В 1973 году Константин Коханов, поднимаясь вверх по реке Большая Ерёма у небольшого порога увидел на берегу дымящийся пень, перекладину между двумя лиственницами, на которой, как ему показалось, сушились беличьи шкурки, палатку и ходивших рядом с ней, трёх человек. Охотники в тех местах палатки не ставили и поэтому он принял, ходящих рядом с палаткой людей, за браконьеров.

Знакомится с браконьерами, Константин Коханов не испытывал никакого желания, и поэтому проволок лодку среди валунов на пороге со стороны противоположного берега. Деревянная лодка Константина Коханова тогда была тяжёлой и не предназначена для длительной гребли против течения реки с многочисленными перекатами и порогами, поэтому, чтобы преодолеть этот небольшого порог, у него ушло не меньше чем полчаса.

Самое удивительное было в том, что никто, из трёх человек, на противоположном берегу реки, за всё это время, даже не посмотрел в сторону порога. Проплыв дальше около километра, Константин наткнулся на воткнутое сломанное весло у берега реки с прикреплённой к нему запиской от геологов для каюра Манго, в которой говорилось, что они его ждут, километром ниже, в палатке за порогом.

Эта уже была третья записка для Манго от геологов, которую Константин Коханов прочитал за время подъёма на вёслах вверх по Большой Ерёме и понял, что каюра с оленями, если он, где-то на самом деле здесь был, он бы обязательно его встретил. Поэтому Константин Коханов, привязав лодку к ближайшему кусту, пошёл обратно к палатке геологов, где и встретил среди них каюра Манго.

Спустя несколько лет, Константин Коханов написал, под впечатлением, от этой встречи, и нескольких затем, чем-то похожих встреч, песню, далёкую от романтики повседневных будней, советского прошлого, хотя это можно было выразить и несколькими строками, обыкновенной прозы:

«Луна над палаткой в тайге, у костра сидят бородатые геологи, один из них, как бард с гитарой, поёт известные всем песни. Геологи расходятся по палаткам, а бард продолжает играть на гитаре, но больше не поёт и не видит, как на палатку садится синяя птица, потому, что не верит, что такое может быть на самом деле там, где не может быть никогда никаких чудес»:

Константин Коханов: «Синяя птица»

Догорел наш костёр, чуть заметно искрится,
Словно звёзды мерцают в золе,
Под Луной лишь палатка, вблизи серебрится,
Белым облаком спит на земле.

Мы сидим серебристые, сами в том свете,
В нас земного, вглядеться, ни чуть,
Мы шестую лишь часть, изучаем планеты,
И не к звёздам, наш завтра маршрут.

Вновь гитарной струне, мало, кажется, места,
В нашей песне, в душе и в ночи,
И расходимся мы под аккорды маэстро,
Понимая о чём, он молчит.

Но маэстро не хочет, в себе разобраться,
В три аккорда, всё хочет вложить,
Те аккорды просты, и легко догадаться,
Как ему здесь, не хочется жить…

Но не лезет никто, в его грешную душу,
И никак нас не выручит сон,
Есть и в каждом из нас, что не хочется слушать,
И порой вырывается стон…

Потому до утра, нам в палатке не спится,
В ней опять нескончаемый спор,
И не слышим, как синяя птица, садится,
Не летавшая здесь до сих пор.

Для маэстро та синяя птица неправда,
Не поймать, чтоб закрыть на засов.
И опять три гитарных аккорда у барда,
Говорят, нам понятнее слов.

Где одна лишь тайга, барды вянут жарками,
Не сорвать их с насиженных мест,
Им бы женщинам петь, а не пить с мужиками,
За Того на Голгофе Чей Крест.

Почему до утра, нам в палатке не спится?
В ней про жизнь, нескончаемый спор,
И не слышим, как синяя птица, садится,
Но не спеть, чтоб прервать разговор.

2010

Первая публикация первого варианта текста песни в сборнике 2006 года «Таёжный дневник» и «Другие песни» (в «Других песнях» имела название: «Догорел наш костёр», стр.63-64), в количестве 11 экземпляров, формата А5, была предназначена для членов семьи и близких друзей к его 60-летнегму юбилею:

«Догорел наш костёр» (2006, стр.63-64)

Догорел наш костёр, чуть заметно искрится,
Словно звёзды мерцают в золе,
Над палаткою тент, под Луной серебрится,
Словно облако спит на земле…

А гитарной струне, мало, кажется, места,
В нашей песне, в душе и в ночи,
И расходимся мы под аккорды маэстро,
Понимая о чём, он молчит.

А маэстро не хочет, в себе разбираться,
В три аккорда, всё хочет вложить,
Те аккорды просты, и легко догадаться,
Как ему здесь, не хочется жить…

Но не лезет никто, в его грешную душу,
И никак нас не выручит сон,
Есть и в каждом из нас, что не хочется слушать,
И порой вырывается стон…

Только часто теперь, нам в палатке не спится,
В ней опять нескончаемый спор,
И не слышим, как синяя птица, садится,
Не летавшая к нам до сих пор.

А маэстро не хочет, в себе разбираться,
В три аккорда, всё хочет вложить,
Те аккорды просты, и легко догадаться,
Как ему здесь, не хочется жить…

2006

Вторая публикация этой песни была в книге «Таёжный дневник» (2007) была посвящена «100-летию падения Тунгусского метеорита», когда Константин Коханов решил продолжить поиски предполагаемых мест падения этого «космического тела», прерванные в 1986 году, накануне развала СССР и невозможности купить подвесной лодочный мотор, сначала ввиду его пропажи в продаже, а затем. при его появлении в продаже, стоимостью 160 000 рублей, при зарплате Константина Коханова в то время – 400 рублей.

20 книг «Таёжный дневник», форматов А5 (2007) и А6 (2008) были предназначены, для участников КСЭ 1971-1972 годов, если они приедут в Ванавару в 2008 году, с которыми Константин Коханов познакомился в те годы и с некоторыми из них, находился потом в переписке, до конца 1974 года:

«Догорел наш костёр» (2007, стр.357-358)

Догорел наш костёр, чуть заметно искрится,
Словно звёзды мерцают в золе,
Над палаткою тент, под Луной серебрится,
Словно облако спит на земле…

Мы поём серебристые, сами в том свете,
В нас земного, вглядеться, ни чуть,
Свет упавшей звезды я не сразу заметил,
Не успел ей сказать про мечту

А гитарной струне, мало, кажется, места,
В нашей песне, в душе и в ночи,
И расходимся мы под аккорды маэстро,
Понимая о чём, он молчит.

А маэстро не хочет, в себе разбираться,
В три аккорда, всё хочет вложить,
Те аккорды просты, и легко догадаться,
Как ему здесь, не хочется жить…

Но не лезет никто, в его грешную душу,
И никак нас не выручит сон,
Есть и в каждом из нас, что не хочется слушать,
И порой вырывается стон…

Только часто теперь, нам в палатке не спится,
В ней опять нескончаемый спор,
И не слышим, как синяя птица, садится,
Не летавшая к нам до сих пор.

А маэстро не хочет, в себе разбираться,
В три аккорда, всё хочет вложить,
Те аккорды просты, и легко догадаться,
Как ему здесь, не хочется жить…

2007

«Вновь гитарной струне, мало, кажется, места…» (2008, стр. 319-321)

Вновь гитарной струне, мало, кажется, места,
В нашей песне, в душе и в ночи,
И расходимся мы под аккорды маэстро,
Понимая о чём, он молчит.

Но маэстро не хочет, в себе разобраться,
В три аккорда, всё хочет вложить,
Те аккорды просты, и легко догадаться,
Как ему здесь, не хочется жить…

Но не лезет никто, в его грешную душу,
И никак нас не выручит сон,
Есть и в каждом из нас, что не хочется слушать,
И порой вырывается стон…

Потому до утра, нам в палатке не спится,
В ней опять нескончаемый спор,
И не слышим, как синяя птица, садится,
Не летавшая здесь до сих пор.

Для маэстро та синяя птица неправда
Не поймать, чтоб закрыть на засов
И опять три гитарных аккорда у барда,
Говорят, нам понятнее слов.

Где одна лишь тайга, барды вянут жарками,
Не сорвать их с насиженных мест,
Им бы женщинам петь, а не пить с мужиками,
За Того на Голгофе Чей Крест.

Потому до утра, нам в палатке не спится,
В ней опять нескончаемый спор,
И не слышим, как синяя птица, садится,
Не летавшая здесь до сих пор.

2008

Краткая история песни «Синяя птица»

Учитывая то, что песня «Синяя птица» у Константина Коханова была написана в двух вариантах, но в его книгах «Таёжный дневник», стандартного и карманного форматов, которые он дарил жителям Ванавары, был напечатан только второй вариант. В первом варианте его не устраивала не столько рифма, как её «философский» смысл, и концовка.

Почти все песни, которые были в его книгах, он спел работникам охраны заповедника «Тунгусский» и работавшим там, на реставрации построек Заимки Кулика, рабочим. Заодно он тогда решил спеть и первый вариант песни «Синяя птица», который одному из работников охраны заповедника Андрею Аксёнову понравился больше, чем второй вариант этой песни.

В мае 2010 года, Константин Коханов всё-таки решился попробовать, отредактировать часть текста второго варианта песни «Синяя птица», и включил в начало песни, текст начала первого варианта, с небольшими, не принципиальными изменениями, и опубликовал в Интернете под названием «Синяя птица» – ностальгия по романтике 1980-х годов.

Книги «Таёжный дневник»» М., САИП, 2006-2009. Всего было напечатано книг в мягких обложках – 60 экземпляров, в твёрдых обложках -12 экземпляров. Книги в мягких обложках в основном подарены жителям Ванавары в 2008-2009 годах, несколько книг подарены библиотекам Томска, Красноярска, Новосибирска и Ванавары. Семь книг в твёрдых переплётах подарены друзьям и четыре библиотекам РГБ, Стрелки Чуни, Ванавары и ГПЗ «Тунгусский».

Исполнять сам песню, Константин Коханов, когда её спеть уже были желающие, для своей новой статьи, он не стал, и выбрал для этого два варианта её исполнения, медленного и побыстрей Сергея Гифтина, который часто пользуется уcлугами Искусственного Интеллекта, для генерации мелодий и слайд-шоу для изображений сюжета песни в формате mp4. С мелодиями (музыкой) Константин Коханов, ещё как-то соглашается с исполнителем его песен, но от слайд-шоу Искусственного Интеллекта, часто отказывается или частично его правит, но чаще делает полностью новое, уже сам:

1. Песня Константина Коханова «Синяя птица» в исполнении Сергея Гифтина в медленном темпе

Послушать и посмотреть:06.11.2024.22-58.«Синяя птица»-м

2. Песня Константина Коханова «Синяя птица» в исполнении Сергея Гифтина в быстром темпе

Послушать и посмотреть:06.11.2024.23-03.«Синяя птица»-б

7 ноября 2024 года, редактирование текста статьи и обновление фото и видео материалов

Пролог

В 1971 году, после отчаянных попыток связаться с Ванаварой по радио Дмитрий Дёмин обратился ко мне (Константину Коханову) с просьбой проводить геолога Сашу Мошкина до этого населённого пункта и там помочь ему сделать сброс продуктов с самолёта на Заимку Кулика. Саше так же предстояло заказать в Ванаваре спецрейс вертолёта для того, чтобы вывести пробы, собранные экспедицией КСЭ и уже приготовленные туда на отправку. Сам Саша Мошкин добрался до Заимки Кулика с проводником и Дмитрий Дёмин, зная по собственному опыту, что с первого раза никто почти не пробовал пройти по Тропе Кулика самостоятельно, решил не рисковать.

1.

Константин Коханов в 1971 году: Мемориальное дерево на Чамбе, просека на Заимку Кулика, изба Кулика «Пристань на Хушме». На снимках справа, сверху вниз, на Заимке Кулика: геолог Александр Мошкин, командор КСЭ Дмитрий Дёмин и просто, принятый за «марсианина», Константин Коханов.

После Чамбы идти по Тропе Кулика стало легче, потому что она была хорошо утоптана проходившими по ней участниками КСЭ и больше приходилось ориентироваться на ней не по затёсам на деревьях, а по разбросанному по обе сторону от неё мусору от консервных банок до рваной обуви и одежды, хотя правда, в одном месте, среди бурелома, мы немного отклонились в сторону, но вовремя спохватились и вернулись обратно, и вскоре обнаружили продолжение тропы.

А всё потому, что преодолевая бурелом, как и мари на болотах, все всегда разбредаются и каждый ищет, где идти поудобней, и поэтому чёткой и протоптанной тропы в тех местах нет и затёсы на деревьях разглядывать трудно. Поэтому и места, рядом с этим буреломом, оказалось замусорены участниками метеоритных экспедицией, почти, как на ванаварской свалке.

Саша Мошкин окидывая взором раскиданные повсюду вещи КСЭшников, даже сострил по поводу того, что он всё видел на Тропе Кулика, за исключением использованных презервативов:

- Ребята, наверно, настолько здесь изматываются, под тяжестью рюкзаков, что им уже бывает в этих местах, не до любовных приключений.

У Константина Коханова, по этому поводу, тоже тогда не возникло ни тени сомнения, хотя на Заимке Кулика он видел со стороны девушек и женщин, явно к Саше Мошкину не только дружеский интерес, не то, что к себе, только одно повышенное внимание, без всяких явных намёков познакомиться поближе, хотя две из них, «всё-таки дали ему», свои домашние адреса.

Но это на Заимке Кулика, но чтобы на самой тропе, заниматься сексом, такое просто не укладывалось в голове, ни у Константина Коханова, ни у Александра Мошкина, но как оказалось в действительности, на Тропе Кулика, просто во время секса там не предохранялись, а стремились улучшать генофонд нации, или сделать аборт.

На эту сторону жизни Самодеятельной Комплексной Экспедиции (КСЭ), которая в советской прессе преподносилась, как эталон общественной организации никто не обращал никакого внимания, всех больше интересовала Проблема Тунгусского метеорита, а не то, что там ищут не только следы его вещества, а также некоторые сибирские пассионарии, заодно и любовных приключений.

2.

Константин Коханов о шекспировских страстях в 1968 году в районе Тунгусской катастрофы 1908 года: «Ромео и Джульетта» – любовная драма на «Заимке Кулика»: Татьяна Алексеевна Гартвич (Барамыкова) и Воробьёв Владимир Анатольевич, любовь которых осудили все вымершие пассионарии сибирской науки.

Мало это кому приходило в голову, а кто догадывался, предпочитали лучше промолчать, чем делиться подробностями имевших место интимных связей и при этом подводить под них научную основу, но всё-таки поделиться своими интимными воспоминаниями одна пара нашлась и рассказала, как она была «счастлива» во время экспедиции КСЭ 1968 года и даже потом, несколько лет, и после неё:

Кратко об экспедиции КСЭ-10 1968 года:

В качестве основной программы производилось изучение трёххвойности у сосны, продолжались работы по изучению ожога деревьев и по картированию вывала леса, производился отбор больших проб почв на «шарики». Тем самым было положено начало большой систематической работы по поискам вещества Тунгусского метеорита в торфе (так называемых «шариков», которые ничем не отличались от обычной пыли в городах из заводских труб). Также велась отработка методики отбора палеомагнитных проб и навыков наблюдения за серебристыми облаками. Шло продолжение опроса очевидцев падения Тунгусского метеорита.

Часть работ удалось «профинансировать» за счёт средств, отпущенных для работы группы биологов ТГУ, на изучение ориентирования насекомых.

Кроме всего прочего производилась съёмка фильма «КСЭ продолжает поиски», своего рода, по сегодняшним меркам, рекламного ролика о достижениях Советской науки в свете коммунистических отношений в самодеятельном творческом коллективе, связанных с поисками вещества Тунгусского метеорита.

Изучение трёххвойности у сосны

Работы по изучению трёххвойности у сосны с детальной съемкой производились под руководством супругов Геннадия Фёдоровича и Людмилы Григорьевны Плехановых с целью выявить границы указанного биологического эффекта. Проведённая в последствии обработка материалов экспедиции 1968 года показала, что, действительно, в ряде мест, близких к эпицентру, число сосен с повышенным количеством треххвойных пучков хвои резко увеличено.

По результатам проделанных работ и сделанных предположений супруги Плехановы пришли к выводу, что повышенная частота встречаемости трёххвойных пучков у сосен, растущих в центральной части района катастрофы, является вторичным следствием самого явления, связанного с падением Тунгусского метеорита и прямого отношения к нему не имеет.

Изучение ожога деревьев

Работы по изучению ожога деревьев, по мнению обработавших их результаты специалистов Воробьёва Владимира Анатольевича и Дёмина Дмитрия Валентиновича, дали новые результаты по термическому поражению лиственниц в районе падения Тунгусского метеорита.

В 1968 году проводились полевые работы в районе слияния рек Угакит-Ямоко-Хушма, при этом были получены следующие результаты:

1. Зона ожога простирается на 16 км к востоку от эпицентра.
2. Ожог в восточном направлении гораздо слабее, чем в других районах.

Это выражено в следующих наблюдениях:

а) пораженные ветви составляют менее 5% от общего числа переживших катастрофу и находящихся в зоне ожога;
б) диаметр пораженных участков не превышает 3 мм, тогда как в остальных районах он практически всегда больше этой величины;
в) длина пораженного участка составляет 3-5 см на самом конце ветви; соответствующий параметр в остальных районах – от 10 до 100 см.

На основании полученных результатов, Воробьёв и Дёмин сочли, что «таким образом, можно констатировать наличие очень слабого ожога на востоке», что дало им известное основание для отождествления «ожога» и «птичьего коготка».

Существенным для них оказался выявленный факт, «что непосредственно под траекторией ожог гораздо слабее, чем в ближайшей окрестности» Поэтому они «не исключали, что интенсивность термических поражений связана с аэродинамическим напором («крылья» вывала леса) …

…Ими также был определён азимут траектории полёта Тунгусского метеорита, равный 95° и выявлено сходство тонкой структуры поля ожога и поля вывала тайги.

Работа отряда по изучению вывала леса ударной волной Тунгусского метеорита

В работе отряда приняло участие 7 человек. В разном составе работало четыре группы по два человека:

1) С. А. Разин, Э. Н. Кривякова;
2) В. Л. Горшков, А. П. Бояркина;
3) Г. Ф. Плеханов, Э. Н. Кривякова;
4) И. Г. Саковец, О. К. Базыль,

и одна группа из трёх человек:

5) В. Л. Горшков, И. Г. Саковец, О. К. Базыль.

Все измерения производились магнитными компасами, позволяющими снимать отсчёты с точностью до 1˚, при магнитном склонение принятом 4˚. Погрешность привязки обычно не превышала 200 м.

Отряд «Центр»

1. Васильев Николай – начальник экспедиции
2. Агулова Людмила Петровна
3. Антонов Игорь Васильевич
4. Антонов Юрий Игоревич
5. Анфиногенов Джон Фёдорович
6. Базыль Ольга Константиновна
7. Барамыкова (Гартвич) Татьяна Алексеевна
8. Божевольный Владимир
9. Болгова Галина
10. Боронтова Нина Матвеевна
11. Бояркина Алёна Петровна
12. Васильев Владимир Николаевич
13. Ватолин Виктор Алексеевич
14. Великанов Юрий
15. Воробьёв Владимир Анатольевич
16. Глебовская Лариса Валентиновна
17. Горшков Виктор Л.
18. Гришин Юрий Акимович
19. Дудка Борис Викентиевич
20. Дядьков Петр Г.
21. Емельянов Юрий Михайлович
22. Зайцева Татьяна Евгеньевна
23. Калиниченко Александр
24. Карпан Александр
25. Кожевников Юрий Петрович
26. Косолапов Анатолий Иванович
27. Кривых Валентина
28. Кривякова Элеонора Ноновна
29. Кувшинников Валерий Михайлович
30. Лурья (Люрья) Надежда Абрамовна
31. Максимов Олег Георгиевич
32. Медникова Раиса
33. Морозова Нина
34. Олехнович Эмилия С.
35. Павлова Ирина Георгиевна
36. Плеханов Геннадий Фёдорович
37. Плеханова (Толстых) Людмила Григорьевна
38. Потехина Лидия Н.
40. Разин Степан Андреевич
41. Ромейко Виталий Александрович
42. Ронкина Ирина
43. Рувимская Марина Борисовна
44. Смирнова Лидия
45. Саковец Иван Григорьевич
46. Темблюм Михаил
47. Чернетенко Юлия
48. Широкоглазова
49. Шкута Борис Львович
50. Шнитке Владимир Эдуардович
51. Юркова Вера

Группа биологов ТГУ (Центр) Изучение ориентирования насекомых

1. Байбарин Юрий (?)
2. Купрессова Валерия Борисовна
3. Орлов Валерий Михайлович
4. Романенко Владимир
5. Савельева Ивета Павловна?

