Константин Коханов: У нас в России лишь «толстовства» не хватало, хотя в ней сект немало развелось…

«Насколько он велик, рассказывать не буду,
Его «талант» не стану отрицать,
Смог поместить Христа, с Конфуцием и Буддой,
В одной «компании», нельзя сказать, что сдуру,
От власти ждал тернового венца.

У нас в России лишь «толстовства» не хватало,
Хотя в ней сект немало развелось,
Где даже «равенство и братство процветало»,
Свободы только лишь народу не хватало,
Терпеть властей и церкви произвол.

Что Бога нет, – нам этого Толстой, – не скажет,
И что Христос, совсем не Бога Сын:
Каким-то дуракам, действительно докажет,
И свой им перевод Евангелий покажет,
Как море, луг в росе, пройдёт босым.

Он христианство без чудес, себе представил,
И что Христос был только лишь пророк,
Который письменных свидетельств не оставил:
Кем снят с креста, когда воскрес, как был прославлен,
Какой архангел, к Богу уволок?

Так всех апостолы запутать постарались,
Во лжи не смог Толстой их уличить,
Но понял Бог «Живёт», внутри его, под старость,
И в каждом Он, в себе и каждому осталась,
Искать Его и этому учить.

Ну, разве кто, что Бог, внутри его, допустит,
Чтоб, как Толстой, искать его начать,
Но, если наше всё, для многих, только Пушкин,
Но кто его в айфон скачает для прослушки,
И будет в нём Толстого изучать?

1 марта 2024 года

Константин Коханов: «Спел Высоцкий про «Баньку по-чёрному» (1971), и про «Баньку по-белому» спел (1968), но, в которой сам мыться попробовал, в баньке чёрной, лишь сам почернел (1976).

Пел Высоцкий про «Баньку по-чёрному»,
И про «Баньку по-белому» спел,
А когда сам, помыться попробовал,
Сразу в чёрной, то в ней охренел.

Он в ней смог, всё же, как-то попариться,
В саже вышел, грязней, чем вошёл,
Перед кем захотел пропиариться,
И кого он тогда превзошёл?

Не полез с ним в ту баньку Туманов,
Заглянул, сажей высморкал нос,
Лишь завбазы полез полупьяный,
Потому, что он бывший матрос:

Капитан, бывший зек и старатель,
Он с Высоцким был в баньке на ты,
Веник взял, отхлестал его с матом,
Как сквозь строй, в сто солдат, пропустил.

Про шпицрутены спеть было впору,
Но старатели разве поймут,
Ещё могут полезть с ним на гору,
Где с ним золото может найдут.

Им про баньку бы песни послушать,
Но Высоцкий тогда угорел,
Спел о том, знал, что бани, получше,
Или просто в кино посмотрел:

Он про охоту на волков,
Про в коммуналке мудаков,
И сам он с бабами каков,
В блатной манере,
И пусть в тех песнях правды треть,
Но от стыда не умереть:
У нас, кто врёт, ведь не умрёт,
Сам и за Родину, уверен.

На Бирюсе тогда Высоцкого заждались,
Но горы затянули облака,
Полёту дан отбой и лишь тогда осталось,
Концерт его записывать пока.

На прииске поймут и не осудят,
Прокрутят записи, что сделаны не раз…
За что же все, Высоцкого так любят? -
«За жизни, под гитару, пересказ»

21 октября 2022 года

Для справки:

ИЗ БАНИ ПОКАЗАЛСЯ ВЛАДИМИР СЕМЁНОВИЧ ВЫСОЦКИЙ

К сожалению, вылететь на Бирюсу из Нижнеудинска мы не смогли. Горы были затянуты низкими облаками. В ожидании погоды сидели на маленькой базе артели. Когда метеорологи дали окончательный отбой, завбазой Константин Семенов, в прошлом капитан дальнего плавания, с энтузиазмом предложил всем идти в его баньку попариться. Баней был небольшой, совершенно темный, насквозь прокопченный сарай, который протапливался по-черному.

Вадим Иванович довольно брезгливо заглянул внутрь, коротко обозвал Семенова нехорошим словом и отказался. За ним отказались идти в эту пещеру и другие. Один лишь Высоцкий почему-то пошел париться вместе с капитаном.

Прошло довольно много времени. Мы стояли на улице и разговаривали. Наконец из бани показался Владимир Семенович. Его лицо было настолько перемазано сажей, что все покатились со смеху. Оказалось, что, парясь в темноте, он то и дело нечаянно касался грязных стен и когда вышел в раздевалку, то, вытираясь полотенцем, все черные пятна сажи просто размазал по всему телу.

Впрочем, этот случай никому не испортил настроения, хотя капитан получил от Туманова очередную порцию крепких эпитетов. Принял критику в свой адрес Костя Семенов весело, без малейшего сожаления о случившемся.

С. Г. Зимин главный инженер «Артели старателей Лена» с 1976-го по 1980 год

http://irrkut.narod.ru/vospominania/Zimin-VV-Bodaybo.htm

Владимир Высоцкий «Банька по-черному»

Копи!
Ладно, мысли свои вздорные копи!
Топи!
Ладно, баньку мне по-черному топи!
Вопи!
Все равно меня утопишь, но вопи!..
Топи.
Только баньку мне, как хочешь, натопи.

