продолжал говорить незнакомец, – подвешивает котелок или чайник над костром и его хорошо видно, за много километров.

– Как всё просто, – с удивлением отметил я, и предложил ему вместе со мной почаёвничать.

Незнакомец отказался и, захватив с собой, взятый у меня бутерброд, забрался в лодку, оттолкнулся веслом от берега, и быстро запустив мотор, поплыл дальше, неизвестно куда, вниз по течению реки.

Я пил чай, смотрел ему вслед, пока очертания его лодки не исчезли в призрачном, с зеленоватым отливом, лунном свете, словно струящемся по зеркальной поверхности реки, и с улыбкой подумал, как сильно отличаются русские от эвенков. И особенно тем, как сидя в одиночестве, на берегу одной и той же таёжной реки, они «кипятят чай»».

Комментарий:

Пройдя пешком, берегами двух рек, Подкаменной Тунгуски и Чамбы, до места, где «Тропа Кулика, упиралась в Чамбу, до так называемой переправы через неё, я понял, что перейти её вброд будет невозможно и поэтому решил возвращаться в Ванавару. Вопрос был только как, снова берегами этих рек идти назад около 70 километров, или по тайге, по «Тропе Кулика», путь по которой был в два раза короче. Учитывая, что по тайге, да и просто по лесу, я ещё не ходил на такие расстояния, то был большой риск, на подобии игры в «русскую рулетку», причём наедине, без театрального эффекта, и крутить барабан нагана, без одного патрона, а не с одним, как-то не хотелось, но пришлось. В качестве прощальной записки, на расщепленном молнией стволе лиственницы, вырезал ножом на память дату своего опрометчивого решения (17.06.1970) и название своей «экспедиции» ТЧЭ-1 («Тунгуско-Чамбинская Экспедиция»).

Оказавшись снова в Ванаваре, пошёл через посёлок по деревянным тротуарам, снова на берег Подкаменной Тунгуски, переночевал и на следующий день вылетел на АН2 в Кежму, и оттуда на Ил14 – в Красноярск, даже не сомневаясь, что в 1971 году, снова вернусь в эти места. На берегу Подкаменной Тунгуски, я набросал первые строки песни «О деревянных тротуарах», дома её закончил, потом в течение десяти лет периодически правил текст, да и приведённый ниже, возможно, то же неокончательный вариант:

Деревянных тротуаров, скрип как шёпот,
То ли сказок, былей старых, то ли ропот,
Спят собаки, ноль вниманья на прохожих,
И на досок заклинанья, там, похоже…

Тротуары мостовые, сколько лет вам,
Не одних же, здесь простых вы, знали смертных,
Кто ходил по вам, задумчив и рассеян,
Вы расскажите, но лучше о себе нам…

Я иду по Ванаваре, в этот вечер,
Позади тайга, теперь заняться нечем,
Я иду к реке, куда ещё мне деться,
Чтоб костёр разжечь, в конце концов, согреться.

Ни расспросов, ни вопросов, ни ответов,
Что ж спасибо Ванавара и за это,
Что не влезла в мою душу ненароком,
Что и сам я, там не сделался, пророком.

1970