Опрос очевидцев

1. Бачинская Нина Викторовна
2. Голубев Александр Николаевич
3. Ильин Анатолий Григорьевич
4. Ильина Екатерина
5. Короткова Наталия Николаевна
6. Котов Виктор П.
7. Крылова Татьяна Алексеевна
8. Левченко Маргарита Александровна
9. Парфенова Елена Ивановна
10. Рогалёв Владимир Георгиевич
11. Рогалёва Галина Кирилловна
12. Сапегина Тамара И.
13. Сироткин Евгений Гаврилович
14. Черноиванова Любовь Павловна
15. Шипулин Владимир Митрофанович

К сожалению, для истории поисков вещества Тунгусского метеорита участники экспедиции КСЭ 1968 года, «по горячим следам», ещё ничего не обнародовали, может из ложной скромности, а может просто, вообще, не вели дневников, понадеявшись друг на друга. Поэтому Константину Коханову приходится пользоваться воспоминаниями, сделанными, через тридцать и сорок лет В. М. Кувшинниковым и Т. А. Барамыковой (Гартвич).

Воспоминания Валерия Кувшинникова интересны в первую очередь тем, что они раскрывают работу группы биологов ТГУ по изучению ориентирования насекомых, которая казалось бы не имела никакого отношения к проблеме Тунгусского метеорита и, как ни странно тем, что уточняют некоторые сюжеты из воспоминаний самой Татьяны Гартвич.

Из «тунгусской тетради» Татьяны Гартвич о «путешествии в район Тунгусской катастрофы
в июле-августе 1968 года»:

Я приехала в декабре 1967 года в Новосибирск. В апреле 1968 года, когда гуляли с Наташей Коротковой и Татьяной Зайцевой, девушками, с которыми живу в общежитии НЭВИ, по Академгородку, увидели объявление о встрече с исследователями Тунгусского метеорита. Об этом феномене по стране сказки и легенды ходят. Я читала о нём всё, что удавалось достать. Конечно, мы тут же побежали на встречу. Слушали рассказ о космической катастрофе с замиранием сердца….

…На встрече некто Дёмин, один из исследователей, призывал молодёжь Академгородка участвовать в экспедициях на добровольных общественных началах. Меня поразила его фраза:

- Глобальное космическое мировоззрение воспитывается в эпицентре. Идите туда! Пока что попытки объяснить загадочный феномен успеха не имеют.

А я-то думала, что наука всё уже знает! Читала фантастику Казанцева о взрыве над Землёй инопланетного корабля. Эта проблема прямо магнит какой-то, что читаешь о ней, всё запоминается. Но каково моё везение!

В Сибирь попала, к бортовой аппаратуре спутников отношение имею, и ещё приглашают принять участие в великом деле. Вдруг повезёт, и я найду какой-нибудь отсек космического корабля? Наивно, конечно, но бывает же?! Я глазастая, вдруг что-нибудь замечу.

Интереснейшие люди, а с виду совсем обычные. Они, оказывается, встречаются на квартирах друг у друга для обсуждения проблемы, результатов экспериментов, и это называется «пятницы», потому что встречи проходят в конце рабочей недели. Именуется это научно-общественное объединение – Комплексная самодеятельная экспедиция, в просторечии КСЭ. Народ в ней живёт в разных городах: в Томске, Новосибирске, Красноярске, Москве, Ленинграде и многих других. Эти ребята на свои деньги отправляются в тайгу, пытаются исследовать проблему своими силами. У официальной науки интереса прямого, как я поняла, нет.

И вот первая моя пятница на квартире одного из учёных, физика Виктора Журавлёва. Он очень высокий и страшно худой. Шея у него торчит из воротника штормовки, как карандаш из стакана. Его жена, очень обстоятельная и кругленькая, Света, она медичка. Достала спальник и бросила его на пол.

Таня чинно села в своём шерстяном костюме, предмете своей гордости, на диван, а я пристроилась на спальнике. На него сел бородатый, черноглазый и красивый, с аристократической внешностью и чуть заикающийся парень:

- С – садитесь рядом. Ш – шикалов Леонид, – представился он.

Позже пришёл ещё один, очень живой, похожий на обезьянку – то и дело встряхивал головой, как-то наклоняя шею, как хищная птица. Огляделся и плюхнулся рядом между мной и молодым человеком на спальник.

- Новенькая? Это наши аксакалы, – кивнул на высокого и носатого, – Васильев Николай, – и на плотных двух, одного, с ёжиком волос я запомнила, как Дёмина, а второго он представил, – командор Плеханов. Васильев и Плеханов, стоят во главе экспедиции. А я – Воробьёв, – он засмеялся, – можно просто Вовкой звать. Пятница будет насыщенная, потому что гости прибыли, проездом из Москвы, они из Томска.

Плотный, в тюбетейке (Геннадий Плеханов), имени не расслышала, его представил мой сосед, как командора, предложил всем присутствующим представиться и рассказать, кто и чем занимается.

Начали с нас. Наташа сказала, что она химик-технолог, Татьяна представилась, как радиофизик и патентовед, а я сказала, что физика тонких плёнок тема моего диплома. Спросили, есть ли у нас экспедиционный или походный опыт. Он из нашей троицы был только у меня.

Был ли метеорит? В учёном мире разногласия. Вот и сегодня на квартире тоже говорили, каждый своё. Поняла, что гипотез море.

Виктор Журавлёв говорил о гипотезе каких-то английских или американских физиков о столкновении Земли с массой антивещества, из-за чего и произошла аннигиляция и выброс ядерной энергии.

Васильев перечислил ледяную комету, осколок каменной кометы или обычный метеорит. Говорил о том, что переживается кризис метеоритной и кометной гипотез, что нужны новые идеи. Говорил, что прошло шестьдесят лет после тунгусской катастрофы, ему не хочется употреблять термин «Тунгусский метеорит», вдруг это был всё-таки кто-то из космоса.

Имеющимися результатами исследований не возможно объяснить, что там произошло. Но время стирает следы взрыва. Они исчезают на наших глазах. Следы вывала даже за эти восемь лет, пока работает КСЭ, заметно исчезли. Призывал зафиксировать всё, что там ещё остаётся, он видит основную задачу на сегодняшний день именно в этом.

Поднялся мой сосед Воробьёв и страстно стал ратовать за изучение повреждений деревьев в зоне катастрофы. На лиственницах, переживших катастрофу, обнаружены специфические повреждения ветвей в 1908 году. Ребята уже их изучали, а в этом году что-то нужно уточнять по программе.
Плотный, с коротким ёжиком волос, Дёмин, призывал всех готовиться к юбилею. Будет научная конференция, на ней должны быть серьёзные доклады, а не рассуждения по ходу дела. Он говорил, а слова звучали, как музыка: грандиозный масштаб наблюдаемых явлений, событие века, падение небесного тела, космическая катастрофа, «нам надо продвинуть проблему»…

Хочу попасть в ряды этих энтузиастов. Пока мало что понимаю, но разберусь потом. Надо бы всё записывать, но как-то неудобно. Все собравшиеся друг друга знают, одни мы новенькие. Поняла ещё, что денег на экспедиции давали несколько раз, а потом перестали.

Эти ребята работают на энтузиазме, но я хочу быть с ними. Жаль, что я мало чего умею, но научусь, они ведь тоже студентами начинали. Загорелась: любыми путями надо попасть в тайгу, увидеть всё своими глазами.

Через неделю был майский сбор под Томском на косогорах…. Было очень холодно. Ещё не везде стаял снег. Лагерь разбили под мощными старыми тёмными кедрами, но среди них было затишье. Присматривалась к сибирякам, к их работе в лагере. Мне многое было непонятно в их поведении, да и природы я ещё не знала.

Вспоминается только одна негативная мелочь: увидела, как Дёмин рубил молоденькие кедры для шестов к палаткам. Приехала в Сибирь на преддипломную практику, но заядлая туристка, много ходила в спортивном режиме в походы. По не писанному моральному туристскому европейскому закону, который свято соблюдали в Подмосковье, это было недопустимо. Я была в шоке, выразила возмущение. Оглядел, глаза его потеплели, но только спросил:

- Вы знаете, что такое тайга?

Я не знала. Всю ночь сидела у костра. Пели много, и многие играли на гитарах. Пересидели с Воробьёвым и его подругой почти всех. Он тоже играл на гитаре и пел. Песни были для меня новые. Всю встречу смотрела на ребят и думала, что при большой моей нынешней интеллектуальной бедности – пока, надеюсь, мне остаётся богатство жизни эмоциональной. Впитывала, как губка, тексты новых для меня песен, написанных сидящими рядом людьми о самих себе. Они были настоящими, мне с ними было комфортно….

…Потом была ещё одна «пятница», на которую я не смогла попасть – корплю над дипломом, пришлось писать его дважды по независящим от меня обстоятельствам, мой шеф потерял текст, его нашли случайно на помойке, когда на субботнике убирали мусор. Всё просто: взял на проверку, остановился с кем-то в институтском коридоре и забыл на кожухе насоса.

Уборщица смела в мусор. Шеф не признался, что потерял, всё открылось на субботнике. У меня через неделю защита.

Татьяна Зайцева принесла новость: уже составлена программа работ на 1968 год. От Новосибирска в экспедицию должны пойти двадцать человек, чтобы справиться с тем, что наметили сделать. Сроки от 1 июня до 1 сентября, а, может, и по 1 октября.

Потом я улетала домой защищаться Защита прошла прекрасно, но был напряг из-за обыкновенной людской подлости. Из-за потери шефом моего дипломного проекта был скандал. Я высказала, что о шефе думаю, он выговор получил от начальства и коллективное осуждение. В отместку послал к моей защите телеграмму, что я неуживчива в коллективе, институт меня не может принять на работу.

И вот получаю телеграмму от Наташи, которая привела в недоумение моих родных:

«Отъезд экспедицию двадцать пятого тчк Предстоит учиться работать магнитометре тчк Вези помидоры жестяных банках как можно больше дэта (средство от комаров) тчк Накомарник обязателен Догоню Ванаваре тчк Наташа».

Меня залихорадило. Хочу в Сибирь! Но там меня не ждут. Куда ехать? Где жить? Вдруг не примут на работу? Если перебираться насовсем, надо везти кучу вещей, книги и много чего ещё. Решаюсь, как бросаюсь в омут. Родители моих проблем не знают, им и не надо. Для них я уезжаю по распределению. Между Москвой, Ташкентом и Новосибирском выбираю Сибирь.

Место за мной в общежитии на Тимирязева ещё сохраняется. Иду в отдел кадров института взять открепительный талон и сдать «подъёмные» денежки. Предъявляю телеграмму и с удивлением узнаю, что институт телеграмму не посылал. Это была личная инициатива шефа. Опять скандал, но теперь мне уж точно не хочется с ним работать. Открепительный талон получаю, теперь я свободна. Пристраиваю вещи и мчусь в Академгородок.

Оказывается, дают магнитометр, какой-то жутко ценный. На нём будет работать Юра Гришин. Ему должны помогать девочки, вот нас и определили в его группу. Молодой человек ведёт меня от Журавлёвых в какой-то институт. Там очень спокойный дядя вытаскивает желтый деревянный чемоданчик, открывает его и говорит:

- Проблем не вижу. Подсоединяйте к клеммам кабель, вторые концы сажаете на медные штыри, которые загоняете в землю на профиле. Сетку лучше брать частой. Вот ещё батареи. С ними осторожней, не наклонять, не опрокидывать. Даю три маленьких и одну большую. Кабель хорошо бы запасной иметь, но у меня нет. Найдёте – хорошо, не найдёте, – разводит руками в стороны, – на нет и суда нет. Всё. Я в отпуске, меня больше нет. Бумагу ваш шеф подписал, так что, если сломаете, придётся отдавать валюту, – и он торопливо ныряет в какую-то дверь.

У меня куча вопросов. Что вообще смотрят этим прибором, есть ли какие-нибудь нормативы? Идиотизм, какой-то, с такой учёбой. Звоню Дёмину, у него есть телефон, объясняю ситуацию.

- Сейчас помощь организуем, принесёте пока ко мне. Ждите на месте. Буду вызванивать
кого-нибудь.

Минут через пять прибегает Воробьёв и с ним кто-то ещё. Несём всё на Весенний проезд. Штучки страшно тяжёлые. Придётся с ними в тайге надрываться. Разгрузились у Дёмина в квартире. У него свой кабинет. Даёт посмотреть книгу Мензела о летающих тарелках. Забыв обо всём, читаю.

За неделю перед отъездом в экспедицию пригласили на общий сбор. Я ещё не знала, что встречи проходят на природе. Надела своё любимое белое платье из тонкой шерсти, короткое, в обтяжку, без плечей, с хомутиком на шее – по последней московской моде нарядилась, да ещё туфли на высоченной шпильке надела. Нас встретил на остановке Воробьёв, завёл в лес, и там, на полянке, я увидела всех, в штормовках и жутких застиранных трениках, сидящих на земле. Мгновенно поднялся Дёмин, сбросил с плеч на траву свою штормовку:

- Устраивайтесь! Как обживаетесь в Сибири?

Ответила:

- Всё в новинку. Открываю страну. Вот саранок ещё не видела. Читала о них в «Дикой собаке динго» Фраермана. Любопытно было бы взглянуть.

Долго сидели, звучали тосты, пелись песни, разбредались, отмахиваясь от комаров. Собрались уходить, и тут Дёмин выносит из леса букетик из трёх веточек, протягивает мне:

- Саранки. К сожалению, больше не нашёл. Завтра будет на берегу проходить семинар по соционике. Если интересно, приезжайте. Пройдёте за лодочную станцию, по берегу, не промахнётесь, народа ожидается много….

…Конечно, я пойду на научный семинар с радостью. Сибирь не обманывает моих ожиданий.

Засиделись у костра допоздна, уехать в город было уже невозможно. После сбора в лесу, закончившемся почти под утро, мы пошли к Дёминым дожидаться дня, и заснули с девочками на диванчике в гостиной. Утром сквозь сон почувствовала на себе чей-то взгляд. Приоткрыла глаза: Воробьёв. Опекал вчера весь вечер. Смотрел на меня, спящую, долго. Как реагировать, не знала, поэтому притворилась спящей.

- Просыпайся, засоня! Или тебя поцелуем разбудить?! Притворщица и хитрюга!

В комнату за ним зашёл Дёмин и поднял нас, угроза не была исполнена. Что-то в душе моей щёлкнуло: он проявляет ко мне внимание излишнее. Но Воробьёв человек весёлый, показалось мне. Поднялись быстро. Семинар по соционике начинался, и мы пошли на него.

В Академгородке семинар по соционике прошёл с выходом на берег Обского водохранилища. Был очень для меня интересен, новое всегда всё внимание поглощает. Пошли в перерыв купаться. Все купались, хотя вода была ещё очень холодна. Большинство осталось плескаться у берега. Я плавала, как рыба. Женщины все держали головы над водой, боясь испортить причёски, а меня это совсем не беспокоило. Ныряла, лежала на спине, наслаждалась водой. Я заплыла далеко, Воробьёв из КСЭ поплыл за мной.

- Любишь плавать?
- Очень. У меня на родине вода существенно теплее, я из реки часами не вылезала. Спускалась по течению час, а потом против течения два часа поднималась.
- А моя жена не любит плавать и вообще воду не любит.
- Бывает. Наверное, выросла там, где нет речек.
- Она с Алтая. Я смотрел на тебя исподтишка. Ты так с напряженным вниманием и очень серьёзным лицом слушаешь…. Я на тебя смотрел.

Впервые не выдержал и подплыл с явным намерением поцеловать. Я отстранилась.

- Поцеловать тебя можно?
- Когда-нибудь потом, – строго сказала я, – и быстро рванулась от него дальше в море.

На берегу пристроился возле меня и не отходил весь день и вечер. Пели песни у костра, он с гитарой возле меня. Обсуждали доклады, обменивались копиями текстов, и он мне первой протягивал листочки, хотя я о соционике только что услышала в первый раз. Глаза его светились, сияли и сверкали, когда он излагал свои идеи. Он был серьёзен, прост и не носил следов особой заботы: ковбойка в бело-синюю клетку, мятые брюки.

Возвращались по лесу, читали стихи. Я поэзию очень люблю, была в ударе, так что стихотворными строчками в словесной дуэли была на равных.

- Вообще-то в КСЭ читают свои стихи. Сатирические, иронические, политические. Большие вещи принято читать на общих сборах. Ты с Дёминым заспорила о поэме «Оза»! С самим Дёминым! Он же поэт. Ты в ситуацию не врубилась ещё.

Отгорала заря, когда на обратном пути проходили мимо триангуляционной вышки.
- Когда-нибудь лазила на вышку? Нет? Пойдём, – и потащил меня за руку, крикнув ребятам, – мы вас догоним! С вышки на закат посмотрим!

Он ловко преодолел первые метры без лестницы, которой не было, видимо, из-за таких же любителей лазать, как мы. Подтянул меня за руки. Дальше шли наверх, грубо сколоченные из плашек, ступеньки. Вид на лес, море был прекрасен. Солнце уже давно село, но небо ещё пылало.

- Высота леса здесь десять-четырнадцать метров, а на Тунгуске лиственницы, пережившие катастрофу, на фоне подлеска кажутся мастодонтами. Я на них залезаю, ищу следы ожога.

Мне нравится, что он опять к месту вспоминает что-то, связанное с его исследовательской работой. Я не успеваю додумать эту мысль до конца, как он оттолкнулся от, противоположных от меня, перил площадки и стремительно шагнул, протянув руки, прижал меня к ненадёжным перилам. Обнимая и целуя, так же быстро говорил:

- Не пытайся вырываться, не дам тебе убежать. Ни сейчас, ни потом… Я такого светящегося лика и глаз, как у тебя, не встречал никогда и даже не надеялся увидеть.

- Пустите, Володя, перестаньте. Влюбитесь, а в меня нельзя, да и у Вас жена.

Бежать было некуда, да и не хотелось.

- Нет, теперь уже нет. Как пахнет твоя кожа…. Увидел тебя в белом, понял, что пропал. Сразу понял. Ты из другого мира. Теперь всё равно: мне не убежать самому. У меня ухнуло куда-то сердце. Я пропал. Всё для меня решено. Если можете, уходите, – перешёл вдруг на «Вы».

Я шагнула в тёмный пролёт. Он спрыгнул раньше и принял меня на руки. Задержал на руках, вдыхая мой запах, прежде чем отпустил. Встревожилась, всего лишь протёрла тело лосьоном, потому что нет в городе горячей воды, да и купались в море только что, но понимала, что он не об этом.

- Как чудесно ты пахнешь…

Сердце моё заволновалось. Бабушка предупреждала меня, что все женщины нашего рода приметны, у всех трагически складывалась любовь их жизни….

Бабушка была жрицей-хранительницей и целила людей, безбоязненно ходила по лесам, брала меня с собой и остерегала:

- Любовь одна на всю жизнь, выбирай правильно….

…Я знала, что жизнь женщины может состояться только рядом с сильным и умным, добрым и ласковым мужчиной…, и …я чего-то ждала, и надеялась, что меня полюбит когда-нибудь такой человек. Но это не мог быть Воробьёв. Не должен! Он человек женатый.

Провожал меня на автобусную остановку. В лесочке стояли в ожидании автобуса. Потянул к себе, и тут свалилась ненадёжная бретелька платья с плеча, обнажилась грудь. Я вспыхнула от неловкости положения, а он мгновенно прильнул к ней губами. Вижу, выруливает на остановку автобус. Сочинила чушь какую-то:

- Не оставляй сироткой вторую!

Он оторопел от неожиданности и отпустил меня. Я вбежала в автобус и уехала. Последующий его натиск был стремителен. Он появился в нашем общежитии рано утром. Я удивилась.
- Извини. Я не спал всю ночь, думал о тебе. Извини. Ты говорила, что не знаешь города. Идём, я его тебе покажу. Ну, пожалуйста, согласись на прогулку.

В комнате общежития нас четверо, а всего в квартире – семеро девушек, общежитие на Тимирязева квартирного типа. Все глазеют на нас, собираются на работу, уединиться с ним негде, а на людях неудобно объясняться. Выхожу с ним на улицу.

А потом, гуляя по городу, мы обнялись и держались за руки. Весь день провели на людях, в толпе. И началось первое моё восприятие Сибири его глазами. Суточная, буквально, экскурсия по Новосибирску, по всем местам, где он жил, знакомство с его семьёй, которая недоумевала, зачем меня к ним привели.

Поездка в Тогучин, очень значимая для него, и знаковая для меня – он впустил меня в своё детство со всеми его тайнами. Моё детство было не слишком весёлым, и я ценю доверие. Показывает укромные места Академгородка. Ведёт забирать сыночка Женьку из детсада, малыш спрашивает:

- Тётя, а ты кто?
- Это наше с тобой чудо. Татьяна, Таня, Танечка, мы её любить будем.

Он впускал меня в свою жизнь, убыстряя и убыстряя темп, словно опасался, что двери между нашими мирами могут закрыться. С этого семинара по соционике моя жизнь раздвоилась.

Одна шла в подготовке к экспедиции. В ней были интересные встречи, обсуждение научных задач, приближение моё к тунгусской проблеме, к людям из экспедиции, разжигался интерес к науке в целом.

А во второй созревало то, что никоим образом не должно было развиваться, но, загоняемое внутрь, начало прорастать. Шло узнавание и сближение, путаница в обращении на «ты» и «вы», попытки отдалиться, осознание того, что это уже невозможно.