Эх, сегодня я отмоюсь, эх, освоюсь!
Но сомневаюсь, что отмоюсь!..

Не спи!
Где рубаху мне по пояс добыла?
Топи!
Ох, сегодня я отмоюсь добела!
Кропи,
В бане стены закопченые кропи.
Топи,
Слышишь? Баньку мне по-черному топи!

Эх, сегодня я отмоюсь, эх, освоюсь!
Но сомневаюсь, что отмоюсь!..

Кричи!
Загнан в угол зельем, словно гончей лось.
Молчи, —
У меня давно похмелье кончилось!
Терпи! —
Ты ж сама по дури продала меня!
Топи,
Чтоб я чист был, как щенок, к исходу дня.

Эх, сегодня я отмоюсь, эх, освоюсь!
Но сомневаюсь, что отмоюсь!..

Купи!
Хоть кого-то из охранников купи.
Топи!
Слышишь! Баньку ты мне раненько топи!
Вопи.
Все равно меня утопишь, но вопи.
Топи.
Только баньку мне, как хочешь, натопи.

Эх, сегодня я отмоюсь, эх, освоюсь!
Но сомневаюсь, что отмоюсь!..

1971 год

Владимир Высоцкий «Банька по-белому»

Протопи ты мне баньку, хозяюшка,
Раскалю я себя, распалю,
На полоке, у самого краюшка,
Я сомненья в себе истреблю.
Разомлею я до неприличности,
Ковш холодный — и все позади.
И наколка времен культа личности
Засинеет на левой груди.

Протопи ты мне баньку по-белому -
Я от белого свету отвык.
Угорю я, и мне, угорелому,
Пар горячий развяжет язык.
Сколько веры и лесу повалено,
Сколь изведано горя и трасс,
А на левой груди — профиль Сталина,
А на правой — Маринка анфас.

Эх, за веру мою беззаветную
Сколько лет отдыхал я в раю!
Променял я на жизнь беспросветную
Несусветную глупость мою.
Протопи ты мне баньку по-белому -
Я от белого свету отвык.
Угорю я, и мне, угорелому,
Пар горячий развяжет язык.

Вспоминаю, как утречком раненько
Брату крикнуть успел: «Пособи!»
И меня два красивых охранника
Повезли из Сибири в Сибирь.
А потом на карьере ли, в топи ли,
Наглотавшись слезы и сырца,
Ближе к сердцу кололи мы профили
Чтоб он слышал, как рвутся сердца.

Протопи ты мне баньку по-белому -
Я от белого свету отвык.
Угорю я, и мне, угорелому,
Пар горячий развяжет язык.
Ох, знобит от рассказа дотошного,
Пар мне мысли прогнал от ума.
Из тумана холодного прошлого
Окунаюсь в горячий туман.

Застучали мне мысли под темечком,
Получилось — я зря им клеймен,
И хлещу я березовым веничком
По наследию мрачных времен.
Протопи ты мне баньку по-белому -
Я от белого свету отвык.
Угорю я, и мне, угорелому,
Пар горячий развяжет язык.

1968 год

1. Опубликовано автором на сайте «mt-smi.mirtesen.ru» 24.01.2012 в 21:03, в цикле из трёх стихотворений о русских классиках, который доступен для чтения в Интернете, но без фамилии автора, хотя со ссылкой, что цикл стихотворений посвящён Еремею Алтыбскому, также, как и он, путешественнику и барду:

https://mt-smi.mirtesen.ru/blog/43037649582/«Ne-znal-russkih-zhenschin-Nekrasov…»

А так как эта ссылка неактивна, то прочитать цикл стихотворений на этом сайте можно, если набрать в строке поиска Яндекса: «Еремей Алтыбский Не знал русских женщин Некрасов».

2. Опубликовано автором в «Блоге Коханова Константина Парфирьевича» 05.04.2013: http://parfirich.kohanov.com/blog/?p=585

3. Опубликовано автором на сайте «123ru.net» 20.10.2018 в 10:12, https://123ru.net/astrahan/170857489/

1.

В отличии от двух других стихотворений в цикле о русских классиках, стихотворение «Не знал русских женщин Некрасов», оно не касалось этого поэта лично, а просто из его стихотворения «Есть женщины в русских селеньях», автором (Константином Кохановым) были взяты из него всем хорошо известные две строки о русских женщинах: «Коня на скаку остановит, В горящую избу войдёт…», с единственной целью, чтобы только высказать о русских женщинах и своё личное мнение.

Учитывая, что в культурной столице России, в Санкт-Петербурге, а точнее, в Российской национальной библиотеке (РНБ), Константин Коханов признан не только, как поэт, а также, как и литературовед (на основании написанных и подаренных им библиотеке книг о Льве Толстом, Сергее Михалкове, Евгении Евтушенко и Владимире Высоцком), то я решил, что пора написать и статью о поэте Николае Некрасове, возможно, как одну из глав своей будущей книги о нём самом и о его творчестве.

Для начала я решил высказать своё мнение о IV главе из поэмы Николая Некрасова «Мороз, Красный нос», (которую он закончил писать в 1863 году) и посвятил её русским женщинам, известной теперь под названием «Есть женщины в русских селеньях».

Читая это стихотворение, мало кто обращает внимание, что, посвящая это стихотворение всем русским деревенским женщинам, Николай Некрасов почти сразу переходит к описанию красоты и «достоинств» одной деревенской бабы, при этом перемешивая в нём, каким-то странным образом, лирику с иронией и тонкий юмор с сатирой.

Поэтому Константин Коханов просто решил «поправить» Николая Некрасова, точнее прокомментировать, его стихотворение, изменив частично текст, посветив только одной женщине, потому что поэт Некрасов, заканчивая своё стихотворения о всех женщинах уже не вспоминал, любуясь, как художник, только нарисованным его воображением портретом одной бабы, с аппетитными женскими формами и «золотым» характером:

Константин Коханов: «Не знал русских женщин Некрасов…»

Не знал русских женщин Некрасов,
И свой, коротая досуг,
Писал нам о поле прекрасном,
Да так, словно брал на испуг:

«Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдёт…»,
Пахать мужа палкой прогонит,
Иначе он сам не пойдёт.

2.

Она что-то сделать не просит,
Лишь мужу кивнёт головой,
«И голод и холод выносит»,
И мужа мешком из пивной.

3.

«Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока…»,
Некрасов, что выпил, чтоб видеть,
Никто, что не видел пока:

«Тяжелые русые косы,
Упали на смуглую грудь…»,
И рядом мужчины не косят,
На голову рвутся вернуть.

А как эта женщина косит,
Не каждый оценит сполна,
Поверить Некрасов всех просит:
«Что взмах – то готова копна».

«С красивую силой в движеньях…»,
И в поле с походкой цариц,
Но губы хранят зубов жемчуг.
Чтоб только их муж оценил.

«В игре её конный не словит,
В беде – не сробеет, – спасёт…»,
Хлеб выпечет, квас приготовит,
Но раньше семьи кормит скот.

«Она улыбается редко…
Ей некогда лясы точить…»,
Мужей в дом уводят соседки,
От мыслей распутных лечить.

«Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит…»,
Но знает, что баба ответит,
И чем, если он разозлит.

««Пройдет – словно «солнцем осветит»,
Посмотрит- рублем «одарит» …»»,
Представить ту бабу раздетой,
И в мыслях в кровать повалить.

«Идет эта баба к обедне,
Пред всею семьей впереди…»,
Нет бабы красивей в деревне,
Как им за собой не следи.

4.

«За деньги не купишь. «Утеха!»
Твердят мужики меж собой…»,
За этим Некрасов не ехал,
Как барин развратный любой.

««Во всякой одежде красива,
«При» всякой работе ловка…»»,
Что ждать этой бабе счастливой? -
Так только лишь в спину плевка.

От дома всех нищих прогонит,
Соседке ухват не даёт,
Ребёнка двух лет успокоит,
Посадит на грудь и споёт.

Сидит, как на стуле ребёнок,
Большая у женщины грудь…
Некрасов был в юморе тонок,
Лишь только о женщинах груб:

««В ней ясно и крепко сознанье,
Что «только» спасенье в труде…»»,
И все от безделья страданья,
И жизнь в беспросветной нужде.

««По будням не любит «веселья»,
Но «в праздник» её не узнать…»»,
Станцует она без стесненья,
Себя позволяя обнять.

5.

««Идёт «баба» той же дорогой,
Какой весь народ наш идёт…»»,
Где грязь обстановки убогой,
Прилипнув, как топь засосёт.

6.

Но баба не ходит далёко,
До церкви и в хату назад,
Тепло в ней и близким неплохо,
Лишь некого в гости позвать.

««По сердцу «такая» картина,
Всем любящим русский народ…»»,
Поэтам в столичных квартирах,
И тем, чьи деревни, господ.

7.

Февраль, 2022

Поэму «Мороз, Красный нос» поэт Н. А. Некрасов полностью посвятил русской женщине, именно такой, какой он её хотел видеть, поэтому старался, как только мог, идеализировать образ деревенской женщины, но имея к народной жизни поверхностное отношение, так и не смог понять всю сущность простой русской бабы, приписывая ей лучшие качества и силу русского мужика.

Особенно он перестарался с характеристикой всех женщин в сельских селеньях, описывая какие они там есть, но в тоже время выбрал для примера такую бабу, что не понять, за что её в деревне любят, когда она даже соседке «горшка и ухвата не даст», а нищему не только не подаст милостыню, но ещё отчитает, как тунеядца и не трудно догадаться, что, если он будет с ней спорить, то она ухватом, который не даст соседке, может «пройтись» по его спине или оглоблю сломать на его хребте сможет.

Поэтому, если Вы прочитали весь стихотворный комментарий Константина Коханова к стихотворению Николая Некрасова: «Есть женщины в русских селеньях», то теперь вполне можете освежить память или впервые прочитать оригинал IV главы поэмы Николая Некрасова «Мороз, Красный нос», а также выразить несколькими словами собственное мнение, насколько хорошо этот поэт знал или имел представление о реальной жизни простого народа, рассуждая какие есть женщины в русских селеньях, явно не «пустопорожних волостей».