Всё шло стремительно, отношения развивались за считанные часы. Заехали в общежитие моё за рюкзаками и провели ночь перед отъездом в экспедицию на скамеечке у театра, держась за руки, как дети, молча. На этой скамейке он поцеловал меня уже открыто, не таясь, сказав с сознанием полной обречённости, что ему от меня не отказаться:

- Я встретил тебя. Это – судьба. Всё рушится, вся моя жизнь. Только что её наладил, выбрался из томских трущоб, работа интересная, для науки, я о ней мечтал. Но я полюбил. Люблю тебя.
- Теперь у меня есть всё, – выдохнула я.
- У меня сейчас от твоих слов оборвалось сердце. Любимая, что же нас ждёт? Я вдруг понял, что ты моя, а я – твой, и что я не смогу от тебя отказаться ни за что на свете. Всё покатилось в тартарары. У меня ведь дети. Я понял, милая, это – судьба.

Окончились мои блуждания по книжным лабиринтам. Мне так хотелось, чтобы рядом был большой и мудрый, светлый и благородный. Вот он, яркая личность и неповторимая индивидуальность. Сдержанная естественность манер – без грубости и без жеманства. Правильная речь – без пошлости, тривиальностей чопорной манерности. Не подминает меня под себя. Авансом выдаёт мне то уважение, которое хочется оправдать. Этот образ занозой торчал у меня в подсознании. И вот заноза выдернута и матрицей любви материализовалась. Я не смогу причинить боль этому мужчине. Вытерплю всё. И поздно отступать. Или не поздно?

Путь в тайгу лежит для нас через Томск, где нужно встретиться с кем-то и забрать груз, далее через Красноярск, откуда летают самолёты на север. В Томском университете – штаб КСЭ. Уезжаю в Томск одна из нашей троицы. Татьяне Зайцевой отпуск дадут только через неделю, а Натку я уговорила поступать в аспирантуру какого-нибудь химического института Академгородка. Попытка – не пытка, нашёлся научный руководитель, согласился с ней встретиться, и, тоже, только через неделю.
В Томском университете выделили комнату №16 в общежитии на улице Ленина под снаряжение. Здесь можно будет и переночевать, если не возьмёт к себе кто-нибудь из участников КСЭ.

Народ молодой, многие ещё живут в общежитиях, не имея квартир, или с родителями в жуткой тесноте. Город старинный, но большей частью деревянный. Здесь очень остро стоит жилищный вопрос, как и везде по стране, впрочем. Сюда, в эту комнату, мы и добираемся.

Идём к командору Плеханову Геннадию, он работает рядом, в Сибирском физико-техническом институте при Томском университете. Доходим по улице Ленина до углового дома перед большой площадью. Из открытой форточки доносится душераздирающий скрип.

- Ребята на месте, – говорит Володя, – работают! Для сибирской тайги гнус и комары страшный бич. Население мучается, скот. Плеханов работает над проблемой создания устройства, которое могли бы использовать люди, что-нибудь вроде наручных часов или компаса. Надел на руку и пошёл в тайгу, а оно неслышно работает и гнус отгоняет. Это они волну страха ищут. Сейчас увидишь.

Зашли, получили инструкции, что брать нам, а что возьмут другие. Про душераздирающий скрип объяснили, что ищут частоту страха, общую для всего живого. Записали скрип стекла о стекло и усилили звук. Сами смеются:

- Генератор скрипа изобрели! Народ шарахается, не выдерживает, а комарам хоть бы хны.

Но, если серьёзно, то Геннадий Плеханов возглавит экспедиционный отряд, который будет изучать кровопийцев в эвенкийской тайге. «Гнусная» экспедиция будет стоять рядом с нами на Тунгуске. До чего же всё интересно, бионика меня влечёт.

А дальше начинается горячечный бред знакомства с городом и друзьями Володи. Он таскает меня по закоулкам и квартирам, комнатам общежитий, институтским и университетским коридорам. Представляет друзьям и знакомым, меня разглядывают, но больше, с некоторым удивлением, моего спутника и гида, я это замечаю.

Я удивляюсь деревянным тротуарам, двухэтажным деревянным домам. Университет, тополиная роща в пуху. Лагерный сад – сюда бегал купаться. Тащит меня к воде:

- Искупнёмся!
- Нет купальника.
- Глупости! Отойдём подальше, разденешься, я отвернусь.

Не решаюсь. Но сладко замирает сердце. Потом «пятихатки» – живут наши, и Журавлёв с Дёминым здесь жили. Томск – город студенческий. Говорит, что население его увеличивается в два раза, когда приезжают по осени учиться студенты. Володя щедро дарит мне и этот город.

Набережная Ушайки, деревянные дома с удивительной резьбой, которую не смогла должным образом оценить, когда рассматривала её в январский мороз – специально прилетала смотреть город – с фотокорреспондентом АПН Кирилловым, а теперь могу даже потрогать рукой. Парк, здесь влюблялись и танцевали. Речной порт. Там удивительный контингент пассажиров: испитые до синевы на лицах пьяные мужики с неизменным «Беломором» в щелях ртов.

Володя радостно смеётся, просто сияет, что делает для меня ещё одно открытие:

- Это и есть знаменитые бичи, что работают во всех геологических изыскательских партиях Сибири. Сейчас их здесь мало, потому что полевой сезон уже начался, экспедиции на север с апреля, как реки вскрываются, уходят. Весь обской север обустроен их трудами.
Вечером возвращаемся в общежитие усталые и счастливые. Переполнение впечатлениями ещё усиливается: в коридорах звучит мелодия Марьяновича, голос заставляет часто-часто биться сердце. Бросаем спальники на пол. День тесного общения сделал своё дело. Я не наивная девочка, шесть лет сама отвечаю за свою жизнь.

Искалечено тело, я боюсь отношений между мужчиной и женщиной, но, должно быть, физиологические законы максимально приготовили его к этой минуте. Раздаётся спасительный стук в дверь. Открываем.

- Вот здорово, что место есть, мы с вами переночуем! Заходи, мужики!

Недолгий разговор и мы, теперь уже впятером, укладываемся, как кильки в банке на полу между экспедиционными грузами. Лежу с краю.

- Ты куда откатилась?! – его рука подтягивает меня, и я через спальник чувствую, что она меня не отпускает, а нежно скользит по спальнику к груди. Всего мгновение. Поворачиваю голову к нему. Даже в темноте видно, что глаза его светятся. Смотрит неотрывно. Находит мою руку и осторожно подносит к своим губам. Так засыпаем.

Утром ребята уходят, мы остаёмся одни. Нас буквально кидает друг к другу. Состоялось и не состоялось сближение. Мне хотелось сказать: «Возьми меня». Володя сгорел от желания, я каким-то неведомым чувством это знала. Положение спас Вильгельм Фаст. Он зашёл и уселся между нами.

Обговорил что-то по делам, я даже не могла вникнуть, и, похоже, Володя тоже отвечал невпопад. Потом помогаем носить груз на вокзал ребятам. Они едут поездом, но для нас билетов в кассах давно нет – время отпусков, экспедиций, стройотрядов, каникул. Едем в аэропорт под проливным дождём. Есть два места на красноярском рейсе, и они нам достаются. Стоим на краю лётного поля в ожидании рейса.

- Что ты со мной делаешь?! Я как школьник хочу целоваться. У тебя всё тот же чудесный запах тела. Мои знакомые женщины не пользуются духами. А если пользуются, то запах очень резкий. А у тебя они естественны как-то. Нежность твоя, тихий твой голос меня затягивают. Я тебя боюсь. Себя боюсь, – поправляется он.

В Красноярске всё тот же лихорадочный гон знакомства с Сибирью. Остановились на ночь у Антонова. Нам улетать завтра, а мы обегали город, сходили к старой башне на берег Енисея. Могучая река, ощущение мощности сибирской земли. Стояла в эйфории на берегу, пряди волос шевелил ветер, и я откидывала их назад и придерживала рукой. Смотрела во все глаза, светилась от счастья – одна из пяти крупнейших рек мира предо мною! Вот она, Сибирь! Вдруг в порыве отчаяния Володя опустился в траву на колени, обхватил мои ноги руками и уткнулся в мои коленки лицом. На берегу были люди, он про них забыл.

- Что я, нищий учёный, могу тебе дать?

Приподняла голову ладонями, развернула лицом к себе. Я увидела в глазах его муку и бездну страдания, решимости и понимания грядущей беды. И эта молниеносная метаморфоза, ожидание чего-то от меня.

За внебрачные связи и за любовь к женатому выгонят из комсомола, а затем отовсюду. Мне было тяжко и страшно за него, за себя, за наше будущее. Наша любовь зародилась в жесткой обстановке моральной духоты в обществе. Когда-нибудь грядёт перелом, ещё не сознаю, как это будет, но уже предчувствую перемены. Хотелось свободы. В Сибирь за нею поехала. Вот и экспедиция – первая ласточка.

Понимаю, что сама КСЭ уже сопротивление распаду духа в обществе, в котором так много лжи. КСЭ объединила людей бескорыстно на основе странной привлекательной идеи космического масштаба. Недаром я в неё притянулась. Как соответствовать её людям?

Смотрю неотрывно. Понимаю, что не откажемся друг от друга, и что ничего радостного нас не ждёт. И с пониманием этого всё стало гораздо проще, циничней, страшнее, сильнее и трагичнее. На карту ставилась наша жизнь. Мы не те, какими видели нас. И я не Джульетта, не девочка, и он не Ромео, мальчик, а голодный и униженный учёный, который только что выбрался из томских трущоб, нищеты и хотел нормально работать, которому нужно было работать в институте, завоёвывать авторитет учёного, и он безумно любил своих детей.

Любовь для нас ничего кроме трагедии принести не могла. Она её уже принесла, заставляя нас таиться и стыдиться проявить чувства. Надо дистанцироваться. Уйти сейчас, немедленно, либо готовиться к тому, что грядёт. Уходим с берега, держа друг друга за руки.

Хотела идти в музей, но вечером он закрыт, а с утра не будет времени перед отлётом. Странное волшебное моё первое сибирское лето. Вижу всё через призму восприятия Володи.
Он умён, эмоционально мне близок. Он ни на секунду не оставляет меня одну, всё время слышу его голос, объясняющий, что перед нами, глаза его неотрывно меня сопровождают. Что-то такое сильное возникло между нами, непреодолимое, притяжение. Но нельзя, чтобы оно возникало, и мы оба старательно делаем вид, что ничего нет между товарищами.

Удивительным образом Красноярск в моей памяти куда-то провалился, не помню улиц, но помню, как учащались касания Володиных рук, будто невзначай, украдкой, к моим щекам, волосам, плечу. Чем-то восхитился, я ответила стихами. И неожиданная минутная враждебность:

- И зачем такие в Сибирь приезжают? Тебе не надо было сюда ехать. Тебе. Не надо. Я пропал.

Через несколько секунд спрашивает:

- Ты, почему всё время разговариваешь стихами? Меня потрясает чудовищное количество стихов. Я вообще в сомнении, можешь ли ты говорить сама.

- Могу, конечно. Но душа моя поёт и жаждет красоты. А чеканные строчки стихов для меня эталон красоты выражения мысли образно, вот стихи из меня и льются свободно. Это же естественно.

- Понимаю, что есть высокие вещи – образование культура. Не сказал бы, что я неотёсанный. Мечтал о культурной и образованной женщине, как все мужики мечтают. У меня жена очень громко разговаривает. У неё большая семья, привыкла кричать…. А ты шепчешь, держишь в напряжении, всё внимание на тебе. Я пропал…. Нужно держать себя в рамках… Ты читала Ефремова. Помнишь, в «Туманности Андромеды» он пишет, что видит в нашем времени множество мужчин и женщин, добрых настолько, чтобы помогать другим, и сильных, чтобы не ожесточаться в моральной духоте окружающего мира. И храбрых, безумно храбрых. Если бы люди с детства получали равное воспитание, одинаковое образование, то и характеры их были бы ближе друг к другу. Не мутила бы вздорная маята неравенства. И зачем ты приехала, свечка бенгальская?

После этой тирады молча идём к буфету. Лежат шикарные привозные помидоры на прилавке, огурцы. Цены совершенно безумные, мне не по карману. Покупаем шаньги и сок вместо свежих витаминов. Перекусываем, глядя сквозь стекло на поле. Берёт мою руку и, расправив ладонь, кладёт на неё маленькую шоколадку. Как ребёнку, в утешение. Запомнил, что я к нему привыкла – весь лётный состав подкармливал детей, бросая на пляже после ночных полётов свои НЗ в четыре дольки горького шоколада между двух галет в целлофане. Глаза его опять сияют.

- Слушай, ты можешь громче говорить? Например, тихий твой голос лично меня держит в постоянном напряжении, и других твоих собеседников тоже. Это тяжело. А если учесть ещё, что на тебя оглядываются мужики…. Ты принимаешь это внимание с какой-то внутренней свободой и уверенностью, что это норма. Хочется взвыть от жадности! И вообще ты большая фантазёрка и выдумщица. Никто не говорит стихами постоянно, ты эту манеру брось.

Билетов на Ванавару не продают, нет мест. Но есть рейс на Кежму. Володя говорит, что надо лететь. Оттуда, возможно, будет легче выбраться дальше на север. От Красноярска до Ванавары около восьмисот километров, Кежма ближе к Ванаваре Мне всё в новинку, и я на всё согласна. Тем более, читала в «Науке и жизни» статью о том, что в Приангарье сохранился чистый русский тип и уклад жизни. Этнографы и антропологи в восторге: высокие статные русые мужчины и женщины с голубыми глазами. Вот и увижу чудом сохранившуюся старую русскую культуру.

Впечатление от полёта незабываемое. Приятная неожиданность: в экипаже нашлись знакомые пилоты, бывшие курсанты Сасовского лётного училища. Внизу безбрежное море тайги и зеленовато-ржавые пятна болот. Смотреть на них с высоты страшно. Летим на небольшой высоте, с которой хорошо видны отдельные дома, деревья, гари. Я радуюсь, что всё это вижу, а спутник мой опять сияет, будто щедрой рукой дарит это.

Долетели до Кежмы. Здесь билетов на смежный рейс на сегодня нет, но можно улететь завтра. Идём знакомиться с окрестностями и выбирать место для ночлега.

Кежма – большой посёлок в долине реки Ангары. Река здесь широкая, с очень быстрым течением. Берег высокий, с него захватывает взгляд ширь и простор могучей тайги. Кругом сосны, кедры, лиственницы и пихты. Под ногами мягкий мох. Но в самом посёлке голо, деревьев нет. Стоят добротные дома, из толстых брёвен. Дома с амбарами и сараями огорожены глухой оградой – высокий деревянный забор не даёт разглядеть, что делается во дворах. У всех ворот сделаны козырьки. Как-то всё основательно, сделано на века. Много скота, есть огороды.

Зашли в магазин. Ассортимент товаров беднейший. Попросту, ничего нет, кроме круп, пороха и разных гвоздей. Но есть то, что мне очень захотелось купить: коврик из разноцветных кусочков меха. Он круглый, выполнен в этнографическом стиле, с солярным знаком – солнцем на рогах оленя. Мех олений, гамма цветов от белого, шоколада, кофе с молоком до чёрного. И размер приличный, диаметр семьдесят сантиметров. Но стоит коврик шестьдесят рублей, я не потяну покупку. Знаю, что увидеть такое в магазине можно только раз – ручная, штучная работа. Воробьёв покупает бездымный порох, я – буханку хлеба, здесь его называют «кирпичик».

Володя спрашивает меня о впечатлении от Сибири. Ему хотелось, чтобы я полюбила Сибирь душой. Я ходила по посёлку, а он смотрел, как я принимаю таёжный край. Я восхищалась и недоумевала одновременно.

- Не понимаю, почему около домов нет палисадников. Впечатление, что тут живут не русские люди, потому что у них нет садиков перед домами. Не по-русски это, жить без садов и цветов.

Он обиделся за сибиряков. Объяснил, что в тайге палисадники не нужны, да и «яблони и груши» здесь не растут.

- Володя, быт не украшен. Ощущение временности пребывания людей из-за этого, хотя всё основательно сделано, но, будто от природы защищаются. Дело ведь не в яблонях и грушах. Цветочки всегда можно посадить. Цветочки душу смягчают.

- Ты из другого мира, не отсюда. Для тебя Сибирь и дорога – романтика всего лишь. В тебе чувствуется какая-то отстранённость и отчуждённость. Ты не из Сибири, из российского городка, а в России не понимают, что «мороз за 40» бывает на термометре. В России это выражение для придания сибирского колорита, не больше, выражение для красоты, как «любовь до гроба». Из тайги в деревни звери заходят, от них и огораживаются.

Спустились к воде. Конечно, купались. Но плавать здесь неудобно, слишком быстрое течение в Ангаре и очень студёная вода. Стояла по грудь в воде, с трудом удерживалась, к тому же течением несёт под водой песок, который ощутимо больно бьёт по ногам.

Меня откровенно разглядывал Володя, прикрывая свой интерес пересказом книги Ефремова о целесообразности женской красоты. Восприятие мира, которое поэты 60-х годов сформировали, было у нас общим. И сформировали его отчасти поэты, отчасти жизнь после Сталина. Мы оба всерьёз относились к социализму. Поэтому дружно ругали бюрократию. Я могла читать часами стихи Рождественского, Вознесенского, Евтушенко. Володя сердился:

- Все у них куда-то спешат, едут, Дорога, дорога. Романтика. И реальность там отсутствует. Что они едят, где спят и чем болеют, это не к ним. Надо реалистичнее.

Сходились на том, что для нас обоих большую роль в жизни сыграла научная фантастика, особенно Жюль Верн, Беляев, Ефремов и Стругацкие. Мы с ними вместе мечтали. Жюль Верн – первый, кто создал образ положительного героя, но не рыцаря-убийцы, не хитреца и не вора, а инженера-умельца и учёного не от мира сего. Прочие развили эти линии в литературе вопреки редкости таких людей в реальности. Вот почему обсуждали эти книги.

- Слушай, мне нравится, что у тебя такая живая реакция на всё абсолютно. Сам равнодушных не люблю. Мне даже интересно. А ты ещё умеешь и слушать. Концентрируешь всё на себя, не расслабиться при тебе. Много чего в тебе есть. Таковы мои ощущения. Но, конечно, самое главное – это иной твой взгляд на мир. В корне иной. Ты светла в мыслях и витаешь в неведомых далях, интересуешься подробностями, чувствами, людьми. Зачем тебе это? Во-первых, ты здесь со своим уставом в чужой монастырь пришла. Рассказываешь мне про сбор, что Дёмин тебя зацепил, кедр на жердь для палатки срубил, а ты его отругала. Он тебя спросил, знаешь ли ты тайгу, стерпел.

Тайга не парк, в котором ничего нельзя. На самом деле все эти молодые «кедры» всё равно сгнили бы, и здоровый лес заразили бы. Поэтому в больших культурных лесах всегда проводят санитарные рубки. А в тайге их некому проводить. Вот откуда вопрос Демина. А ты не сомневалась, что права. Давай подруга, кашу варить. Есть охота.

Наладили костерок. В руках Володи топор лихо взлетал, разрубая плавник. Чувствовалось, что он чуть-чуть красуется, что бывалый таёжник. Я не отставала, опыт туристских походов сказывался. Что-то происходило в недрах наших душ и тел, чему нужно сопротивляться: у товарища есть семья.

- Я на тебя глаз положил ещё на сборе. Под Томском ночь я провёл с Галиной Ивановой. Мы сидели с ней у костра до самого утра, и я открыл в ней тонкую и интеллигентную женщину. Ранее мы были едва знакомы. А тут разговорились. Она уютно устроилась у меня под мышкой и между ног, прижалась спиной к животу, пригрелась, оправдывая своё прозвище – Кроха.

Я беседовал, пел и смотрел на тебя. Дело в том, что эта история была моим побегом от тебя. Приметил тебя на «пятнице» сразу. Редкое явление, когда видишь не девушку, а только глаза и губы, словно ничего другого у неё не имеется. Я натурально бежал, чувствуя, что добром наше сближение не кончится. Но вот попался. Не убежал. Я люблю. Что же, любимая, делать будем? Нельзя нам быть вместе, а отказаться не могу – люблю.

На берегу над нами остановился мотоцикл. Вниз спустился к нам плюгавый и зверского вида мужик, матерщинник страшный. По-хозяйски подсел, спросил откуда. Услышав про экспедицию, попросил спирт. Пустился откровенничать, что и он нездешний. Человека убил нечаянно, вот и приходится здесь скрываться.

- А что случилось? – сразу же спросила я. Меня царапнуло его «нечаянно».

- С зоны пришёл, устроился на шахту. Угол снял у одних. А там девка красавица. Ну, мы с ней и снюхались, забрюхатела она. Ну, я по-честному, хотел жениться. Брату её сказал, а он на меня с кулаками. Говорит, засажу тебя, малолетнюю совратил, ей только тринадцать лет. Откуда я знал? Она девка крепкая, всё при ней. Подрались мы. Я ударил, его с ног сбил, он возьми да и завались на угол сундука. Кровищи…. Всё, прибыл, опять в зону идти. Сказал ей: «Выбирай, пойдёшь со мной в бега и родишь при муже, или я сяду, а ты одна останешься с довеском». Она и подхватилась за мной. Где укрыться? В Сибири. Вот сюда добрались. Устроился в леспромхозе. Дом купили. Пацанов у меня двое уже. Ей восемнадцать исполнится осенью.