Николай Алексеевич Некрасов, поэма «Мороз, Красный нос», глава IV:

Однако же речь о крестьянке
Затеяли мы, чтоб сказать,
Что тип величавой славянки
Возможно и ныне сыскать.

Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц,-

Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит:
«Пройдет – словно солнце осветит!
Посмотрит – рублем подарит!»

Идут они той же дорогой,
Какой весь народ наш идет,
Но грязь обстановки убогой
К ним словно не липнет. Цветет

Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.

И голод, и холод выносит,
Всегда терпелива, ровна…
Я видывал, как она косит:
Что взмах – то готова копна!

Платок у ней на ухо сбился,
Того гляди косы падут.
Какой-то парнёк изловчился
И кверху подбросил их, шут!

Тяжелые русые косы
Упали на смуглую грудь,
Покрыли ей ноженьки босы,
Мешают крестьянке взглянуть.

Она отвела их руками,
На парня сердито глядит.
Лицо величаво, как в раме,
Смущеньем и гневом горит…

По будням не любит безделья.
Зато вам ее не узнать,
Как сгонит улыбка веселья
С лица трудовую печать.

Такого сердечного смеха,
И песни, и пляски такой
За деньги не купишь. «Утеха!»
Твердят мужики меж собой.

В игре ее конный не словит,
В беде – не сробеет, – спасет;
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдет!

Красивые, ровные зубы,
Что крупные перлы, у ней,
Но строго румяные губы
Хранят их красу от людей -

Она улыбается редко…
Ей некогда лясы точить,
У ней не решится соседка
Ухвата, горшка попросить;

Не жалок ей нищий убогий –
Вольно ж без работы гулять!
Лежит на ней дельности строгой
И внутренней силы печать.

В ней ясно и крепко сознанье,
Что все их спасенье в труде,
И труд ей несет воздаянье:
Семейство не бьется в нужде,

Всегда у них теплая хата,
Хлеб выпечен, вкусен квасок,
Здоровы и сыты ребята,
На праздник есть лишний кусок.

Идет эта баба к обедне
Пред всею семьей впереди:
Сидит, как на стуле, двухлетний
Ребенок у ней на груди,

Рядком шестилетнего сына
Нарядная матка ведет…
И по сердцу эта картина
Всем любящим русский народ!

1863

P.S. Просматривая в Интернете многочисленные репродукции к произведениям поэта Николая Некрасова, Константин Коханов обратил внимание, что художникам было трудно создавать изображение некрасовской женщины-крестьянки в состояниях, которые, дословно, соответствовали бы, восприятию поэтом её достоинств: «как она косит, что взмах – то готова копна», «в беде – не сробеет, спасёт», «коня на скаку остановит», «в горящую избу войдет», «и голод, и холод выносит»,
«хлеб выпечен, вкусен квасок, здоровы и сыты ребята, на праздник есть лишний кусок».

Хотя репродукций, картин и фотографий женщины, которая «коня на скаку остановит», много, но на них не понятно зачем она это делает и кого от какой беды спасает. Так же много рисунков и картин, как женщина косит, но чаще в образе красивой девушки, а не женщины, у которой, когда она идёт к обедне, «сидит, как на стуле, двухлетний ребенок у ней на груди».

И совсем нет картин, где женщина-крестьянка входит в горящую избу, хотя один рисунок, больше похожий на карикатуру, Константин Коханов всё же нашёл, где женщина в кокошнике с длинной развевающейся косой, кокетливо приподняв руками платье входит в горящую избу, которая больше похожа на дачу. Изобразить русскую женщину-крестьянку вначале второй половины XIX века в платке, длинном платье и в лаптях, входящей в горящую избу, не смог представить ещё ни один художник. Поэтому Константин Коханов в своём ироническом стихотворном комментарии к стихотворению Николая Некрасова «Есть женщины в русских селеньях», на одном из коллажей, разместил карикатурную ситуацию подвига «женщины-крестьянки», входящей в горящую «избу.

И как художникам можно было на одном рисунке или на одной картине изобразить благополучную жизнь этой некрасовской женщины-крестьянки, если она с одной стороны «и голод, и холод выносит», а с другой стороны, что у неё «хлеб выпечен, вкусен квасок, здоровы и сыты ребята, на праздник есть лишний кусок». Понимая, как это трудно было сделать, Константин Коханов, всё-таки постарался изобразить на одном из своих коллажей и такую, описанную Николаем Некрасовым, в его понимании, «счастливую крестьянскую жизнь».

Февраль, 2022

1.

Всё-таки жизнь, интересная пьеса,
Обыгран в ней каждый нюанс,
И если ты Пушкин, осудят Дантеса,
Хотя тебя сбил дилижанс.

Ты, если Толстой, то жена виновата,
Родила тринадцать детей,
В бессмертном романе «Казарма и Хата»,
В постели победа за ней.

2.

Обидно, что страсть, неподвластна рассудку,
Себя, как Толстым оправдать,
Ведь женщиной первой, была проститутка,
Второй – деревенская блядь.