- Ирод, опять пьянка у тебя! – раздался сверху сиплый крик. – Корову ищи!

Спустилась к нам измождённая худая бабёнка, я ей дала бы лет сорок, никак не восемнадцать. Удивились несоответствию рассказа мужика её внешнему виду оба.

– Скорее всего, она не смогла расцвести по-женски, потому что её изуродовали слишком ранняя половая жизнь и роды, – сказала я, и Володя со мной согласился.

На мужика своего ругалась, но ей тоже интересно было с нами побыть. Дома без присмотра оставались дети, и она предложила идти к ним ночевать:

- Под крышей лучше, успеете у воды намёрзнуться. Это не наш Донец, Сибирь проклятая, одно комарьё.

Переглянувшись, решили идти с ними. Нам постелили в сенях за дверью, которая была открыта в избу. Постелили – сказано громко. Кровать была самодельной, страшно скрипучие нары, застеленные матрацем, сверху прикрытым цветастой тряпкой и лоскутным одеялом. Хозяева улеглись рано. Впрочем, время сейчас обманчиво, стоят светлые июньские ночи. Просить, положить нас по отдельности, было бы смешно. Лежали одетые на одной тесной постели, боясь пошевелиться.

В какой-то момент чувствую над собой его лицо, запах «Памира», губы закрывают мой рот и он начинает пить моё дыханье. Это продолжается долго, пока не обмякает моё тело, натянутое как струна. Голова его падает с протяжным стоном на подушку. Берёт в темноте мою руку и кладёт себе на сердце. Что это? Попытки нащупать грани дозволенного? Неожиданно для себя мгновенно засыпаю и просыпаюсь только утром.

Улетаем в Ванавару вместе с местными жителями. Похоже, народ сибирский пользуется самолётами, как автобусами. Неудивительно, дорог здесь нет. Впечатления от ночного поцелуя навеяли волнение, которое копится во мне и оттого, что товарищ часто обхватывает моё лицо руками и разворачивает к себе, заглядывает в глаза:

- У тебя глаза разноцветные. В них силуэты трав, небо, песок. Не пойму, голубые они, как успел заметить вчера, или зелёные, как вижу сегодня.
- Не знаю. Антанас Дрилинга, эстонский поэт сказал о разноцветных глазах, не моих, своей любимой: «В них силуэты гибкие растений и мачты затонувших кораблей».
- Вот, опять стишок. Но очень точно.

Она под крылом, приток Енисея – Подкаменная Тунгуска. Центр Эвенкии. Затерявшийся в глухой тайге, посёлок Ванавара, бывшая фактория, в нём и вокруг него живут ещё свидетели катастрофы. Он стоит на берегу Катанги, так называют верхнее течение Подкаменной Тунгуски. Над Ванаварой, точнее, в ста километрах севернее в июне 1908 года взорвалось что-то, о чём до сих пор спорит учёный мир: то ли метеорит, то ли комета, то ли космический корабль. Это настоящий медвежий угол. Здесь стоит база Амакинской экспедиции, от эвенкийского слова «амакан» – медведь.

Посёлок голый, как и только что виденная нами приангарская Кежма, то есть, в нём нет деревьев, только дома с изгородями. Стоят посёлки на высоких террасах, на расчищенном от леса пространстве. Возможно, это мера предосторожности от пожаров. А может отсутствие леса на продуваемом месте спасает и от комаров. Их здесь явно меньше, чем пугали. Может, спасает от комаров сильная задымлённость посёлка от печей, костров и дымокуров. Для меня посёлок остаётся в памяти запахом дыма и репудина.

Долго идём к метеостанции, где, говорят, остановились в этом году наши из КСЭ. Сам посёлок небольшой. В нём несколько десятков деревянных и, в отличие от европейской части России, неопрятных домов. Стоят какие-то скособоченные, с развевающемся на ветру мхом в пазах. Посёлок вытянулся вдоль реки. У каждого дома плоскодонка-щитик. Улицы и тротуары деревянные. Здесь это необходимость. На глубине около метра – вечная мерзлота. Если не прибегать к изоляции земли мхом, галькой или досками, то грунт оттает и образуется непролазная хлябь. Это я и вижу в центре посёлка, где дорога разбита…

Тут вероятно память изменяет Татьяне Гартвич, потому что не могла за два года Ванавара разрастись, так, что занимала в 1970 году площадь 1 км2. Константин Коханов вспоминает, как шутил в 1971 году Дмитрий Дёмин, рассказывая ему о Ванаваре, что «похожа Вано на Чикаго», имея в виду её улицы, как «авеню» и «стриты» в Америке. Домов явно было несколько сотен, а может даже и больше. Что касается улиц, то они действительно были неопрятны, чего нельзя было сказать о большинстве домов.

…На метеостанции устраиваемся, знакомимся с метеорологом Журавской. Сегодня двое уже ушли из её дома по тропе к эпицентру. Мы выйдем завтра. Нет пока никого из тех, с кем мне работать. Не прилетели Таня Зайцева и Юра Гришин, Наташа Короткова из Иванова, вообще, все те, кого пытались за один день научить работать с магнитометром Тонзилау новосибирские геологи. Я его с трудом тащила в рюкзаке. У нас вообще груз малоподъёмный: к прибору везём четыре аккумуляторных батареи, четыре медных штыря и провод. У Володи с собой ещё и ружьё ИЖ-16.

У Журавской маленькие дети. Приезд экспедиции для них событие. Они меня из глаз не выпускали. Когда освободила от груза свой рюкзак, прежде, чем заново уложить вещи, вытряхнула из него пыль. Выпали пара прошлогодних картошек возле крыльца. Двое малышей молниеносно их схватили и, грязными, засунули в рот, поедая немытыми и сырыми вместе с кожурой. Не смогла отобрать, пошла в дом, звать на помощь мать, а она:

- Пускай едят, витамины им нужны.

Несчастные дети. Они, даже, что такое яблоки, не знают…

Опять же по одному первому впечатлению Татьяна Гартвич судит о том, что не соответствовало действительности, несмотря на то, что грузы по реке не поступили в Ванавару по реке в 1967 году и застряли в 1968 году, о чём она скажет ниже. Если бы это действительно так, то тогда непонятно почему в 1970 году, после прихода барж никто не рвался покупать апельсины. В магазине стояла очередь, но все ждали, когда разгрузят куриные яйца. Поэтому на вопрос автора этой книги может ли он, без очереди купить апельсины, никто ему не возразил. Два килограмма апельсинов были куплены для ванаварских детей, с которыми Константин Коханов быстро нашёл общий язык, после того как один подросток, отрезав половину апельсина, угостил его на берегу Подкаменной Тунгуски.

…Пошли знакомиться с посёлком. В Ванаваре живут эвенки и русские. Есть почта, магазин, аэродром, больница, клуб, столовая, школа и интернат для эвенков. Для эвенков построены русские рубленые дома. Но возле каждого дома стоит ещё и чум. В домах, где есть печь, они живут зимой, а летом предпочитают чумы. Летние чумы покрыты корой или кожей сохатых. Журавская говорит, что некоторые живут в чумах и зимой, только тогда их покрывают меховыми шкурами. Двери в Ванаваре не запирают. Эвенки, как и все жители таёжной Сибири, говорят, честны. Вообще всё интересно было разглядывать.

Некоторые большие дома стоят на сваях, их таким образом тоже изолируют от земли. Верхний слой грунта оттаивает летом на один – полтора метра на солнечных участках, а в тени – до полуметра. Ванавара – почти центр сибирского антициклона. Почвы здесь зимой лопаются от холода, а весной трещины заполняются водой и в контакте с мерзлотой замерзают. Вообще мерзлота используется местными жителями, как холодильник.

Шли по деревянной мостовой, на которой грелись на солнце сотни псов, весьма не домашнего вида. Должно быть, Володя пах ружьём, потому что собаки потащились за нами.

У меня быстро порвались в кедах носки. Хотела их купить, но оказалось, что здесь это страшный дефицит. Здесь вообще тотальный дефицит всего. Грузы завозятся сюда в основном по Главсевморпути до устья Енисея, а далее по Енисею и Подкаменной Тунгуске вглубь Эвенкии. Такая доставка возможна только в «большую воду», то есть в паводок, на моторных лодках и баржах. Позже в русле Подкаменной Тунгуски обнажаются пороги, особенно в верхнем течении, и судоходство становится невозможным. В прошлом, 1967 году, грузы не пришли. В нынешнем, 1968 году их ждали, но грузы застряли. Особенно страдали именно из-за отсутствия носков, это мне сразу и объяснили, когда зашла за ними.

Ассортимент товаров ещё более беден, чем в Кежме. Но, к великому своему удивлению, обнаружила на полке стопку запылившихся книжек «Блюда французской кухни» и великолепные французские красные лакированные туфли на высоченной шпильке – мечта любой женщины в городе. Упоительно прекрасные и упоительно дорогие – семьдесят три рубля! Носить здесь эту вечернюю обувь для паркета совершенно негде, поэтому и лежат с позапрошлого года рядом с болотными сапогами пятидесятого размера. Должно быть, выпали они из поля зрения и мужчин экспедиций. Книжку я, конечно купила. Раскрыла на пороге и прочитала: «Французское «Бургундское» можно заменить «Российским полусладким». Фантастика и фантасмагория…

Опять же, трудно поверить, что специально к приезду Константина Коханова в Ванавару, в 1970 году, были открыты хозяйственный и книжный магазины. Ему в то время там говорили, что из ванаварского книжного магазина геологи мешками вывозили книги себе по домам. В 1971 году туристы из Казани, были сильно удивлены, когда на столе в одном из зимовий на Чамбе обнаружили книгу Олега Ефремова «Час Быка», которая вышла в 1968 году и которую буквально везде сразу же «смели» с прилавков магазинов, и потом долгое время не переиздавали.

…Население в Сибири, впрочем, как и везде в России, всегда надеется больше на себя, запасается всем впрок и ведёт почти натуральное хозяйство. Жители особенно не бедствуют. В тайге много дичи, в озёрах и реках полно рыбы и водоплавающей птицы.

Эвенкам разрешают иметь оленей и охотиться круглый год, а для русских требуются лицензии. Русские из-за этого обижаются. Мне это тоже кажется несправедливым, ведь народы соседствуют. Правда, русское население держит скот, свиней и коров. Несчастные животные мучаются от комаров и мошек всевозможных мастей, но возле них ставят дымокуры. Только на берегу у реки комаров чуть сбивает ветер, и ванаварские коровы там пасутся.
Ширина Катанги здесь, в верховьях, у посёлка, сейчас в разгар лета, достигает метров сто, а глубина два-три метра. Пороги в русле реки, там, где выходят на поверхность твёрдые магматические породы – траппы, в Сибири называют «шивера», а у нас назвали бы перекатом.

Утром выходим на знаменитую Тропу Кулика – тропу, ведущую в эпицентр взрыва. Там исследователь Тунгусского метеорита поставил избы, в которых его экспедиция работала и жила в 1926 году…

Первый исследователь Тунгусского метеорита Леонид Кулик, сам изб не ставил, ему их построили, сначала местные товарищи согласно с заключённым с ним договором, а когда эта изба почти сразу же сгорела, во время начала экспедиции, то её заново построили члены экспедиции самого Кулика под руководством бурового мастера А. В. Афонского. И жили они в этой избе в 1928 году, так как Леонид Кулик в этих местах появился только в 1927 году, так что будем считать 1926 год просто опиской при перепечатке или оцифровке текста воспоминаний Татьяны Гартвич редактором сайта «rgo-sib.ru».

…Из посёлка выходим, отбиваясь от собак. У них инстинкт – бежать за человеком с ружьём, отправляющимся в тайгу. Но нам уводить собак нельзя, у них есть хозяева, которым они могут понадобиться.

Я пребывала в счастливом неведении относительно своей будущей судьбы, но было необыкновенно радостно. Волнения городские улетучились. Их вобрала в себя душа: тишина, шелест крон, аромат тайги, смешанный с запахом репудина (средства от комаров). И мы были с Володей одни.

Он дарил мне тропу, рассказывая чуть ли не о каждом её метре, а я была благодарный слушатель. Мне открывались сразу два мира. Долго шли по разбитой дороге, но потом как-то неожиданно очутились среди деревьев на тропе.

Без привычки по тайге ходить немного жутковато, хотя я люблю лес, а подмосковные леса чем-то на тайгу смахивают. Чувство близости, целостности, родства со всем вокруг. Всё воспринимала живым. Тонкая игра светотеней на земле. Сквозь кроны просматривается небо. Погода стоит жаркая. Досаждают комары и пауты, пёсьи мухи и слепни. Идём буквально сквозь тучи комаров, воздух аж звенит. Володя бросает рюкзак под дерево, достаёт из под корня обожжённую консервную банку, набивает её мхом и поджигает. Удушливый дым не даёт дышать, но дымокур, а именно его смастерил товарищ, отгоняет крылатых вампиров. Тянусь благодарно к его лицу и слышу жёсткое:

- Тропа, это знаешь ли, работа!

Это хорошо, что работа. Определились. Странная личность. Светлый, но неотёсанный, шумный. Как солнечный спектр раскладывается на семь цветов, так и он всё вобрал в себя. Как в нём совмещаются неистовость, искренность, энергия и слабость, нежность и грубость? Я легко поднимаюсь. На Цветковском торфянике – Цветков – помощник Кулика, брал на этом болоте торф для проб, оно и было названо в его честь, Володя забрал вправо, но когда идти по болоту стало невозможно, повернул назад, признавая ошибку:

- Вспомнил, обходим слева!..

М. И. Цветков, не был помощником Леонида Кулика, а был заведующим ванаварского госторга, который оказывал помощь в работе экспедиций Л. А. Кулика 1928-1930 годов.

…Лезем в густой лес на болотных кочках. Прыгаем по ним, стараясь не свалиться в коричневую жижу. Это получается не всегда. Вышли на симпатичное место, которое Володя назвал хребтом Петрик. Через четыре часа перекусили слева от тропы на возвышенности. Спутник это место назвал «Мир проходящему!».

Взяли воду из ручья. Вода в тайге даже в болотах питьевая. Воробьёв прочитал стихи Дёмина об этом месте. Хотелось записать, я это сделаю обязательно. Запоминаю: «Кто и когда здесь оставил навязчиво: «Мир проходящему!» Может ребята с почтового ящика? «Мир проходящему!».

На этой стоянке мы были счастливыми, и уставшими от поцелуев. Комары нас не кусали, или мы их не замечали. Был полдень. Жарко. Я сходила к лужице, набрала воды и омыла Володю с головы до ног. Потом и он меня обмыл. Боже мой! Какое это было счастье!

Воробьёв сердится, что идём медленно. Рассказывает о рекордах прохождения тропы, им же поставленным.

Уходим со стоянки, чуть не забыв батарею. Она здорово оттягивает руки, неудобно нести. Можно было оставить в посёлке, говорят, что будет вертолёт или заброс. Но батареи и прибор не сбросишь, вот и тащим. Как турист понимаю, что у меня неправильный груз, больше моей нормы. Мой вес сорок восемь килограммов, а рюкзак – тридцать пять, но Володя говорит, что в экспедиции все так корячатся.

На полдень приходится пик жары. Мой энтузиазм заметно иссякает. Володя решил что мы, кровь из носа, но должны дойти сегодня до речки Чамбы. До неё от Ванавары тридцать километров тяжёлой тайги. Кочковатая лесотундра, кое-где ещё снег в низинах и тучи таёжного гнуса.

Володя не выдержал, предлагает двигаться ночью, будет меньше гнуса. Мы шли по тропе быстро, но ещё быстрей угасал день. Стоят белые июньские ночи. В сумерках выходим на гарь.

Гарь – это то, что осталось от верхового пожара. Обуглившиеся стволы деревьев, буйно растущий кустарник. Деревья ещё стояли, но идти было опасно. У деревьев здесь слабая корневая система из-за вечной мерзлоты. Здесь немного заплутали, но тропу нашли. Шли уже совсем медленно, очень устали оба. Темно, спотыкаешься на корнях и кочек. У меня замёрзли в полукедах ноги, много раз намокали и сушились теплом тела носки.

Воробьёв шёл в кирзовых сапогах. На мой тридцать пятый размер найти их за короткий срок не сумели. Про запас у меня вибрамы, но днём необходимости обуваться в них не было. Зимовьё появилось неожиданно. Вышли к реке в четыре часа утра. Володя закричал:

- Вот она, Чамба. Норму выполнили на сегодня. Постой, я сейчас.

Побегал по берегу и позвал меня обратно в лес. Не хотелось подниматься к опушке, но он позвал:

- Зимовьё. Будем отдыхать.

Под прикрытием леса стояла избушка. Маленькая дверь, в которую даже мне трудно было, согнувшись, пройти. Слева от входа печка, у маленького оконца стол. По обе стороны от него две неудобные лежанки. Очень холодно, чувствовалось, что не топили с прошлой осени, а, может, и несколько лет.

- Протапливать не будем. Надо печь караулить, а то угорим. Раздевайся!
- Что?!
- Штаны снимай!

Достаёт кружки, наливает в одну воду, во вторую, чувствую по запаху, спирт.

- Пей!
- Володя, я не пью, тем более спирт. Это ни к чему.
- Горе с тобой! – заламывает мне руки за спину, прижимает к ледяной стене и насильно вливает несколько глотков спирта.

Отчаянно сопротивляюсь, но пока отдышалась, он стянул с меня штаны, плеснул на руки спирт и стал растирать мою ногу.

- Дура! Ноги в ледяной воде весь день, надо растереть. Сейчас согреешься. Лезь в спальник и спи. Не бойся.
- Никогда не пила спирт и, надеюсь, не буду. Варварство какое, – возмущаюсь я.
- Ещё полюбишь! Ложись быстрее, а то тепло растеряешь.

В спальнике всё равно холодно, но качается спирт в моей крови и качает меня. Перед глазами болотные кочки сквозь сетку накомарника, ветки, комары, ноют и горят плечи, спина. Последнее что вижу, как он плещет себе на донышко спирт и выпивает. Бросает на вторую лежанку в изголовье штормовку, но встаёт и дополнительно укрывает ею меня. Скрипит вторая лежанка и, почти сразу, слышу лёгкое похрапыванье.

Просыпаюсь от ласкового прикосновения, его руки освобождают из спальника мою голову, разворачивают в свою сторону лицо:

- Воробышек мой, просыпайся, надо идти. Щёчки у тебя, как яблочки. Ой, горькие от репудина. А мы вот сюда, – и он расстёгивает верхнюю пуговку рубашки и касается губами ключицы.

– Я от тебя совсем пьяный. Резко поглупел. Сейчас мы тебя отмоем. Выползай на солнышко. Пробежимся до брода, пока у гнуса затишье, там сварим что-нибудь. Здесь дубак, на улице теплее.

Часа полтора идём по мокрой траве вдоль берега по лугу, здесь должно быть не менее семи километров. Промокли сразу, на высокой прибрежной траве сегодня обильная роса, хотя и солнце уже высоко. На лугу множество нераспустившихся бутонов цветов, и Володя уверяет, что это лилии.

Река небольшая, но быстрая и порожистая, валуны торчат из воды. За вспенившимися впереди волнами просматривалась шивера.

- Брод здесь.

Переправа через Чамбу. Было неглубоко, выше колен, где-то до середины бёдер. Разделись и сразу же бросились в воду, комары и слепни не давали посидеть на бережку. Перед камнями яма, здесь глубже. Искупались, помылись, но из воды не вылезали. Володя кругами ходил вокруг меня, развлекал историями о друзьях. Затеял на быстрине ловить рыбу.

Мне смешно: стоял возле меня сам в воде и бросал леску с крючком возле себя же, громко разговаривая и смеясь. Я ещё никогда не ловила хариуса, но рыбу так не ловят. Мы давно её распугали. Говорю ему об этом.

- Здесь Сибирь! Здесь в изобилии водятся щуки и хариусы, их полно. Смотри! Я тебе сейчас покажу место, с которого ловля осуществлялась на гнутую алюминиевую ложку и верёвочку от рюкзака, – горячо доказывает он.

Смотрю, и вижу рыб, они идут против течения, на быстрине, но к Володиной мухе интереса не проявляют. Так ничего и, не поймав, перетаскиваем рюкзаки на ту сторону. Идём недолго по берегу вверх по течению до большой лиственницы, на которой надписи о составе групп прошлых экспедиций. Бросаем рюкзаки. Хватает меня за руку и тащит в тайгу.

- Это место называется стоянка «У дуба»! Не дуб, конечно, но смотри, какое могучее дерево, прямо дуб! Сейчас тебе ещё кое-что покажу!

Шарахаемся из стороны в сторону, он что-то ищет. И выпадает из моего поля зрения. Кругом глухая нехоженая тайга и почти полное безлюдье.

- Нашёл! – кричит радостно, – но тут мало что сохранилось, иди сюда тихо и не пугайся. Это могила эвенкийского шамана. Сама понимаешь, что нельзя осквернять. Наши хотели в город для исследований череп отвезти, но решили не трогать. Эвенки хоронят своих на деревьях. Зимой могилу не выкопаешь, всё промёрзшее. Рубят два рядом стоящих дерева, и на верхушках привязывают гроб. Звери не осквернят. Видишь, истлело всё, одни кости остались.

- Читала об этом у Джека Лондона. Царствие ему небесное, – говорю я и разглядываю чёрное дерево и жёлтые кости. Захотелось их прикрыть, но нечем и боязно. Сорвала одиночный цветочек жёлтый и положила сверху.

Володя обнимает меня со спины за плечи. Живой ток между нами. Бредём, тесно обнявшись. Володя достаёт марлевый полог. Ставим его вместе, стоя на коленях.

- Под ним спокойно поедим, а то комары не дадут, – говорит он, но костёр разводить не торопимся оба.

То, что зрело между нами подземным жаром вулкана, соединением оголённых проводов под высоким напряжением, взорвалось. Всё, к чему готовили небеса моё тело, наши тела, свершилось.

Земля действительно качнулась. Когда выплыла из небытия, поняла по расфокусированному взгляду, что и он там и ещё не вернулся.

- Что это было?! Любовь, вот оно что, вот она какая… Катастрофа. Я – пропал. Семья как двустороннее движение, все мимо. А у нас с тобой лобовое столкновение… Я ничего не могу тебе дать, кроме любви. Дети и ты, вы моя земная ось, моя планета. Невозможно сломать ось, не разрушив и не убив всех нас. Всё погибнет в тебе, во мне, в детях. Я пропал. Ты понимаешь?!

- Понимаю. Мне достаточно этого.

И мы погружаемся снова и снова в свой океан, пока не спохватываемся, что голодные, что скоро кончится день.

Кто-то подошёл, оказался томич Валера Кувшинников. Разделся, посидел с нами под пологом десять минут, и, видимо, что-то сообразив, ушёл вперёд по тропе, не дожидаясь, пока соберёмся…

Можно сказать, что с этого места начинается много несоответствий, как с описанием маршрута, так и с последовательностью происходящих событий. В своих воспоминаниях об экспедиции 1968 года Валерий Кувшинников пишет, что по пути от Заимки в Ванавару, «идя вдоль Чамбы, набрал огромный букет даурских лилий, потому что по его расчёту сейчас из Ванавары должна была идти группа, в которой, он надеялся, должна быть его Нина. Далее он пишет:

«Стоянка у реки, группа наших, но Нины нет, грустно. Вручаю букет Володе Шнитке. Короткий разговор, и я рву дальше».

Возникает вопрос, а зачем букет Володе Шнитке, когда он тогда нужней был Володе Воробьёву. Так что, скорей всего, букет был вручён Кувшинниковым Воробъёву и понятно для кого. Возможных вариантов много, и даже такой, что влюблённую пару за Чамбой догнал Шнитке и потом уже к ним подошёл Кувшинников, и не он, а Шнитке уже рассказал всем на Заимке с какой очаровательной блондинкой к ним скоро придёт Воробьёв. Конечно, точно об этом сейчас уже никто не расскажет, а только ещё больше запутает и так этот, почти неправдоподобный, рассказ.

…Мы шли по тропе, а он рассказывал и показывал мне каждый уголок, рассказывал о друзьях, читал их стихи о местах, по которым шли. Не было возможности записывать, но это было, как музыкальное и поэтическое сопровождение. Музыка тайги звучала во мне постоянно. У него необыкновенный дар, умение объяснить и научить чему-то:

- Лучше всего учишь тому, что и самому интересно. Милая, ты умеешь слушать. Никогда не замечал этого в других женщинах.

Шла девяносто километров тайги с чудовищным грузом, не замечая в эйфории тягот, комаров, прощая ему слабости и неловкие вещи.

Старались коснуться друг друга в редкие минуты остановок, изобретая на ходу маленькие, совсем пустячные ласки, чтобы не тормозиться посреди тайги. Остановится, повернётся ко мне лицом, быстренько отогнёт воротник рубашки и пробежится за секунду губами по коже, поднимая волну страсти.

Путешествие по тайге много тяжелее, чем по подмосковным и потьминским лесам. Глубокие, замаскированные мхом, ямы мерзлотных почв держали в напряжении ноги. Воздух наполнен нескончаемым гулом мириадов комаров, мошек, мух. Невероятные мысли вспыхивают в сознании и гаснут. Сейчас сделаем ещё шагов десять в сторону и найдём кусок этого небесного тела. И я смотрю, кошу в стороны глазами, чтобы разглядеть среди мхов серебристый? Оплавленный? Кусок то ли кометы, то ли ракеты. Смешно, понимаю, что веду себя как ребёнок.

Шло напряжение всех моих сил. Я была готова всю себя вложить в это дело – поиск тунгусского метеорита. Влияние этого события на мою жизнь началось задолго до Новосибирска. Я рвалась в Сибирь! Видимо, звала меня сюда судьба, что идёт со мной сейчас по тайге. Но каково?! Странное стечение обстоятельств: я выбрала Сибирь, я причастна к освоению космоса, приблизилась к грандиозной проблеме, иду в зону, встретила людей и атмосферу поэзии, интереса, энтузиазма.

Я встретила любовь, свою вторую половинку. Не так мечталось. Но мне везёт несказанно. Спасибо, Вселенная!

После Чамбы шли по старице, болоту, по зелёной трясине, в туче комаров. Перешли по бревну ручей Херельган. Он течёт от подножия Лакурского хребта. После него идти стало чуть легче, тропа суше. Часа через два прошли через небольшие сосновые боры и, спустившись в очередной торфяник, вышли к реке, к стоянке «Первой Макикте». В конце тропа поднялась по мокрым камням на небольшой склон. Здесь попили чай. По моим ощущениям, чем дальше мы заходим в тайгу, тем больше комаров.

Володя зовёт меня «в темпе окупнуться». Я не понимаю, как это можно осуществить, подставиться под эти звенящие нескончаемым писком тучи. Он, раздевшись, в несколько взмахов, преодолевает заводь, похожую на большое корыто. Зовёт настойчиво меня:

- Давай, давай! Куча удовольствия, ты должна попробовать.

Подчиняюсь, бросаюсь в воду. Она студёная. Тысячи иголок впиваются в моё тело, сердце заходится. Два взмаха под его крик:

- Быстрей, а то застудишься! – и он вытягивает меня из воды.

Охладилась замечательно, только зажалась голова. На весь отдых ушло полчаса. Идём дальше по ивняку. Лесотундра с мелколесьем, с кочковатыми болотами с карликовой берёзкой – ёрником по-местному и лиственницей в основном. Тропа видна слабо, потом опять торфяник. Справа показывается речка, и Володя торжественно объявляет:

- Вторая Макикта!
- И много их здесь?
- Три выхода к реке.

Всё идём и идём по долине реки. Справа горки, которые Володя обозначил, как «Ожерелье Макикты».

Опять спускаемся в небольшой лог, с болотом и ручьём. Здесь заплутали, ушли куда-то не туда, в торфяник. Возвратились. Ещё раз искали переправу и тропу. Шли долго. Выбрались на стоянку «Третья Макикта».

Чувствую живительную вибрацию ветра, сейчас сдует комаров и мошек. Можно будет расстегнуть пуговицы на рубашке и охладиться – удовольствие здесь. Отсюда открывается замечательный вид на болота на западе. С востока подходит залесенная гряда горок. Место продувается, вообще хорошее солнечное место. Стою, стянув накомарник, а спутник говорит:

- Постой так! Ты стоишь, расцвеченная солнцем, с растрёпанными волосами, хочу тебя такой запомнить.

Смотрю и я на него. Живой трепет ясных глаз. Живой, отлаженный ток между нами. Жадно целуемся, стукаясь зубами и разбивая себе губы. Его глухое и обречённое:

- Должна быть дисциплина желаний. Становимся на тропу.

Но мы никуда не уходим. Небо цвета золота. Впервые вижу, как ползёт между сопками над болотами туман. Потрясающее ночное небо. Льётся и молниеносно проходит белая ночь. И небытиё до утра.

Дальнейший путь по хребту лёгок. Странное место эвенкийская тайга. Древние обрывки долин рек на высоте сто метров, на террасах рек и на водоразделах. Долины рек заросли мелколесьем и часто заболочены, трудно проходятся. Сильная увлажнённость из-за вечной мерзлоты. На водоразделах светло и почти парковые леса. Без подлеска растут сосны, лиственницы.

По долгому тягуну поднимаемся вверх, очень тяжёлый подъём. Наверху Володя показывает мне вдали двуглавую сопку и произносит вкусно:

- Шахорма. «Сахарная голова». Там у Кулика астропункт установлен. Дальше налево есть тропа в Муторай, до него двести километров. Но здесь это не расстояние.

Склоны хребта уходят вправо, а мы опять спускаемся в низину. Опять карликовый кустарник, которым здесь заросли все долины.

Совсем неожиданно выходим на стоянку, которую называют «Хребет Хладни». После этой стоянки тропа ныряет в болото. Тёмная и холодная обжигающая вода поднимается до колен. Обходим его справа.

Как турист отмечаю, что мне вряд ли полюбится эта земля. Но тропа поднимается по склону, и мы два часа идём по сухой дороге, в тени деревьев. В глухом таёжном лесу сложно ориентироваться. Ходить по компасу в тайге – это значит поглядывать на него каждые пятьдесят – сто метров. Даже охотники эвенки делают в тайге зарубки пальмой – это нож-топор на палке – на стволах на высоте человеческого роста через каждые двадцать – тридцать метров.

На земле следов эвенков не найдёшь. Здесь много следов вывала леса, уцелевших до наших дней после катастрофы, много и старого леса, пережившего её. Впечатлений сегодня так много, что перестаю запоминать дорогу, а это плохо. Но помню, как Володя торжественно сказал:

- Ноль часов четырнадцать минут по гринвичскому времени. Здесь в Сибири, это было уже утро. Народ работал, мы знаем, есть очевидцы катастрофы. Смотри, скоро этих следов не будет. Нужно ещё раз пройти и спросить стариков, зафиксировать всё в протоколах. Эта работа запланирована на сегодняшнее лето.

Идём на север. Опять ёрник, низкорослая карликовая берёзка. Пройдя этот участок, попадаем в молодой сосняк. За ним проходим место с названием «Кражуркан». Володя продолжает рассказывать и показывать мне всё на Тропе. Вот и об этом месте говорит, что названо в честь наших товарищей Краснова, Журавлёва. Кандыбы, которые толи работали здесь, толи заблудились.

Отсюда идём по сильно пересечённой местности, местами заболоченной, но в целом идти легко. Беда в том, что я слишком устала. Предлагаю остановиться, но Володя уверяет, что скоро будет зимовьё. Я еле переставляю ноги. Упрашивает меня пройти ещё чуть-чуть. Ругается, спрашивает меня, что о нём подумают ребята, если он по тропе будет идти три дня. В руках у нас палки. Был тревожный момент. Володя вдруг сказал:

- Стой, видишь, справа медведь? Надо бежать с болота быстрей в тайгу. Здесь недолго. Беги!

И ринулся впереди меня по кочкам к спасительному берегу. Он бежал, не оглядываясь, а у меня сделались ватными ноги. Я уже устала. И не могла понять, шутит он или нет. Пригляделась, вроде пень торчит, никто не шевелится. А Володя стоит на склоне в прогалине меж деревьев и меня поджидает с упрёком:

- Почему не бежала? Мне, может, и показалось, но знаешь, сколько здесь медведей? Им места для жизни после строительства Братской ГЭС мало оставили, вот они сюда и перекочевали. Смотри на дерево, видишь? Это следы медвежьих когтей. Когти точили, царапины вертикальные, и шерсть. Видишь?

- Почему ты убежал и оставил меня? А если был бы медведь?
- Ты меня слушайся, когда говорю «беги», так беги. – На болоте мы беспомощны, а здесь я могу пользоваться ружьём. Какого чёрта ты засела на бревне и не хотела идти? Да ещё мой дробовик требуешь! Ужас! Я в бешенстве….

Достаточно странный эпизод этого путешествия, если обратить внимание, что было написано о начале путешествия, после первой остановки на отдых:

«Уходим со стоянки, чуть не забыв батарею. Она здорово оттягивает руки, неудобно нести. Можно было оставить её в посёлке, говорят, что будет вертолёт или заброс. Но батареи и прибор не сбросишь, вот и тащим. Как турист понимаю, что у меня неправильный груз, больше моей нормы. Мой вес сорок восемь килограммов, а рюкзак – тридцать пять, но Володя говорит, что в экспедиции все так корячатся».

А тут они, сильно уставшие, идут по болоту, «в руках палки», Володя бежит «испугавшись медведя» тоже с палкой или уже бросив её, и остаётся гадать у кого тяжёлая батарея, или они её уже успели где-нибудь забыть. Маловероятно, чтобы они отдали эту батарею Кувшинникову, который налегке возвращался в Ванавару и тем более Шнитке, если он их действительно обогнал, по пути на Заимку.

…Он сходил на это место и посмотрел, что такое принял за медведя? Ничего не нашёл. Маленький пенёк. Говорит, что в верховьях Чургима стоит большой пень, который все принимают за медведя, когда ходят ночью. Но тут было не то.

Мы шли по низовым болотам Чургима. Я рассказывала ему перед этим о Берендеевом лесе на Рязанщине, где водятся лешие, о древних богах славян. Был полумрак и предутренний туман.

Воробьёв долго ругался на меня за то, что рассказываю легенды, еле двигаюсь и злился.

- Воображение действительно разыгралось, так что могло привидеться что угодно. Это влияние твоей фантазии. И магнетизма твоего. Ты как ведьма на болотах. Со мной ничего подобного раньше не происходило. Правда, принимать пни и выворотни за животных приходилось, но на краткий миг.

Я без ружья, стреляла только из пистолета в институтском тире, у Володи «тозовка». Ему за каждым деревом мерещится медведь, который нас «скрадывает». Иногда действительно были видны свежие царапины от мишкиных лап на стволах.

Это производило таинственное воздействие тайги на мою психику. Мне здесь было не очень уютно. Кажется, что за мной кто-то следит. Непонятно, какой формы создания отслеживают тебя, но есть ощущения наблюдающих глаз. И при этом есть ощущение бесстрашия – сейчас опасности нет. Смотрю бесстрашно, но если сжимаюсь и боюсь обернуться, становится страшно. Когда перестала сопротивляться, всё стало нормально, я ведь человек к лесу привычный.

К зимовью мы выходим рано утром, в сильном тумане. Это «Пристань», бывший лагерь Кулика, последняя стоянка перед эпицентром взрыва. Большая изба, у которой не прикрывается дверь, на которой висит кусок старой марли. Комаров за ней меньше. Нет сил, шевелиться, и даже умыться в Хушме. Река внизу, но до неё несколько шагов….

А тут вообще как будто Татьяны Гартвич полный провал в памяти или слились в одно целое путь на Заимку Кулика и её возращение обратно в Ванавару, потому что к избе Кулика с названием «Пристани на Хушме» нельзя подойти, не перейдя Хушму вброд.

…Володя заносит меня на руках внутрь, сажает на большие надёжные нары. Зажигает свечу. Вижу у маленького оконца стол, над ним на левой торцовой стороне полки со склянками. Справа от входа печь, в правом дальнем углу эти большие нары. С виду обычное зимовьё, в котором по таёжной традиции всегда уходящие оставляют соль, спички, сухари – припасы для случайного путника. Выдёргивает из рюкзаков спальники, раскладывает в уголке, прижимая к стене:

- Вдруг ещё кто-то подойдёт ночью? Нехорошо роскошествовать!

Какой удивительный человек, он никогда не забывает о друзьях. Рассказывает истории, какие с ними здесь приключались, как кто-то использовал бертолетову соль вот из той склянки, что стоит на полке по сей день. Чуть позже:

- Я всё делаю неправильно. Поглупел изрядно. Первый раз не хочу идти на заимку. Остался бы здесь с тобой и целовался бы до умопомрачения. Всё. Все нежности оставим здесь. Понимаешь?! Будет работа.

Не готовим ужин. Сил нет. Но попытки помочь друг другу растереть спины и ноги пробуждают подземный вулканический жар. Любим нежно, открывая друг друга. Засыпаем, не размыкая губ.

Утро солнечное Удивительная стоит погода. Продолжается экскурсия по тайге. Бежим в Хушму, окупываемся с визгом, разгоняя стаи мальков. Готовим завтрак. Ведёт меня за дом, показывает еловый сучок – барометр, который повесил когда-то сюда первым сам Кулик, а потом его меняли.

- Запоминай! С Пристани начинаются почти все маршруты. Тропа Кулика, по водам Хушмы, Чамбы до Катанги и Ванавары – водный путь. На водопад Чургим, к Заимке и дальше на Чеко. Там на озере чёрные лебеди, очень хочется, чтобы ты их увидела. Отсюда можно уйти на Южное болото и гору Фаррингтон. Помнишь, я пел тебе: «Я пойду, пойду на Фаррингтон, на болото Южное….». Это рядом. Здесь была база всех экспедиций.

Ведёт по тропинке и показывает баню. Это уж совсем развалюха, на крыше земля и растёт берёзка. Проходим вверх по течению. Здесь небольшой яр, хорошее обнажение. Ползаем по галечной косе, выбирая халцедоны, попался даже сердолик. Воодушевились и пошли по берегу дальше. Залезли наверх и посмотрели на остатки вывала. Пробежались по долине ручья и полезли, обдирая штаны и руки ещё на одну гору.

- Смотри, это долина Чургима. Мы туда пойдём. До изб Кулика осталось около семи километров, – со вздохом, – надо идти, но невозможно с тобою расстаться.

Переходим по бревну ручей, идём в эпицентр, как на эшафот. В ложбинах под листьями сохраняется прошлогодний снег. Урочище очень тесное. И вот он, вход в Великую котловину, перевал кольца древнего палеовулкана.

За скалой вдруг открывается вид на десятиметровый водопад. Под ним маленькое озерцо, Володя назвал его «аквариумом». Там действительно плавают семь – восемь хариусов. Здесь их никто не ловит, народ, идущий на Метеоритную Заимку, ими просто любуется.

Бросаем рюкзаки и лезем на чургимские скалы. Володя недолго ищет и из какой-то щели достаёт бутылку с запиской Флоренского, даёт мне её почитать и кладёт реликвию обратно в расщелину. Над Чургимом лежит ещё ледяная арка, изрядно подтаявшая, мы не рискнули под ней пролезать, вот-вот обвалится.

Далее сто пятьдесят метров каменного каньона. Поднимаемся наверх, и Володя показывает мне вывал. Корневища стволов указывают на север. Я дошла своими ногами и увидела своими глазами легендарные места. Спасибо спутнику. Его информационная поддержка неоценима. Без него я не увидела бы столько, даже, если шла бы с компанией. Отсюда прекрасный вид на долину Чургима и двуглавую Шахорму, на Лакурский хребет, на гору Острая, под которой мне работать с магнитометром, и все западные вершины Большой котловины палеовулкана.

Далее идёт хорошо нахоженная тропа, это участок называется «Куликовской просекой». У меня щемит сердце, вижу знаменитые места. Переходим топкий ручей с горы Острой. Это середина пути до заимки, страна мёртвого леса, телеграфник уцелевших стволов. Здесь стоит столб «Ю. базис». Обходим Южное болото, оно просматривается справа от тропы. Володя тащит меня через топь на болото. Идём по мхам. Мне не нравятся болота, я их боюсь, а это просто бескрайнее. Машет рукой влево:

- Там «эпифаст», центр взрыва, рассчитанный теоретически Фастом из Томска. Он его вычислил по вывалу.

Возвращаемся на тропу. Подъёмы и спуски, тропа приводит к старому столбу с надписью «Базис №1», его ставил Кулик, а чуть далее едва заметная, я бы пропустила, тропка на гору Острая. Отсюда идёт за поворотом спуск к Северному болоту, и выходим по торфянику к горе Стойковича, оставляя остров Кабаевый впереди слева. Совсем неожиданно оказываемся у изб. Они почти незаметны. На заимке есть народ. Нас встречают насмешками – долго шли по тропе.

– Опоздали на общий сбор. Он вчера уже состоялся.

Позже мне рассказали, что всем интересно было на меня посмотреть, потому что обогнавший нас на тропе Кувшинников, отдыхавший с нами под пологом на тропе в купальниках, рассказал в центре на общем сборе, куда мы не успели:

– Воробьёв ведёт необыкновенно красивую блондинку. Влюблён.

Поэтому, когда мы пришли, все ждали нас. Видимо вспомнили легенду о «Герцогине Фаррингтонской», капризной барышне необыкновенной красоты и глупости, в которую влюбился один из физтехов, женился и был несчастным человеком, пока не развёлся. Так что почва для насмешливого приёма была подготовлена. Володя оправдывается, что показывал все примечательные места. Представляет меня:

- Вот Татьяна из Новосибирска, или из Москвы, ещё не понял.

Бросаем рюкзаки. Хожу, осматриваюсь. Володя резко почужел, но ещё не может просто отойти. Прикрывается работой «гида». Показывает мне командорку, избу Кулика, в которой целует так, что я задохнулась и стала заваливаться ему в ноги, и тем напугав.