Ты если Толстой, и как Бог, но без веры,
К жизни другой не придёшь,
Не опростишься, не встанешь к барьеру,
Убьёт хирургический нож.

Ты, если Булгаков, и Воланд стучится,
Сказать надоел, как Пилат,
И что Маргарита его ученица,
Пусть третьем ложится в кровать.

3.

Киношные страсти, не так возбуждают,
Как порванный в страхе роман,
Но, если, случайно, актёр пострадает,
Весь к мистике сводят обман.

В моде любая, теперь, чертовщина,
Правдивой истории нет,
И Богом, не первым был создан мужчина,
А женщины лишь силуэт.

4.

Затем, в небесах, Он создал галерею,
Из баб соблазнительных форм,
Но лучше какая, не смог Сам проверить,
И вместе с Адамом потом.

Теперь, когда «классики» все измельчали,
И в хоре церковном поют,
От счастья, повторно, что их развенчали,
И снова венчаться дадут.

Теперь жизнь скучна и без брака, и в браке,
Сто лет, как погас интерес:
Невеста вся в белом, жених в чёрном фраке,
Но главное сесть в «мерседес».

Хотя есть машины и в форме кареты,
И даже карету найдёшь,
Но синие розы, завянут в букете,
От скуки, когда ты споёшь.

О чём у нас новости, и репортажи,
Кто с кем, и на ком, и кого:
Расскажут, покажут, и голыми даже,
Какое в бомонде говно.

А, если ты, просто, какой-то Ивáнов,
И в жизни одно лишь «МУДО»,
Тогда, как Обломов, лежи на диване,
И будь с ним, всегда, заодно.

5.

Ты коль Михалков, не Сергей, а Никита,
А, может быть, даже Андрон,
Лизать власти зад, знай, что можешь открыто,
Считая всех русских дерьмом.

6.

Не важно, кто станет у нас Президентом,
И с чем к Богу Путин пойдёт,
На зло всем пойди, запишись в диссиденты,
Плевать, на российский народ.

И пусть «процветают», Чубайсы и Грефы,
Им нужно Иуду простить…
И, если ты русский, варяги и греки,
Чтоб правили, должен просить.

7.

Ну, как же, кого-то, любить без обмана,
И на два-три дома не жить,
Чтоб женщины видели в Вас Дон Жуана,
Который от них не сбежит.

И всё-таки жизнь, чисто женская пьеса,
Вокруг, она крутится, дам,
Как будто отдала ребро поэтесса,
И Богом был создан Адам.

Февраль, 2022

Константин Коханов: Кто Толстого изучает, всех берётся поучать, ни за что не отвечает, ни скопится, сгоряча

В наше время не простое,
Никого не удивишь,
Не читают Льва Толстого,
О Толстом читают лишь.

Его проповеди в моде,
Среди тех, кто переел.
Кто в заботе о народе,
Всех «обул», но не одел.

Уровнял, верхи и низы,
Прокуроров и воров,
И теперь, шинель и ризы,
На один уже покров.

Ты товарищ, «не противься»,
И давать не смей отпор,
Научись, как вор «молиться»,
Чтоб не тронул прокурор.

Поп грехи твои отпустит,
Осветит любой бордель,
Чтобы аист из капусты,
В детский дом носил детей.

В наше время непростое,
Никого не удивить,
Бородою Льва Толстого,
И как нам сегодня жить:

Все жене отдать именья,
И, конечно, бизнес весь,
Ни копейки не имея,
Чтоб в политики пролезть.

Не стесняясь жизни барской,
Жить за счёт своей жены,
Честным быть на службе царской,
И в советниках по лжи.

Сколько сволочи подобной,
Совещается в Кремле,
И Толстой для них удобный,
Как пример, жить на земле.

Сам ничем, он, не владея,
В старость всё, отдал родным,
За народ везде «радея»,
Им раздетый молодым.

Перестал писать романы,
Стал философом плохим,
Николай Второй (Романов),
Его «выставил» святым.

Его Путин уважает,
И цитирует порой,
Но ему не подражает.
И не ходит с бородой.

О «толстовстве», как о вере,
Знает, лучше промолчать,
Пусть о ней кричат евреи,
Им за это отвечать:

О безбрачии трактаты,
Множить все его труды,
В них все бабы виноваты,
Что, как жопа на груди.

Быть женой с мужчиной хочет,
А не как, его сестра,
И Толстой сам, между прочем,
Лапал Софочку с утра.

И тринадцать сделал деток,
Не кастрировал себя,
Серб один пошёл на это,
Бред Толстого полюбя.

А как в Ясной оказался,
Серб отчаянно скулил,
Граф святым ему казался,
Но себя не оскопил.

Кто Толстого изучает,
Всех берётся поучать,
Ни за что не отвечает,
Ни скопится, сгоряча.

2014, 2021

Для справки:

Дневник Льва Толстого: 30 июля 1896 года
Толстой задумывается, слышит, доносящиеся до него сверху голоса, прислушивается, и, чувствуя, как закипает в его груди злость, теряет какую-то очень важную мысль и вместо нее записывает: «Сейчас сверху заговорили об Евангелии, и Танеев стал с усмешкой доказывать, что Христос советовал скопиться. Я рассердился – стыдно».