«Ресторан «Таёжный гурман»» – длинный стол из плашек под открытым небом у костра. Здесь нам наливают, как пришедшим, гороховый суп.

Мест в избе нет, и мы ставим палатку у деревьев. Здесь как бы укромное место у самой тропы. Весь вечер у костра поём песни. Маршрутов ещё нет, все ждут прилёта Командора, общего сбора и празднования начала полевого сезона.

Началась жизнь в коллективе. Я слишком заметна, буквально белая ворона. Я пришла с Воробьёвым, это раз. Во-вторых, я одета не так, как все. У меня нет гимнастёрки, а ребята все одеты в военную или полувоенную форму. А на мне клетчатые болгарские ковбойки – рубашки с длинным рукавом, вьетнамские голубые брюки и куртка из московского магазина «Рабочая одежда» со множеством нагрудных карманчиков, голубая широкополая шляпа с чёрной сеткой из магазина «Пчеловод». Но меня, почему-то, не трогают комары, и я хожу с открытым лицом, закинув вуаль на поля. Я блондинка, это, почему-то и в городе вызывает внимание, меня постоянно задирают чем-то вроде:

- Ну и девка, кровь с молоком.

Я огрызаюсь и слышу в ответ:

- А молочко-то прокисло.

И я из Москвы. Женщины относятся ко мне настороженно.

На следующий день Володя окликает меня открыто у костра:

-Татьяна, тебе работать за Острой. Мне там кое-что надо посмотреть. Не хочешь взглянуть на район работ?

- Конечно, с удовольствием.

Уходим вдвоём в тайгу. У Володи на плечах ружьё, у обоих на руках горные компасы. Это, как бы, лёгкий маршрут рекогносцировка, привязка к местности. Спутник мой суров, уходит в гору размашистым шагом. Ему идут гимнастёрка и кирзачи, придают мужественность облику. Забираемся на гору. Она ржавая по цвету. Оглядываемся вокруг.

- Где север? – вдруг спрашивает он.

Не задумываясь, машу рукой. Он удовлетворён, но просит меня посмотреть на компас. Стрелка крутится, как сумасшедшая.

- Вот, смотри и учись, чтобы не блудить. Здесь много железа. Учитывай склонение. Смотри, вот это болото, спускаться к нему незачем, но вам место под базу надо найти.

И мы продираемся сквозь кусты, пока он не останавливается. Не вижу места, душно невыносимо, будто это не вечная мерзлота под ногами, а парилка. Возвращаемся. На склоне ветерок, легче дышать. Приникает губами:

- Горько…. У тебя без репудина только…. Прости меня. Запоминай, мы не должны здесь встречаться, здесь работа. За связь внебрачную, да и тебе с женатым, могут выгнать из комсомола, а потом отовсюду. Будем безработными. Нельзя, чтобы это случилось.

- Зачем ты повторяешь это? Я сама страшусь. Не подведу, понимаю, как тебе трудно. После сбора разбежимся.

Народ собрался на Заимке интереснейший. Я держусь в стороне от Володи. Примыкаю к компании москвичей из Всесоюзного астрономо-геодезического общества, в просторечии ВАГО. Они мне близки оказались. Ромейко замечательный парень, таскает с собой в рюкзаке фарфоровый чайник для заварки. Это в тайге, где каждый грамм на плечах тяготит.

- Если пить чай, то с наслаждением. Это ритуал! Не позволяет опускаться, – и наливает мне в кружку душистую заварку из смородинового листа с травами.

Я почувствовала себя леди. Неловко было за сажу на руках, как бы попала в высшее таёжное общество. А потом звучали песни под гитару. Я не подпевала, не знала слов, слушала. Это были не часто исполняемые песни. Радовалась тому, что наше поколение певучее, а мне всегда везёт ещё и на поющих людей, на коллекционеров музыкальных записей. Столько всего переслушала! А здесь вообще появилось ощущение любви ко всему живому. Казалось, вся природа жила и дышала музыкой.

Прилетел вертолёт с нашими аксакалами и группой киношников из Западно-Сибирской студии кинохроники. Будут снимать фильм с условным названием «По следам Тунгусской катастрофы».
В лагере на заимке прошло разделение участников экспедиции на допущенных к съёмке и прочих, «массовку». На хорошее место приглашались старые заслуженные таёжники, склонялись над картами и говорили над ними речи о проблемах исследования грандиозной катастрофы. Снимались на фоне единственной современной жёлтой польской палатки, она контрастно и красиво смотрелась на фоне зелени.

Все остальные палатки защитного цвета из тяжёлого выгоревшего на солнце брезента терялись на фоне тайги. Это киношные особенности, это понятно.

Володя по всем статьям в число избранных входил, тоже что-то говорил, склоняясь над картой. Из-за съёмок затягивался уход в маршруты.

Здесь случился у меня инцидент с кинооператором Олегом Максимовым. Он попросил меня надеть болотные лыжи и пройти по Сусловой воронке. Народ на заимке смешливый. Я представила, как буду выглядеть в их глазах, и отказалась, мотивируя тем, что этой работы нет в программе, будет неправда жизни.

- Ну, так ты себя в фильме не увидишь, обещаю,- сказал Максимов.

Мне не везло вовсе. Таня Зайцева долетела только до Ванавары. Её искусали комары, и выяснилось, что у неё жуткая аллергия на комариные укусы. Подозреваю, что тяпнула её всё-таки мошка. Этих летающих челюстей я успела оценить: садятся на кожу с лёта и выгрызают мгновенно дырку в коже, пуская туда яд и личинки, место укуса долго не заживает.

Таню отправили тем же самолётом обратно. Наташа на заимку не попадёт, примкнула к группе опроса очевидцев, будет сплавляться по здешним рекам. Главный магнитометрист Гришин всё ещё был в городе. Я была не у дел. Меня задействовали в лагере, но мне совсем не хотелось провести лето у кастрюль.

Володя устраивал мне маленькие неловкости. Сегодня на одном, дальнем, конце стола сидели аксакалы и бурно работали над программой. Хотела пристроиться на другом конце с дневником. Воробьёв меня толкнул, не смог со мной разойтись, хотя было расстояние до скамьи с метр. У меня с тетрадки свалился карандаш, наклонилась поднять, он тоже наклонился, увидела его смеющиеся глаза.

Он сзади меня, якобы протиснулся за стол, прижавшись ко мне так, что я долго сидела с пунцовым лицом, а он целый час принимал участие в обсуждении и не посмотрел в мою сторону ни разу.

Громко подначивает меня, будто тестирует, вытерплю я или нет. Учил меня печь хлеб, с насмешками над моими уменьями костровой и поварихи. У него и самого не получилось. Повсюду натыкаюсь на его взгляд, куда бы ни пошла и что бы ни делала.

Сажусь за стол обедать, а он громко «шепчет», чтобы я отодвинулась, потому, что он об меня обжигается.

Совершенно невозмутимо между нами свободно уселся Джон. Володя про себя говорит, что поглупел, но, то же самое могу сказать о себе. Здесь столько народа интересного, не будь его рядом, давно бы со всеми перезнакомилась и подружилась.

Вечером народ уходит смотреть серебристые облака. Зовёт меня пойти с ними, ведь я же не видела ещё этого явления. Идём, конечно, отстаём от группы. Смотрим на облака и в отчаянии целуемся. У меня такие распухшие от поцелуев после серебристых облаков губы, что не могу говорить.

Продолжает свои экскурсии для меня. Показывает яму-холодильник, в которой хранится сливочное, давно прогорклое, масло прошлых экспедиций. Показывает камень Джона под горой Стойковича…

К «камню Джона» Константин Коханов имел непосредственное отношение, даже проводил вокруг него раскопки и чуть не доказал, уже своей находкой осколка этого камня, лежащего на небольшой глубине, под одной из берёз, словно над выжженной им поверхностью из белого грунта, практически на одной из предполагаемых траекторий полёта действительно «Тунгусского метеорита», что этот «камень» действительно метеорит. Правда это было в 1972 году, но чтобы был ещё один «камень Джона» ещё под горой Стойковича в 1968 году, об этом Константин Коханов ничего не слышал, правда, что и он там был в 1972 году, членами КСЭ и самим Джоном Анфиногеновым, нигде не упоминалось. Правда была фотография, опубликованная в «Комсомольской Правде», где он стоит рядом с Джоном, где под ней, о месте нахождения «камня Джона, была написана полная чушь.

О «камне Джона» было много разговоров, предположений и гипотез. В итоге историю с ним окончательно «заболтали» и каждый, кто упоминал об этом «камне», тоже особенно не утруждал себя, хотя бы тем, чтобы точно указать время его находки. Например, Виталий Ромейко в своей книге «Огненная слеза Фаэтона. Эхо далекой Тунгуски», авторитетно заявляет: С недавних времен к достопримечательностям таежного края относят так называемый «камень Джона». О нём я писал в разделе «необычные камни». Напомню лишь, что в 1973 году выполняя плановый маршрут по горе Стойкович, у Заимки Кулика, участник экспедиции КСЭ Джон Анфиногенов наткнулся на небольшой серый камень. Находка заинтересовала его, и начались раскопки. В последствии оказалось, что это огромная кварцитовая глыба, состоящая из осадочных мелкокристаллических пород светло серого цвета общим весом около 10 тонн
(https://tunguska.tsc.ru/ru/lyrics/prose/romeiko/r3/john/).

«Тунгусские тетради» Т. А. Барамыковой (Гартвич) о «путешествии в район Тунгусской катастрофы в июле-августе 1968 года», конечно не дневники, а только записи её впечатлений от поездки туда, и в основном любовный роман, разбавленный не представляющей для неё интереса «научной работой». Возможно, в этом и есть главное достоинство сделанных ей записей о тех «сибирских учёных», кто «серьёзно» занимался разгадкой тайны происхождения Тунгусского космического тела и очень спешил сделать сенсационное открытие и даже, как Джон Анфиногенов, надеялся получить за это Нобелевскую премию, делить которую с «московским старателем Костей», ему очень не хотелось.

…Показывает лабаз – крепкий без окон сарай на четырёх столбах, высотой около двух метров и с лестницей времянкой, прислонённой невдалеке к стволу. В лабазах хранят свои припасы и охотничьи трофеи, но этот был пуст. Мы в него даже залезаем. На столбах – чтобы не залезли и разорили звери…. А на Хушме показал заброшенный чум, и нашёл место, где прежде стояли эвенки, а сейчас остался только хорей, прислонённый к стволу. Все достопримечательности Тунгуски вижу его глазами. И все песни таёжные пропеты им для меня.

Общий сбор. Прибыл народ, пора начинать сезон. Атмосфера у костра и за столом удивительная. Народ радостно обнимается. После торжественных речей и оглашения программы работ на нынешний сезон следует общее застолье. Выпили, большей частью символически, а я этого не умею и не люблю вовсе. Песни и поются, и уже орутся. Москвичи поют. Я знаю, что предполагается жизнь на планете у звезды Эпсилон Эридана, но в песне они пели о двух космических кораблях, летевших со звезды Альфа Эридана и с планеты Марс:

«Их пути пересеклись над тайгой тунгусской, и никто не захотел дорогу уступать и все посыпались в тайгу, ругаясь не по-русски, и обломки кораблей упали в эпифаст».

Я умиляюсь, что уже знаю, что такое этот «эпифаст». В моих руках, конечно, побывали книги Аркадия и Бориса Стругацких «Понедельник начинается в субботу», в которых они описали события 1908 года в тунгусской тайге, как старт космического корабля с Земли. Корабль, якобы, прилетел из другой вселенной, в которой время течёт навстречу нашему, земному. А в сборнике фантастики за 1964 год читала ещё одну фантастическую версию, что тунгусский взрыв вызван лазерным сигналом, посланным из созвездия Лебедя. Перед отъездом ждала на скамейке Володю, читала журнал «Знание – сила». Опубликована была маленькая заметочка о палеоботаниках, нашедших в смоле пыльцу древних растений. Воробьёв подошёл, выхватил, как безумный, этот журнал из рук и закричал:

«Вот оно! Вот где надо искать вещество!» – и потащил меня к Дёмину. Всё это обсуждается сейчас за столом вперемешку с реальными задачами научной исследовательской программы, которую будем выполнять, и эта смесь приводит меня в восторг.

Мы старательно держимся вдалеке друг от друга, мы расстались. Кругом товарищи, тунгусское братство. Чувство вины перед ними, перед далёкой семьёй ощущается постоянно. Мне не выдержать пытки детскими глазами. И мы нарушили свои и их представления о морали. Но это расставание оказывается сильнейшим магнитом. Неотрывно держимся взглядами друг за друга.

Мы никогда не бываем самими собой в социуме. Постоянно приходится приспосабливаться к родным, знакомым, коллективу на работе, к начальству, к прохожим и так далее. Для этого нужны постоянные усилия и подавление самих себя. Эти усилия приводят к усталости, к расстраиванию нервов. Характер приходится ломать, а это очень трудно – быть другой, не самой собой.

А здесь мои усилия быть на расстоянии приводят к противоположному результату. И его – тоже.

Прибывают силы, мы не замечаем тягот и неприятия и смятения общества. Разгорается пламя страсти. Это была оголённая страсть, с которой было невозможно бороться, потому что утончилась внутренняя культура чувств. Я была готова к любви, и душа и тело созрели, я открылась. Он созрел и возмужал к своим двадцати восьми, её давал щедро, я принимала ценный дар. Приняла весь его мир с жаром сердечных слов, трепетом тела, с тунгусской тайгой, с холодными просторами бескрайней Сибири. Мы слишком близко подошли друг к другу, образовав одно целое. Неважно, сколько реальных метров было между нами.

Группы уходят в маршруты. По программе нужно в этом году закончить карту ожога. Это требует дальних маршрутов и больших усилий. И вот силы бросаются на ожог. Ребята его уже изучали. В этом году что-то нужно уточнять по программе. Поняла, что поражения ориентированы в сторону некоего центра. Исходили планы из предположения о том, что эти поражения образовались под действием световой энергии взрыва.

Зимой Воробьёв и Дёмин вычисляли координаты центра излучения. Насколько я поняла, нам предстоит уточнить границы распространения поражений. Для этого нужно будет пройти профилем тайгу в сомнительных участках и снять контрольные площадки. Уже была какая-то методика сбора образцов наработана, нам предстояло ею пользоваться. Заодно нужно будет собрать контрольный материал за пределами области ожога.

Таёжный ветер запутался в вершинах деревьев. На сосне среди зелёной хвои мелькает пёстрое оперение рябчиков. Рябчики повсюду попискивают в кустах, подпуская нас очень близко. Он учил меня стрелять по ним из винтовки. На моё сопротивление отвечал:

- Здесь тайга. Она должна нас кормить.

Приникаем друг к другу за избой. Жадность его поцелуев вновь и вновь поражает меня. Нет сил, остановиться. Кажется, я иду в небо.

Меня определили в группу ожога. Мы будем рядом. Опять расставание и тревога: мы товарищи, мы только товарищи на маршруте.

Забросили на Укагит вертолётом. Пилоту долго объясняли, в какую точку тайги нас доставить, показывали ему карту. Долго летели над тайгой, чуть не задевая верхушек деревьев. Пилот всё-таки ошибся. Пришлось корячиться и нести тяжеленный груз на плечах по заболоченной местности и полигональным почвам – мерзлоте, растрескивавшейся от жутких здешних морозов на трещины, глубина которых до полуметра, замаскирована она сверху мхами – ловушка-костоломка. Но сориентировались, когда Володя узнал дерево, которое брал в прошлом году. Вот так!

Лагерь расположили на сухом пологом берегу ручья. Поставили палатки. Заготовили дрова, разожгли костёр. Сосны широко раскинули кроны над лагерем. Разогретая жарким июльским солнцем земля, а под ними благодатная тень и не так много комаров.

И пошла работа в ожоговой группе. Она не была особенно сложной для меня. Опытные таёжники выводили нас на место. Иногда по зарубкам на дереве находили нужное дерево, определяли его координаты. Воробьёв лез на дерево, определял азимут ветки у ствола или азимут сегмента ветви, угол наклона её у ствола от горизонтали. Это был положительный для ветви, растущей вверх, отрицательный – для ветви, растущей вниз. Определялись высота ветки от земли в метрах. Ветка отпиливалась и сбрасывалась вниз, где её аккуратно пилили на кусочки-кругляшки.

Определялись диаметр современного спила, возраст спила в 1908 году. Это была мучительная работа – считать иголкой по годовым кольцам возраст спила в 1908 году, возраст ветви, потому что садились на незащищённую руку комары, и приходилось терпеть укусы, чтобы не сбиться со счёта. Работали бригадой.

Считали также в метрах расстояние начала поражений от ствола и расстояние спила от конца поражения в миллиметрах, длину спила, длину поражения, диаметр ветви в 1908 году на внешней и внутренней стороне ствола, сектор поражения в градусах, угол поражения от вертикали.

Все данные заносились москвичками в тетрадь. Я на спиле писала карандашом номер маршрутной группы, номер дерева, номер ветви, номер прямолинейного сегмента ветви, номер спила. Система координат: ось X направлена на географический восток, ось Y – на географический север. Начало координат лежит в точке 102˚00’00’’ восточной долготы и 60˚55’00’’ северной широты. Координаты горы Фаррингтон в этой системе X=-2,70 километра , Y=-0,06 километра.

Стоянка была хорошей. Прозрачная вода ручья звучала как-то проникновенно тихо. Хотелось сидеть на берегу, но жизненные нормативы экспедиции не оставляли время на раздумья. Оставались только вечера, когда сидим все вместе у костра. По воде от заходящего солнца рассыпаются блики.

Володя в ударе шутил с девушками, пел, а потом уходил на берег. Тёмный его силуэт на фоне светлой косы вызывал у меня щемящую боль. Он вёл себя на людях корректно, подсмеивался, когда у меня что-то не получалось, злился, пытаясь сломать меня, подогнать под общие рамки, какими он себе их представлял. Казалось, он меня сравнивает с другими, постоянно тестируя.

На обед сегодня дежурные сварили горошницу. Не люблю горох, у меня от него раздувается живот. Этот горох был ещё и старый, прогорклый и его не замачивали. Я уклонилась от обеда. Воробьёв навалил в эмалированную миску этой полусырой горошницы с верхом. И сказал-приказал:

- Ешь! Не съешь – ослабнешь, подведёшь других. Подчиняйся в тайге коллективу. Здесь свои законы. И не кривись, а улыбайся, не порть людям настроение. Улыбайся всегда, даже если нужно будет, есть осиновую кору!

И я, как загипнотизированная, стала глотать эту пакость, а потом мучилась с животом.
Раннее утро, когда каждый цветок и каждый листок одаривается каплей росы. Прикосновение утренней свежести вызывает дрожь. Несу к берегу полкружки тёплой воды, чтобы почистить зубы. Огорчаюсь, что заканчивается зубной порошок.

- Телячьи нежности! Зубы надо чистить золой. Или расщеплённой веткой.

Он лихо ломает прут, яростно щёлкает зубами, разрывая и размягчая древесину в лохмотья.
- Вот какой была щётка у наших предков! И зубы у них были, не чета нашим, не болел никто. Стоматологов не было! Не нужны были! На, чисть! Зачем тебе тёплая вода, здесь вся она чистая, нежности городские.

- Я уже почистила порошком, с крышки собрала.

Доказывает превосходство идеи над материей моей плоти. Какая мука, часами, годами, тысячелетиями ждать, когда мужчина обнимет, приласкает. Ощущение нереальности мечты.

Солнце село за тайгу. По долине стелется молочный туман. Костёр приподнимал тяжесть темноты ночного неба. Оно не было чёрным. Всё ещё продолжались белые ночи. Укладывались в палатках плотно, стараясь, согревать друг друга. Шутили, что переворачиваться будем по команде. Когда в палатке четыре – пять человек, проявить нежность невозможно.

И опять искались лиственницы, пережившие катастрофу. Воробьёв лез на дерево, снимал координаты ветвей и кричал нам сверху цифры. Затем он срубал ветвь. Внизу мы её подхватывали, пилили. Спилы с повреждениями подписывали. Отбор пробных деревьев и оконтуривание области, в которой встречаются повреждения, заканчивался на одном месте и мы перебирались на другое.

Люблю смотреть на работающих мужчин, что-то в этом есть завораживающее. А Володя работал ещё и красиво.

- Таня, пойдём вперёд, поищем дерево, время терять не будем. Ребята лагерь снимут без нас и догонят.

Володя подгоняет себя, идёт всё быстрей и быстрей, уводит в сторону, в какой-то берендеев лес, в котором висят космы исландского мха с каждой ветки и пружинистый слой мха под деревьями.

- Никогда не желал женщину так сильно, как тебя, даже во снах. Умираю от желания, хожу всё время на раскоряку. Боюсь сорваться и наброситься на тебя у костра. Любимая, прости.

И опять в кровь разбиваются губы, и некогда смахнуть комаров. За его плечами вижу голубое солнце. Мы на природе, и никого нет, кроме нас. Метрах в тридцати от нас стоит голубой шар диаметром два-три метра и весь светится. Он не был плотным, но не был и прозрачным, в нём ощущалась глубина, хотя и видна, нет, не то слово, чувствовалась тайга. Запрокидываю голову, застывшее в зените солнце беспощадно жжёт ранки. Пугаюсь, что поехала крыша. Перевожу взгляд – ничего нет. Хорошо, что только показалось. Так не хочется разъединяться. Но уже идёт меж деревьев Боб, за ним остальные.

Это было на Укагите. Палатка стояла в 3-х метрах от костра. Утром все вылезли, и мы стали целоваться, прежде, чем выйти.

Ваулин сказал Володе, что он совсем разложился. Володя молчал. Позже Шкута отвёл его в сторонку и сказал, что все, всё видят и знают, слышат.

Володя мне это не рассказал. Я узнала об этом позже. Просто старался не смотреть на меня. Шпынял, давая понять, что никаких нежностей быть не может, шептал, что сердце ноет от жалости и желания, но нельзя. Но я давно научилась сдерживаться до тех редких минут, когда не было работы, коллег у костра. А это было крайне редко. Работы было в этот сезон слишком много.
Вот эпизод из маршрута на Укагит. Мы были втроём и шли по Ямоко. В Ямоко есть ледяные ванны, очень большие в этом году. Обычно, говорят, дно Ямоко сухое. Было очень жарко, и Володя с Бобом Шкутой решили искупаться. Разделись донага и бросились в воду. Я сидела на берегу, отвернувшись, и, когда они вылезли и стали одеваться, спросила у них:

– А можно, я тоже искупаюсь? Вы отвернётесь.
– Конечно.

И я тут же разделась донага и тоже стала плавать. Не смогла выбраться на берег сразу. Володя догадался, развернулся в мою сторону и протянул руку. Доверчиво смотрю, что отвернётся, не замечая вначале Боба. Он стоит, смотрит, и бедный Боб так и замер с открытым ртом. Я не просто рассердилась, а разозлилась и стала, нарочито не спеша, растираться полотенцем и одеваться.

- Мерзко вы поступили, парни. Я не смогу на вас смотреть. Я же доверилась вам, как и вы, мне доверились. Володька смеётся:

- А мы бы не возражали!

Что-то во мне ломается в эту минуту. Потом Боб извинился, а Володя нет. И ещё рассказал мне, что они обсудили этот эпизод:

- Ты вышла вся красная, как Афродита из пены морской. Я залюбовался, а Боб растерялся
- Ну, как? – спросил я его.
- Подумаешь! Я посмеялся. И всё. Хороша, да.

Боря ещё не знал женщины, так его оправдывал Воробьёв.

Остановились вблизи высокого яра. Облюбовали место, поставили палатку, заготовили дрова и развели костёр. Погода была ясная. Тихо кругом, только шумят кроны, да раздаётся изредка хлопанье крыльев взлетающих птиц. У Марины день рождения. Вечером собираемся его отмечать. Народ радостно оживлён в предвкушении праздника. И вдруг летит вертолёт! К нам прибыли киношники. Все планы на день рушатся.

Берётся ещё одно дерево. Режиссёр Виктор Ватолин, оператор Олег Максимов, ассистент Толик Косолапов суетятся, расставляя народ у дерева то так, то этак, чтобы все в кадр входили, то крупным планом берут лица. Володя на дереве, принимает нужные для хорошей съёмки позы. Он страшно рискует, я за него боюсь. Дерево берётся в раже за рекордное время. Усталый народ жаждет праздника. И он будет. Народ в творческих муках, все чего-то сочиняют. Олег Максимов долго меня рассматривает, я ёжусь под его взглядом. Подошёл:

- Что за значок?
- Рязанский городской клуб туриста.
- Второго такого случайно не имеется?
- Нет.
- Подари, а?! Я значки собираю. Возвратимся в город, приходи, покажу. Вот тебе адрес.

Сняла значок и порадовала человека. (В гости к нему сходили вместе с Володей. Он подарил мне большую фотографию Южного болота с надписью на обороте «КМеТ.1927 г.», китовый ус с Камчатки и медвежий клык. Должно быть, не знал, что по поверью медвежий коготь в доме – к ссорам).

Володя пишет в моём дневнике:

«документация группы ожог по поводу дня рождения.
Приказ – зачёркивает. Инструкция – зачёркивает.

1. Директива:

а) всех рассадить по ранжиру, то есть согласно длине волос и бороды.
б) на пол не сорить
в) в помещении не курить
г) цветочки.

Перечёркивает всё это крест на крест, а потом ещё и построчно. Пишет.

Разрешается:

а) говорить вслух всё всем (зачёркивает) Поздравлять именинницу всем вслух одновременно и на разные голоса
б) быть на рабочем месте в нерабочее время нетрезвыми, пить по способности
в) насыщаться до пресыщения
г) уничтожать гнус без счёта всеми возможными способами: физическими, морительными, телепатическими и т.д.)
д) спать без подъёма, вставать с первыми комарами.

Запрещается:

а) не сорить на пол! Не плевать на потолок! Не курить в помещении!
б) уклоняться от священных обязанностей есть, пить, петь, спать
д) брать больше одного дерева в день и месте тоже.

2. Приказ по группе ожог во исполнение полученной директивы

Ожогисты и ожогистки, зализаторы, анализаторы, затесаторы, вывалисты и выволятки, мутанты и мутовки! Наше заседание происходит в сложных метеоусловиях, из-за которых мы свалились с неба, а Плеханов и Кривякова пришли пешком. Мутантки отказались брать мутантов, а ожогисты брали мутантов, так как отказались брать деревья. Ожогисты не брали ожога, и брали мутантов, а мутанты не брали ничего. По Угакиту бродит призрак Шнитке, который по ночам грызёт сухари, шевелит кустами и пугает Шкуту. В результате этих происков достопочтенный Боб лишился сна, опрокинул кастрюли и чуть не упал с дерева.

Во изменение приказываю:

0. Подарить имениннице яр на Угаките.
1. Отменить отмену приказа.
2. Не будить Шкуту.
3. Не будить во мне зверя.
4. Татьяну Барамыкову переименовать в Барометрову, учитывая её способности к предсказаниям.
5. Объявить выговор Глебовской (Лариной – зачёркнуто) за клевету на Бориса.
6. Объявить благодарность Воробьёву за хлеб, испечённый Шнитке на прошлом маршруте.
7. Объявить Шнитке выговор за тонкие годовые кольца.
8. Обязать Ирину Ронкину в дополнение к кастрюлям носить в рюкзаке самовар, раскладушку и духовку.
9. Обязать Шкуту сшить самоходы и запатентовать в Монте-Карло.
10. Приветствовать киношников, прибывших сюда, громким: «Ура!».
11. Оценить достоинства трёххвойной настойки под названием «Мечта мутанта», доставленной вертолётом и вывалистами на сбор.
12. Во избежание желудочных недоразумений обязать Плеханова снять пробу с напитка и произнести первый тост.

Участковый оперуполномоченный Угакита В. А. Воробьёв-Птицын».

Грянуло мощное троекратное «Ура!» в честь именинницы. Звучат песни. Выпили чуть-чуть, раскрепостились.

Володя теряет осторожность, хвастливо говорит, глядя на ребят:

- А всё-таки никто из них так и не поймёт, что мы стали любовниками и остаёмся ими.

Это слышат. Мне больно, хотя по существу правильно. Но зачем так? Его уводят покурить Боб Шкута и Володя Шнитке, замечательные люди, заметила, что они любимого оберегают.

Я испытываю каждый миг своей жизни какие-то чувства, но эта же жизнь принуждает меня, их тщательно скрывать. Не принято выражать свои эмоции, в нашем обществе, открыто. Когда я искренне восхищалась кем-то или чем-то, радовалась, на меня смотрели с удивлением.

Как выразилась одна моя знакомая актриса, открытость и недалёкость в стране нашей синонимы. Я на природе, в походах, становилась сама собой, уставала, огорчалась и радовалась. Чувства, притупленные в городе настолько, что почти забываешь об их существовании, здесь вырвались, найдя лазейку, наружу.

Божественная сущность человека – любовь безоглядная – требовала единства, цельности духа, душ и тел. У меня такое мощное переживание, энергия любви и света строит вселенную, мой мир. А мы, построив за три дня и три ночи высотное здание любви, пытались теперь снизить этажность.

У костра опять разговоры о том, что проблема Тунгусского метеорита будоражит умы. И не только романтиков и учёных, но и простых обывателей тоже. Режиссёр пытает, что же всё-таки такое Тунгусский метеорит? Хором себе отвечают парни, что Фесенков, Флоренский, Кринов с их кометной гипотезой заблуждаются. Не метеорит, не комета, не астероид. НЛО? Космический корабль? Не исключено, но и не доказано.

- Может быть, – говорит командор, – мы имеем дело с каким-то, пока неизвестным информационным воздействием.

И я вдруг понимаю, что грандиозная идея укладывается в мою жизнь. Приобретает Тунгуска эмоции, объём, цвет, запах. В моём сознании выстраивается её образ. А позже мне говорит Олег Максимов:

- Рациональней расходуй свои силы, девочка. Больше проживёшь, больше сделаешь. Не лезь в огонь. У тебя крылышки горят.
- Что, так заметно?
- Не заметить костёр до небес может только слепой! – смеётся он.

В маршрут выходишь и в дождь, и в холод, и в жару. На стволах следы когтей медведя, на примятой траве и сыроватой земле отпечатки лап. Зачастили дожди. Сначала пытались сушиться после каждого. Но убедились, что всё равно идти и мокнуть под дождём. Только чуть отогревались и дальше шли. Дождь с каждой ветки, с каждой иголки капает вода. Я устала и продрогла.

Вернувшись в лагерь, заготовили больше дров и поддерживали костёр, пока сушились вещи и обувь. Для этого поодаль от костра подвесили на кольях длинную жердь, на которую и вешали по очереди штормовки, рубашки и носки. Жар от костра был достаточно сильный, чтобы всё просохло быстро. Володя вытирает капли дождя на моём лице и нежно бормочет:

- Застудили маленькую, – и еле слышно добавляет, – миленькую мою любимочку.

В горящем дереве есть магия. Поддерживаю прутьями жизнь костра. Он оказывает влияние на мою психику. Ежедневная медитация перед горящими дровами как-то утончает восприятие мира.

Да и мужчины наши становятся задумчивыми и ласковыми, забывая у костра свою грубость. По иному смотришь на многие вещи в своей жизни, костёр располагает к раздумьям. Читаю сегодня у костра Бунина:

«Я к ней вошёл в полночный час.
Она спала, и одеяла,
светился спущенный атлас.
Она лежала на спине,
нагие раздвоивши груди.
И тихо, как вода в сосуде,
стояла жизнь её во сне».

Ребята слушали и по-пуритански отводили глаза в сторону, кроме Володи Шнитке, который смотрел на меня с удивлением, будто что-то открыл для себя. А Володя, сидевший рядом, взял мою руку и сжал, ломая пальцы. Я могла от боли закричать, только усилием воли подавила крик. Так и не поняла, осуждал он меня, стыдился, останавливал ли.

Сегодня я, зачищая ножом спил, отхватила себе кончик пальца острым ножом, который только что перед работой он наточил, чтобы мне было удобней работать. Володя срывается с дерева, а ему нужно будет снова лезть наверх. Держит мою руку выше головы, чтобы остановить кровотечение и кричит, чтобы быстрее дали бинт, платок или что-то ещё. Аптечки в лагере, ни у кого и ничего нет. Вижу растерянность и боль в глазах оттого, что не может помочь.

«Последний спил, последний спирт,
Последний пир, где много пили»

Возвращаемся на заимку. Рюкзаки тяжёлые. Прошёл дождь. Идём на солнце, все кусты и деревья сверкают бриллиантами, необыкновенно красиво, хрустальная страна. Запинаюсь о корень и падаю. Народ удаляется, а я не могу подняться, меня придавил чудовищный рюкзак.

Володя возвращается, пытается меня поднять, но ему мешает собственный. Возвращается Боб. С двух сторон приподнимают и держат на весу в две руки мой рюкзак, а вторыми рывком поднимают меня с земли. У меня кружится голова, стволы вокруг несутся со страшной скоростью.

Хватаюсь за Володю, чтобы удержаться, а он отстраняется, путается в необходимости помощи и ласке.

Кочки верховых болот, курумники – каменистые россыпи, поросшие лишайниками. Лезем в гору по шляпкам грибов, которые в таёжной глуши никто не собирает, грибницы – поля. Сюда бы сборщиков, а потом прислать за ними вертолёт, мечтаю я.

Рассказываю, как ходила в Боголесье в капище Макоши, древней богини, его бабушка знала. Приносили подношение и просили подарить грибы. И брали только то, что просили: или белые, или рыжики, волнушки, маслята, грузди в четырёхведёрные короба на широких лямках. Почти, как здесь, богиня изобильно давала. Вижу в этом году много мест с необжитой дикой природой. Порой кажется обманчиво, что до меня не ступала на эти клочки земли человеческая нога. Под палящими лучами сибирского солнца идём через ёрник. Джон вдохновился написать об этом аде стихи. Их и повторяю сейчас, как заклинание:

«Вообщем называют это дёром,
называют, видимо, недаром.
Мы идём азимутальным коридором,
добиваемые солнечным ударом»

На Заимке народ смотрит на меня с любопытством: как же, у Воробьёва от неё крыша поехала. Напрямую не говорят, это читается во взглядах.

А без мужчин их ненависть становится прямой, не прикидываясь добродетелью. Чувствую неприятие и нарастающее смятение.

Не отказываюсь ни от какой работы, делаю всё, о чём просят, чищу лук, мою котлы. С Володей не пересекаемся. Он в компании корифеев науки обсуждает результаты и намечает новую работу.

Больная точка – интимные отношения между мужчиной и женщиной. Я любила безоглядно, я постоянно испытывала их недостаток, отсюда боль и унижение. По-прежнему приходится заглушать свои чувства. Несостоятельность полноты чувств, вот что я испытываю.

Жизнь есть жизнь, в КСЭ то и дело возникали скандальные любовные истории. И всё же старались, замужние и незамужние, строго блюсти чистоту нравов, и чувствовали себя виноватыми, если что не так. Мне было очень больно.

Много народа, не хватает продуктов. Ждали сброса. Сброс осуществлялся с самолётов на бреющем полёте. Мешки часто рассыпаются при ударе об землю. Наш пилот умудрился скинуть мешки с мукой и сахаром на болото, приняв трясину за зелёную лужайку. Сплавина порвалась, и мешки ушли на дно.

В сумерках деревья теряют свою привлекательность, контуры их расплываются. Тайга вокруг превращается в единую тёмную массу, силуэтом на небе. Сидеть в одиночестве в темноте не по себе, и я тоже выхожу к огню. У костра по-прежнему поют и читают стихи.

Сегодня слушаю Батюшкова: «Как бешеный ищу развязки своей непостижимой сказки», – читает кто-то по памяти, и мне кажется, что все смотрят на нас. Недаром наша судьба нас соединила. Мы делимся своей энергией, когда кто-то в ней нуждается. Ему тяжелее, много тяжелее, чем мне.

Глаза у Володи сделались совсем больными. Он проходит мимо всех, пристраивается за моей спиной. Толчки взбесившегося сердца. Оглядываюсь, на его лице мука. И едва слышный стон – мычание сквозь стиснутые зубы.

«Мужики, ищите Аэлиту. Аэлита лучшая из баб» – несётся от костра. Чаще всего говорят о Ефремове. Когда поётся гимн, строчки Дёмина:

«Мы проходим завалами,
Средь Тунгусских болот,
Чтобы горы сказали нам
Где погиб ты, пилот.

Расстояния страшны человеку ли.
И пускай разделены парсеками,
Неизвестными мегагерцами,
Друг у друга будем
слышать сердце мы»,

- я вижу себя, идущую по болоту, под стук наших сердец буквально.

Перед выходом на другой маршрут мне объявляют, что ожогисты, в основном, работу закончили, группу сокращают, меня переводят к мутантам.

Охранные тормоза сработали где-то наверху, нас разлучили. Очередное расставание и тревога, почти физическая боль разлуки.

Под кодовым словом «мутанты» подразумевается биологическое исследование, имеющих цель выявить наличие в центре аномалий у растений, а, конкретно, у сосен, которые можно было бы отнести к последствиям мутационного воздействия Тунгусской катастрофы. У молодых сосен встречались в зоне трёххвойность пучков и увеличение ежегодных приростов по длине. Обычно у сосен растут по две хвоинки из пучка.

И эта работа не была для меня сложной. Опять опытная таёжница выводила нас на конкретный район – вся зона разбита на квадраты, в квадрате бралась контрольная площадка. Срубалась сосна, и мы, девочки, под командованием жены командора Людмилы, ощипывали с веток пучки и считали, сколько двуххвойных пучков нормальных и сколько трёххвойных мутантных на них выросло.

Утомительная монотонная работа, в смоле не только руки, но и тело. Да и вечная мерзлота позволяла хранить продукты, впрочем, столь скудные, что и сохранять было нечего, но не позволяла вольготно на ней сидеть. Работали на юго-востоке зоны.

К концу лета закончилась пора белых ночей, исчезли комары. Но появился гнус, буквально вгрызающийся в тело. Ночью было очень холодно, особенно у воды в низинах. По вечерам вода казалась более холодной, чем днём. И солнце уже не так грело.

Коллектив был замечательный. Только я тосковала. В городах большинство людей добровольные заложники повседневности. Для меня взять и пойти спонтанно куда-нибудь, было естественно всегда. А здесь тайга, привязка к палатке и группе, необходимость скрывать свои желания.

Разговаривали о любви, работе, обществе. Были молоды, но уже хорошо понимали, что к женщинам в России двоякое отношение.

В трудные времена ты – женщина, мать, а в спокойные – «Баба не человек, а курица – не птица». Радовались, что есть такая отдушина – КСЭ, здесь отношения между мужчинами и женщинами иные, светлые и уважительные. Здесь женщина не кукла для утех, а равноправный человек.

Ценю любую радость общения с природой, будь то поход, рыбалка, хоровое пение у костра, а теперь вот и работа в тайге, оказавшаяся совсем нестрашной. Я справлялась! В такие минуты на природе забываешь про логику, мышление становится образным. Из подсознания выплывает то, что обычно скрываешь. Главное, восстанавливаются в такие минуты силы, и я становлюсь готовой к завтрашнему дню. Огненные стрелы метеоритов расчерчивают ночное небо. Всегда радуюсь, когда могу это наблюдать в августовской ночи. Звёзды на небе яркие и большие, просто гипнотизируют. Хочется думать о вечном.

Мне опять снятся сны. Снов о пении и танцах у меня четыре. На протяжении многих лет они периодически повторяются. Я во сне знаю уже, что будет дальше, появляются всё новые и новые детали, продолжение действий. Это четыре совершенно разных сюжета, разные эпохи и время….

…В последний раз дежурю. Робкий огонёк, осмелев, начал облизывать тонкие сучья. И вот уже всё разом воспламенилось. Запылал таёжный костёр. Сварили утром жиденькую манную кашку без масла и жиденький чаёк. Сегодня последний маршрут. Кончились продукты, и грядёт на заимке завтра общий последний сбор. Прикасаюсь губами к прохладной живительной струе ручейка.

Тоска по Володе, хочется к нему лететь. Чувство цельности с ним такое, что в какой-то момент действительно взлетаю, вижу его, идущего по долине внизу с рюкзаком в цепочке других. Кричу изо всех сил:

«Я здесь! Я люблю тебя!» Вижу, что он забеспокоился, запрокинул в небо лицо. Возбуждение запульсировало по волокнам моей нервной системы, будто он рядом и сейчас коснётся моей руки, задержит её в своей ладони. Гулко билось моё сердце от усилий опомниться, и прерывалось дыхание. Подумалось в этот момент, что любовь, говорят, окрыляет.

Выходим к Хушме, на Пристань. По традиции топится перед общим сбором баня. Народ приводит себя в порядок после маршрутов. Как ни странно, но я не знаю, что такое баня по чёрному. В очень тесное помещение, в котором сложно распрямиться, набиваются женщины.

Пол холодный, на уровне лиц нечем дышать Общее весёлое оживление, разглядывают друг друга, моё тело одобрили и это приятно. Мне дурно, не могу вынести духоты. Но терпеливо сношу экзекуцию: узнав, что в бане первый раз, женщины стараются продемонстрировать мне её прелести.

Выхожу на свежий воздух, обнимаюсь с сосной. Весь мир вокруг меня вертится волчком, а я ось. Делаю несколько шагов, цепляюсь за следующее дерево. Вроде остановилось всё, и пройти осталось мимо костра, у которого сидят мужчины, почти весь состав экспедиции. Храбро делаю несколько шагов и валюсь, теряя сознание, на землю у самого кострища, им в ноги.

Очнулась в избе на нарах. Выплываю трудно. Очень стыдно за свою слабость. Слышу голоса:

- Вот угорела с непривычки!
- Да голодная она, ничего не ела весь день.
- Дайте ей тушёнку, да не эту, а разогретую.
- Поднесите к носу, пусть почует!

И вправду в нос проникает великолепный аромат разогретой тушёнки. В полутьме знакомая улыбка:

- Ты чего народ пугаешь?! Очнулась, слава Богу. На, ешь, половина банки – твоя.