Константин Коханов: Если ты Пушкин?

Всё-таки жизнь, интересная пьеса,
Обыгран в ней каждый нюанс,
И если ты Пушкин, осудят Дантеса,
Хотя тебя сбил дилижанс.

Ты, если Толстой, то жена виновата,
Родила тринадцать детей,
В бессмертном романе «Казарма и Хата»,
В постели победа за ней.

Ты, если Булгаков, и Чёрт постучится,
И скажет, что это Пилат,
И что он пришёл к Маргарите «Учиться»,
Зачем надевать ей халат.

А, если ты просто, какой-то Ивáнов,
И в жизни одно лишь «МУДО»,
Тогда, как Обломов, лежи на диване,
И будь с ним всегда заодно.

Ты коль Михалков, не Сергей, а Никита,
А может быть даже Андрон,
Лизать власти зад, знай, что можешь открыто,
Считая всех русских дерьмом.

Не важно, кто станет у нас Президентом,
И с чем к Богу Путин пойдёт,
На зло всем пойди, запишись в диссиденты,
Плевать, чтоб на русский народ.

У нас процветают, Чубайсы и Грефы,
Им нужно Иуду простить,
И, если ты русский, варяги и греки,
Чтоб правили, должен просить.

И всё-таки жизнь, ни какая-та пьеса,
Её не известен конец:
Не знает ни власть, ни продажная пресса,
Ни «Нашего Мира, Творец».

Июнь, 2021

Мир героев писателя Кафки – иррациональный, жуткий и безнадежный. Он пронизан пессимизмом и страхами. Страшен герой новеллы «Превращение» – образ человека, обратившегося в насекомое.
В Праге, возле Испанской синагоги, установлен 2003 году бронзовый памятник Францу Кафке, созданный скульптором Ярославом Роны.

Памятник ярко передает сущность произведений писателя Франца Кафки, не поддающихся никакой логике. Человек, похожий на писателя, взобрался на огромный пустой костюм. Костюм по щиколотку ушёл в постамент и пусть не понятно, как он передвигается при этом, но зато точно передаёт дух реальности любого абсурда. Во всяком случае писатель точно подметил провалы смысла в реальном, окружающем нас мире, вообще, хотя в российской повседневности это уже никого не удивляет.
Подробнее: https://pragagid.ru/franz-kafka-i-ego-realnost-absurda-14831, http://20v-euro-lit.niv.ru/20v-euro-lit/articles-avstriya/sverdlov-poetika-absurda-prevraschenie-franca-kafki.htm

Константин Коханов: «Пора в стране прославить Кафку»

Кто хочет «Кафку, сделать былью»,
Сменить Урюпинск на Севилью,
Оттуда плюнуть на Россию,
И всё в России осуждать,
Тот ждёт Навального прихода,
Для охмурения народа,
Ещё жидам, что можно ждать,
Среди которых нет евреев,
Их вера в «манну» не стареет,
Лишь, где не знают ожидать…

Что видно с нашей колокольни,
Сейчас, где Чичикова кони,
И нет за ним опять погони,
Везде, где тройка пронеслась,
И души мёртвые скупая,
С рубля копейку уступая,
Довольна шулером там власть,
Сама на этом руки греет,
Налог и с мёртвого имеет,
Как ей, при Путине, не красть,

Когда нет Гоголя в знакомых,
Министры лишь из дуболомов,
Пресс-секретарь, Песков-Обломов,
Щедрин законы не прочтёт:
Не всякий юмор Путин ценит,
Не как двойник его на сцене,
Любимый всеми горячо:
Такого Путина, все любят,
Хотя таким, он разве будет,
Возьмёт фамилию Грачёв?

О чём «губерниям» писать,
Умеет, как народ плясать?
На что убытки все списать,
Не все же лишь на пандемию,
Какую ждать ещё напасть,
Ведь там иначе не украсть,
Когда давно всё поделили:
Одна надежда на бюджет,
Летать, что будет «суперджет»,
АН-2 (два) хотя не заменили.

Пора, в стране прославить Кафку,
Во всём абсурд, на всё дай справку:
Что не похож ты на козявку,
Не с «насекомыми» дружил:
Что нет долгов, живёшь по средствам,
Не привлекался, даже в детстве,
О том, что в армии служил,
Не смотришь, кто кому зад лижет,
И не на что, ты не обижен,
На всё, что «член», не положил.

Константин Коханов: Евтушенко и Бродский – одна пара стоптанных советских сапог

Кого у нас в России чтят,
Порою стоит удивляться,
Кто предал Родину гордятся,
Об этом только не кричат.

Кто в девяностые уехал,
В чужих краях не прижились,
Напрасно прожили там жизнь,
Хотя и громко кукарекав.

Был Бродский выслан, сам добился,
И быть изгнанником созрел,
На всех в России обозлился,
Оскалил рот и озверел.

А Евтушенко сам уехал,
Не насовсем, хотя твердил,
Искал на Западе успеха,
Но Бродский сильно навредил.

Увидел в Жене конкурента,
Поставил крест в его судьбе,
Разоблачив там, как агента,
И стукача из КГБ.

Его поэтом не считая,
Хотя и Тютчева не чтил,
За это «нобель» получая,
Как все за «шнобели» почти.

Еврей еврея всюду хвалят,
Друг друга тянут на «олимп»,
А кто их лучше, дружно хают,
Или стараются споить.

Как Бродский «нобеля» добился,
И кто к «нему» помог пролезть,
Чтоб сам король распорядился,
Сказать, кто в Швеции, он есть.

Конечно, шведы понимают,
Нас лучше, русские стихи,
Их перевод воспринимают,
С восторгом, даже коль плохи.

И как Россию он не хаял,
Не предрекал её удел,
Ушёл из жизни словно Каин
Печать на лбу лишь не имел.

Чем жизнь склочней, тем смерть нелепей,
И как её не объясняй,
Зачем лежал гроб с Бродским в склепе,
Тут всё, что хочешь сочиняй:

Как под копирку всё о смерти,
И в Сан-Микеле с похорон,
Как будто шли за Бродским Черти,
И гроб держали с двух сторон.

И в Сан-Микеле, где могилу,
Лишь только начали копать,
Уже останки чьи-то были,
Не гроб на них же опускать.

Могилу выкопали рядом,
На этот раз неглубоко,
Всё было сказано, что надо,
И на уме у дураков.

Шесть кубометров роз Бориса,
К антисемиту отнесли,
Считали Ельцин разозлится,
Ему зачем? – коль объяснить.

Евреи гадят изощрённо,
И тем, кто им благоволит,
Не может Бродский быть прощённым,
Страной, где «гений» был «забыт».

«Врагов» его пусть презирают,
Успели всем там надоесть,
Но Евтушенко все ведь знают,
Успел в Америке «осесть».

В России рай стал для евреев,
Но всех удравших не зовут,
И так их много руки греют,
Из тех, кто Бродского поймут.

Им мёртвый Бродский нужен рядом,
Поэтам всем в противовес,
Давно им Пушкина не надо,
Им Евтушенко, как Дантес.

Из-за него был Бродский изгнан,
В Стране Советской позабыт,
Но был повсюду в мире издан,
Чем он, стал больше знаменит.

Читался в разных переводах,
Что значить быть переводным?
Чтоб стать не телом чужеродным,
В любой стране почти «родным».

А Евтушенко был наивен,
Свои стихи сам перевёл,
И оказалось половине,
Он «обрезанье» произвёл.

Сам снял штаны и оголился,
Но был эффект уже не тот,
Коль ты «еврей», зачем побрился,
И даже ниже, чем живот.

В России начал забываться,
Да так, что «кланяться» пришлось,
И с кем попало целоваться,
Чем вызывал в народе злость.

Как будто не было поэта.
Большой толпы не собралось,
Он мог лежать и в Талсе где-то,
Но места видно не нашлось.

В гробу в Россию переправлен,
Лишь на десятый день отпет,
И над могилой крест поставлен,
Лежит, где «Больше, чем поэт».

Нашлось и место не плохое,
Почти лежит, где Пастернак,
И хорошо ещё такое,
Не то, что в Талсе, и за так.

Лежит у Бокова под боком,
Как меж поэтами поэт,
Но крест, как кол в могилу воткнут,
К нему тропы народной нет.

Его, кто знал, «послал» подальше,
Чем он, в Америке, где жил,
Где всё, написанное раньше,
Не смог кому-то предложить.

Своих в Америке поэтов,
Он знал, особенно не чтят,
И Евтушенко зная это,
О чём знал, следует, молчать.

Преподавал, жену пристроил,
Преподавать и стал смешным,
Как Бродский, не́ был он, «героем»,
Антисоветчиком «грешным».

В Россию ездил подработать,
Хотя бы, что-нибудь издать…
Был Евтушенко патриотом?
Кому вопрос такой задать?

С двойным гражданством его дети,
И сам с ним, мог быть, в СэШэА,
Боялся, вдруг ему за это,
Не даст Россия ни шиша.

«Поэтом можешь ты не быть,
Но Гражданином быть обязан», -
Сказал Некрасов, и все разом,
Пропели это словно гимн,
А Евтушенко был другим,
Лишь «гражданином» по рассказам.

Он жил прекрасно за границей,
В России знал, так не прожить:
От всех проблем отгородиться.
На всё плевать и не служить.

Не сделал Бродского Дантесом,
Была словесная дуэль,
И только Волков с интересом,
На ту комедию глядел.

Нашли поэты «Соломона»,
В жилетку плакались ему,
Хвалились, чище чьи кальсоны,
И при «поносе», – почему?

Для справки:
Публикация Соломона Волкова «Диалогов с Бродским» превратила конфликт, о котором знали немногие, в публичную драму Евтушенко…

Для статьи «Бродский и Евтушенко: кто виноват?» Соломон Волков нашел еще более удобную — совершенно уже релятивистскую — формулу:
«Кто прав, кто виноват в этом трагическом столкновении (Бродского и Евтушенко) двух крупнейших и столь непохожих фигур отечественной словесности ХХ века? Здесь ещё не всё до конца ясно. Да и возможна ли окончательная ясность в истории, напоминающей фильм Акиры Куросавы «Расёмон», где то, что есть правда, а что ложь, зависит лишь от точки зрения рассказчика. И – добавим мы – от позиции и убеждений зрителя» …
Подробнее: https://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=3862

Константин Коханов: Российская медицина в настоящее время спасает людей не только от коронавируса, но и от других болезней, как она только может в меру своих ограниченных возможностей и наличия квот на выполнение высокотехнологических процедур и операций. К сожалению, после удачно проведённых операций и процедур, дальнейший уход за больными лечащими врачами и медсёстрами до сих пор мало отличается от советских времён, ввиду сокращения квалифицированного среднего медицинского персонала и его замещения малоквалифицированными и к тому же ленивыми и равнодушными к проблемам больных людьми.

В режиме штатном операция прошла:

Перед самым началом операции из радиоприёмника на стене слева запел Владимир Высоцкий, а после операции «Поэт Пушкин» узнал, что его оперировал хирург Асадов. Когда его везли в реанимацию, Поэт не мог не отразить, такого странного присутствия в операционной известного барда и «слепого поэта»:

Высоцкий пел, Асадов оперировал…

Высоцкий пел, Асадов оперировал,
Поэт подумал, – крышу повело,
Почти всю жизнь, он Пушкина копировал,
Никто Дантеса, вот и повезло.

Слепой поэт, таланту не помеха,
Слепой хирург, Дантеса пострашней,
Высоцкий пел, но было не до смеха,
Была реальность песни посмешней.

В режиме штатном операция прошла,
С хирургом Муза, даже не дружила,
Она к Асадову, ни к этому пришла,
И с ним всю жизнь, любовницей, прожила.

Хирург поэта не обрезал под еврея,
А лишь стентировал сосуды к голове,
И понял вдруг поэт, что он Шекспир скорее,
Во всяком случае, не меньше, чем Гомер.

Лежал поэт в местах трёх перевязан,
Почти весь день, врачами позабыт,
Он просто был за Пушкина наказан,
За то, что он Дантесом не убит.

Гомер с Шекспиром перепутали палаты,
И вдруг находят Пушкина в шестой,
Уселись рядом с ним на мятые кровати,
И разговор был начат не простой:

Так кто же в мире более известней?
И медсестра при споре их смекнёт,
Чей голый зад, небритей в нужном месте,
И шприц с размаха в «гения» воткнёт.

Гомер с Шекспиром выскочат наружу,
Где Церетели, в коридоре вернисаж,
С портретами, кто обществу не нужен,
И может нужен, только ниже на этаж.

Поэму пишет «Пушкин» о больнице,
Что пережил, он толком не поймёт,
Теперь лечится будет заграницей,
В Париже, где, когда-нибудь, умрёт.

Эпилог:

«Лежал Поэт в местах трёх перевязан,
Почти весь день, врачами позабыт…»,
Таким, как он, по «путинским указам»,
Давно пора дебилами всем быть:
Читал больным, написанные строки,
Как все нужны, кому за шестьдесят,
За семьдесят, когда те одиноки,
И так больны, что лучше не спасать.

Постскриптум:

Слепой поэт, таланту не помеха,
Слепой хирург, страшнее палача:
Поэт, как «Пушкин», к Пушкину поехал,
Сказать, где сам, «Дантеса» повстречал:

Как в трёх местах, «простреленным» валялся,
Как «секунданты» звали докторов,
Как, Слава Богу, жить ещё остался,
И что «Дантес», по-прежнему, здоров.

Дополнено после того, как из больницы, где прооперировали «Поэта»,
ему позвонили 19 августа 2022 года и поинтересовались, – не хочет ли он, чтобы его там, ещё раз «проконсультировали» и «долечили». «Поэт», сначала «эзоповым языком», объяснил, почему он не хочет лечиться в этой больнице, а потом прямым текстом сказал, «что больше не хочет рисковать».

Я Городницкого послушать,
Сходить впервые захотел,
О нём, чтоб мненье не разрушить,
Пошёл туда, где он бы спел.

Зал в «Доме Музыки» был полон,
Преобладал пенсионер,
Без планок орденских, погонов,
Кто «пионерам» не пример.

Спел песен больше он о прошлом,
О трудном детстве, про войну,
И как потом трудился после,
Весь мир, объехав и страну.

Лет шестьдесят общеизвестный,
Он и сейчас ещё в строю,
Пусть нет романтики той честной,
Сейчас в воспетом им краю.

Хотя он пел про повседневность,
И «Курск» затронул и Чечню,
Была фальшива откровенность,
И гнев его был ни к чему.

Что он нигде не прогибался,
Так в это верилось с трудом,
Но к песням я не придирался,
Ко всем, о времени другом.

Чем бард сегодня озабочен,
В какой собрался он поход:
Когда умрёт, всего лишь хочет,
Чтоб им назвали пароход.

Хотя зачем, и так известен,
Таких, как он ведь, бардов нет,
Средь тех, без совести и чести,
С тройным гражданством, кто «поэт».

В фойе, его «кусались» «вирши»,
Формат карманный, брать не стал,
Автограф тоже, когда вышел,
В фойе и Городницкий сам.