Пытаюсь подняться и валюсь, опять дурнота. Володины чумазые пальцы цепляют в банке кусок тушёной говядины и кладут меж губ. Машинально сглатываю. В животе урчит так громко, что все хохочут: подействовало лучше нашатыря! Народ выходит, чтобы было для меня больше воздуха.

- Твой обморок после бани я принял за хитрость. Поймал тебя на руки, отнёс в избу и положил на нары.

Все смотрели на нас с изумлением, но мне было уже всё равно. И только тут понял, что дело плохо, и стал кричать, что нужен нашатырь. В избу набился народ, все стали давать советы. Ты ешь, а то завалишься ещё.

Через час, распаренные и умиротворённые, все вернулись из бани, и мы толпой идём на Заимку. Рассказываю Володе о сне, в котором видела его наяву.

- У тебя волосы светятся как нимб… Милая, я не знаю, что делать. Не потяну две семьи. Ты сильная, тебе решать. И я не могу потерять своих детей. Вот мечусь. Ты реши сама.

Меня знобит. Тяну руки к благостному теплу костра, пытаясь сохранить его. Всякое моё движение, всякое действие вызывает любопытство. Хотелось стать невидимой, никому не попадаться на глаза. Прячусь в спасительную темноту, но она обдаёт холодом, начинается озноб.

Прощальный сбор. Много пьётся, теряется корректность и осторожность. Не потому, что много спирта и пьют много, спирта даже не хватает. Ему нужно было окунуться в эту слабость, сильно опьянеть. Ожидание ощущения неловкости и стыда за поведение.

Плачу беззвучно и без слёз, потому что застывает душа. Этой субстанции вроде бы и нет, но почему так больно? Почти сразу на чердак поднимается и укладывается рядом Шнитке, а на лестнице усаживается Боб.

Карпунинские строчки:

Прощай, Тунгусская тайга.
Прощайте, мёртвые шаманы.
Ложатся белые снега,
А мы на родину шагаем.

Нас ждут российские дома,
К нам дети сядут на колени.
Из тундры белая зима
На белых катится оленях.

Для нас окончен сезон. Уйти по тропе налегке не удалось, каждый уходящий уносил с собою пробы. Мы сознательно отставали. На Пристани ждал сюрприз: изба была занята. Остановились в ней геодезисты из Туапсе.

Молодой красавец, абхазец Лёва, не знал, чем угодить. Он никак не мог понять, что мы терпели лишения в тайге за собственные деньги, ради идеи. Но был счастлив, что наши пути пересеклись, что он может позволить подарить нам литровую банку восхитительного персикового компота, который для него завозят ящиками на вертолётах, потому что он без персиков не может работать.

Выслушав рассказ о Тунгусской катастрофе, страшно удивился, он, и понятия не имел, что рядом эпицентр. Ради этого случая жертвуется ещё одна банка компота в мою пользу.

У Володи несчастные больные глаза. Он заботлив. А у меня стынет от ужаса душа. Идём в рудничный посёлок, где добывают ценнейшее сырьё полевой шпат. В посёлок летает вертолёт из Ванавары. Странно, не помню дороги. Помню, как пью с ладони холодную от мерзлоты и прозрачную воду Чамбы, помню крик чаек. Помню, как в какой-то халупе угощали чаем, и старик подарил мне два чистых огромных кристалла. Господи, у меня ничего не получается. Не могу я сделать, что хочу. Сделай Ты, если есть на то Твоя воля.

Есть вещи, которые ранят в любом случае. Внутреннее ощущение потери. Мужчина предоставляет женщине право быть сильной, это ужасно. У женщины нет выбора. Надо либо выживать, либо умирать. Стоит ли он того, чтобы за него умереть?

Думала, моего отсутствия никто не заметит, я успею вернуться. Но через час в окошко заглядывали Володя и Командор (Николай Васильев). Сказала им, что отравилась консервами, и мне промыли желудок. Сделали вид, что поверили.

А потом сидели в клубе неделю. Вылеты самолётов из Ванавары не производились, пока взлётная полоса мокрая, земля аэропорта, залитая дождями и первым снежком, никак не просыхала. В большой комнате лежали на полу рядами спальники и одеяла. Народ, все бывшие туристы и экспедиционники, был неприхотливый. Ждали терпеливо, рассказывая каждый день по очереди о своих профессиях. Было интересно.

И я рассказывала о тонких плёнках, интегральных схемах. Много пели, я слушала и старалась записать слова, а Воробьёв был в ударе. Ему пелось. Книги – часть жизни любого нормального человека, а здесь их не было. Я читала «Блюда французской кухни», удивляя народ. Кто-то из наших, и увёл там у меня эту книгу.

Боль душевная мучит постоянно. Гнетёт неопределённость. Голова раскалывается ещё и от всей этой неустроенности. Но я счастлива, потому что я больна и любовью. У меня есть мой мир. А любовь к женатому, что попытка плыть в намокшей одежде. Тянет на дно, когда хочется плыть, плывёшь, пытаешься плыть.

Так хочется иметь свой дом, маленькую пристань, куда можно будет возвратиться. Так мучительно переносить чужое любопытство, недоброжелательность, к счастью, немногих, коллектив КСЭ замечательный, способный на горькие шуточки.

На людях заметная отчуждённость Володи. Это правильно и неправильно. (Там, в Ванаваре у меня навсегда сжалось горло, стала плохо видеть).

Заметно уходит лето, хотя всего лишь середина августа. Густой туман по утрам скрывает посёлок. Исчезли комары, но появился мокрец – микроскопическая, объедающая кожу до мокрого мяса, кровососущая нечисть. Наконец, солнце. Вечером закат над тайгою, когда диск его потерял чёткость, свой оранжевый цвет, становясь красным. Цвет густел, становился фиолетовым, потом тёмно-вишнёвым. Это, считают здесь, к морозу. Утром земля замёрзла, и мы улетели.

- Никогда не трать свои силы на выслушивание жалоб, – учила меня бабушка. – Счастье – это дорога между несчастьями. Будь терпелива и наполняй работой каждый день.

Записала в дневнике в Ванаваре ещё, что нужно будет сделать. Учить математику. «Для чёткости», – говорил Володя. Учить биологию, языки, психологию, журналистику. Перегибаю листок посередине и на второй половине пишу, каким образом всего этого достигать.

Жизнь устроена страшно. Она разводит даже любящих людей. Всё просто. Я мечтала о нём, его сибирской широте больше, чем он о своём женском идеале. Утешилось его сердце, обнаружилась в нём гордость и страх скорее, чем любовь. На Тунгуске мы с ним страшно простились.

- Не по Сеньке шапка, – сказал он на прощание – Ты, как солнце, ослепила меня, я ничего не вижу и не соображаю. Мне нужно от тебя отодвинуться. Ты сильная, а я не знал, что слаб. Тебя слишком много, я не могу тебя удержать. Не по Сеньке шапка. Мне страшно и стыдно смотреть тебе в глаза. Мне хочется умереть. Я боюсь с тобой прощаться.

Воробьёв уехал, улетел, случайным бортом, не попрощавшись. Он исчез тихо. Не ушёл, сбежал. Не попрощавшись.

Я улетала оттуда в полном смятении и без него. Думала, что поставила в Ванаваре точку, загнав в себя боль. Но, оказалось, Тунгуска – пролог моей любви и сибирской жизни. Познание Сибири продолжалось.

Мне удалось устроиться на работу в один из институтов Академгородка почти сразу. Меня взяли, потому что наступила осень, и кого–то надо было направить на уборку картошки. Для этой цели практиковалось брать на временную работу молодых и отправлять их в колхозы. Меня и отправили. Спали мы на полу недостроенного гаража, у которого были боковые стены и крыша, но не было торцовых.

Я жестоко простудилась, не успев окрепнуть после голодного лета без витаминов. Увиделись мы в больнице, куда меня привезли без сознания из Тальменки. Володе сказала Наташа, что я там. Пришёл навестить.

Попенял, что в экспедиции узнали о моём состоянии. Он не помнил похода в Ванаварскую больничку.

- Мы про твоё состояние поговорили, и я забыл, потому что так ничего и не понял. Или не хотел понимать и помнить. Психика моя так защищалась. Поверил, что отравилась. Узнал я об этом от Васильева уже в Томске. Ему выговорили в Ванаваре тогда местные «товарищи», что негоже девочек портить.

Рассказал, как прошли дни после нашего расставания:

- Я чуть не погиб. Самолёт попал в грозу и не смог сесть в Красноярске, улетел в Канск. Мы сели в Канске, вынужденная посадка. Было страшно, и я понял, что люблю жизнь и всех женщин вокруг. Особенно ту, что сидела напротив, с двумя детьми. Все были в ужасе. Дети плакали и по пыльным ногам женщины текли их слёзы и проделали несколько чистых белых дорожек-ручейков по коленям и ниже. Меня эта картина потрясла так, что я почти влюбился в эту мамашу. Но это потрясение меня не вылечило. Она мне нравилась (и что тут такого?) Тут было не до секса и возбуждения. Это было что-то другое.

Константин Воробьёв в своей повести рассказывает, как он бежал из плена и на хуторе увидел русскую женщину, угнанную на работы в Германию. Женщина, поняв, что это свой, ахнула, воскликнула, – «наш», – и тут же опрокинулась на спину, отдаваясь «своему» мужчине.

Вот это отношение к «своему» в беде вовсе не разврат и не сексуальная распущенность. Это любовь…

В самолёте у меня в висках стучали стихи:

Хиросимой и Нагасаки
Подрастают мои сыновья.

И про тебя строки:

Та, которая тихо и ласково
Называла меня «Малыш».

Стихи так и не сложились. Слишком сильное волнение не располагает к поэзии. Надо быть чуточку спокойнее и ироничнее. Ирония – это муза Пушкина и моя. Прости за наглость. Я ощущал только трагедию и стыд. В голове всё время вертелись стихи, и никак не складывались.

Ты называла меня «Малыш», а мне это напоминало название одной из первых атомных бомб. Вот и вертелось в голове фраза: «Хиросимой и Нагасаки подрастают мои сыновья».

Я рассказывал тебе, что мне снились атомные кошмары. Всё слилось в одной куче. Впору застрелиться, и я действительно чуть не умер, пытался застрелиться. Промазал.

Я поняла, что надо выжить и сохранить любовь и самих себя. Победить прошлое в себе и в самой КСЭ. Я не хотела его терять.

Потом была работа в Институте физики полупроводников.

Он приходил из своего Института математики, и мы вместе ходили на обед. Я ночевала в институте на лабораторном столе, потому что у меня не было дома, и я не смогла сразу снять комнату без денег.

Когда меня засекла охрана, я сняла угол у пьяницы дворника на Жемчужной за работу вместо него. Пришлось для этого перейти работать на ВЦ.

Спала, как собака, на полу за шкафом. Володя ко мне туда приходил, несчастный и больной. Голодал, а я срывала его голодовки, кормила картошкой и капустой. Я не позволяла ему делать выбор между мной и детьми. Я приживалась на вольном древе Академгородка.

Он уходил из семьи и возвращался. Сделали попытку жить вместе. И он опять ушёл, бросив меня на неоплаченной съёмной квартире.

Ещё долго тянулись годы наших мучительных, но наполненных светом отношений, душевных даров и страданий. Нас травили неведомые женщины. Звонили в сорокаградусный мороз и говорили ему, что я жду его в городе там-то, а мне, что он ждёт меня ещё где-то. И мы срывались друг другу навстречу.

Самое странное, что мы друг друга находили, хотя нас откровенно разводили, чтобы намучились в бесплодных скитаниях по зимним промёрзшим улицам.

Нам отказала от дома Люба Дёмина, некоторые друзья. Но принимали другие. Однажды закрыла дверь в свою жизнь, спасая его и себя. Стучались и стучимся в неё временами, на протяжении сорока лет, с обеих сторон.

Из семьи всё же ушёл навсегда. Потерял работу. Уехал из города. Всё это и надо было стерпеть, состояться мне и моей женской судьбе, а ему заняться наукой и решать самые трудные инженерные проблемы с надеждой на ХХI-й век.

Казалось, судьбы разошлись. Но когда откровенность и сокровенность сливаются друг с другом, рождается любовь. И это то, что нельзя навязать со стороны, что изливается изнутри человека. Говорят, что совместные испытания и общее дело любовь навеки скрепляют.

Что-то ушло сразу же, когда утешилась его гордость, когда недостижимое было достигнуто, а высокое встало вровень – мы испытали на себе священный огонь любовного безумия. Но матрица любви в нас осталась.

Пишем письма друг другу. Из них узнаю, как жилось и живётся. С годами мы стали ближе друг другу, хотя десятилетиями разделяют нас тысячи километров.
Рассказал, и мне это было приятно, как пытался написать стихотворение о нашей чамбинской стоянке….

…Судьбе благодарна за все встречи на своём пути, душа искала поводы и возможности для духовного общения и собственного роста. Жизнь многогранна. Всё же душа человека – полифоническая симфония великих эмоций. Есть основной мотив, идущий через всю жизнь, есть масса других мелодий, которые в совокупности и составляют ЖИЗНЬ ЧЕЛОВЕКА. Поэтому я и благодарна – Дёмину, Воробьёву и всем другим.

Разве мог подумать Константин Коханов, работая над «Историей поисков Тунгусского метеорита», что при редактировании «научных» трудов и воспоминаний многочисленных участников самодеятельных экспедиций, он столкнётся с таким безумным описанием человеческих страстей. Именно страстей, а не любви, как ни старалась её отразить в «тунгусской тетради» Татьяна Барамыкова, при описании своих любовных «похождений», не в смысле каких-то развратных действий, а «по ходу поиска» вещества Тунгусского метеорита.

Чтобы особенно не развивать тему любовных взаимоотношений в экспедициях КСЭ, и в то же время не сохранять каких-то недоговоренностей для превратного толкования имевших место любовных историй, как это отразилось в дневнике Бориса Вронского 1966 года, всё-таки ознакомимся с тем, что он в нём всё-таки решил, как бы между прочим, отметить.

18 июля 1966 года, когда он со своей группой пришёл на «Пристать на Хушме», то отмечает, что «здесь уже был Джон Анфиногенов со своей подругой Надей», и как бы подчёркивая, что они там были вместе неспроста, продолжает, толи рассуждать, толи философствовать:

«Вообще «Куликовская тропа» располагающее место для любовных интриг. Большинство из них кончается быстро по причине «сошлись и разошлись как в море корабли»; некоторые переходят в тесную семейную связь, а некоторые заканчиваются трагически. Вероятно, это свойственно не только Куликовской тропе, а вообще всем туристическим походам, в которых принимают совместное участие молодежь обоих полов» (https://tunguska.tsc.ru/ru/cae/memo/vronsky/).

В продолжение, описанного Борисом Вронским эпизода, Константин Коханов может только сказать, что когда он в 1972 году привёл на Заимку Кулика трёх томских студентов в помощь Джону Анфиногенову, который ранее прилетел туда на вертолёте, он встретил его уже там с женой Ларисой.

Но вернёмся к концу воспоминаний Татьяны Гартвич, исключённому Константином Кохановым, чтобы, всё, что касалось любви, не было испорчено повседневностью будущих отношений героини этого любовного романа, с человеком, который её предал, в самый трудный для неё момент жизни:

«…Так получилось, что мы потрясли своею любовью устои экспедиции. Эхо до сих пор отдаётся. Произошло попадание во время. Назревали перемены, мы оказались на переднем крае. И мы оба не виноваты, что угодили в момент, когда интеллигенции живётся худо, нет квартир, и зарплаты едва на жизнь хватает. Не построили мы для нас дом.

Мужчине нужно было всё и сразу. Я отдавала и отдаю, что имею. А тогда нужно было просто выжить. Вытерпеть. Получила дар, за который благодарю. Я не изменила Тунгусскому братству, КСЭ, диаспора космодранцев меня приняла. Жизнь оказалась гораздо оптимистичнее.

О чём рассказала, это события, в которых принимала участие, эпизоды моей жизни, мои личные воспоминания. Многое в этом мире изменилось до неузнаваемости, произошли грандиозные сдвиги в социальном устройстве и общественном сознании, Сейчас это, возможно, было бы менее трагично.

Наша память так устроена, что в молодости мы часто проходим мимо чего-то важного или замечаем это лишь мимоходом, вскользь. Но где-то, всё же, это оседает, потому что по прошествии лет всё в памяти всплывает с мельчайшими подробностями. Тунгуска в моей памяти почти зрима…».

Так рассуждает героиня любовного романа, а что в свою очередь думает сам герой, так и хочется сказать «предмет», её поровну не разделённой с ней любви:

«…Прочный брак – один из признаков пассионарности, то есть самоотверженности, преданности культуре, принципам, слову. А если эти принципы, слова, культура противоречат биологической природе человека (а это по большей части так), то горе пассионариям.

Их мощный творческий темперамент угнетается прежде всего их ложной социальностью. Вот почему пассионарность изредка вспыхивает в ярком этногенезе, а через несколько поколений исчезает в социальном отборе, в разгуле биологических инстинктов субпассионарности: агрессии, насилии, скотского секса, алчности, самости, властолюбии…

…И я действительно чуть не умер, пытался застрелиться. Жил, терпел. Надо было стерпеть, а потом заняться наукой и решать самые трудные инженерные проблемы с надеждой аж на 21-й век.

Дело в том, что я не мог выбрать между нею и детьми, тем более, что с ней я бы не мог работать в науке. Это был выбор судьбы. И то, что я сейчас есть – результат тогдашнего тяжёлого выбора.

Она (Татьяна Гартвич) рассуждает чувствами и о чувствах. И текст её (воспоминаний) об этом, о чувствах, а не о законах природы и логических выкладках, к которым я склонен.
Таня права. Жизнь есть и после большой любви. И я ещё не раз влюблялся счастливо и серьёзно. Женился и растил детей, правда, уже не своих. Но никогда более я не испытывал такой страстной, болезненной, всепоглощающей и длительной любви, как с ней. Я и сейчас люблю, хотя какой уж из меня любовник, а из неё любовница.

Насколько я помню, любовь была главным содержанием нашего путешествия. И главным источником событий. До изнурения.

Я ей об этом написал, а она ответила, что это сокровенное. И ещё она не понимает сути конфликта города и деревни. Выглядишь там как хищник, а это не так. Азарт – это не жадность, а стремление к первенству.

Настоящая любовь выше морали. Она сама есть высшая норма морали. Ромео и Джульетта сразу легли в постель, а не оглядывались на мнение «общества» …

…Научная фантастика – это про нас, а, фэнтези поттеризм – это про кого? Во всяком случае предшествовали фантастические антиутопии и за рубежом, и у поздних Стругацких. Их творчество от коммунизма «Стажёров» свелось к антифантастике «Жук в муравейнике», «Миллиард лет до конца света» и т.п.

Их герои вырождаются в современных науковцев пьющих, растленных и смердящих от неверия в прогресс, даже сам дьявол в конце появился. То же и у американцев после Кларка и Азимова. В романе про планету «Пирр» люди не могут поладить с местной биосферой, в романе чтобы беззаботно ехать по долам и весям, надо принадлежать к определенному слою. Все вроде нормальны, а мораль противоречит основным ценностям. Эта тема была весьма актуальна в 60-х. Фильм «А если это любовь?» про влюблённых школьников, которых в школе травят. Вечный сюжет Ромео и Джульетта.

Кроме того, любовь противоречит ценностям потребительского общества и не в моде. Читай Воробьёва про «информационный барьер». Теперь в моде «иметь парня» и «иметь девушку». Поимели, а надоело – привет. Только ревность собственника присутствует. Опять же читай «Антропогенез».

Но работа действительно стоит, а я тут чтением занимаюсь, ночей не сплю, лекции не готовлю, исследования свои забросил… и сердце натурально болит, а не фигурально, как у всех нормальных людей….

Насколько тут велико желание отгородиться у Владимира Воробьёва от созданных им же самим проблем, сколько цитат из золотого фонда литературы, хотя это всего лишь перечень книг и поверхностное суждение об их содержании с далеко идущими выводами, что сейчас модно и неприемлемо для него лично. И, наконец, что-то вроде покаяния, а по сути, чтобы оправдаться, хотя бы перед самим собой:

…Дорого же мне обходятся встречи с ней даже за тысячи километров. Других любимых женщин вспоминаю с нежностью и благодарностью, а тебя, любимая, с волнением безнадёжности и болью утраты. Господи! За что мне это?!

Таня, Таня! Вспоминаю наши путешествия и горько укоряю себя. Как же я тебя не сберёг! Какой же я был дурак!

Это ведь нас так воспитывали в готовности к подвигам и физическим перегрузкам, беспощадными к себе и людям. Уже много позже на Байконуре какой-то генерал очень хвалил наших студенток за то, что они работали на рисовых чеках до крови из носу, до обморока. Мне хотелось встать и закричать ему, какой он сволочь и преступник. Девчонок замучили как скот, а он радуется.

А сами-то мы кто были на Тунгуске? Прости нас, дураков!

Она написала (непонятно к кому он обращается или перед кем старается оправдаться, так что будет считать, что перед самим собой), что просто любила на расстоянии в тысячи километров и десятков лет. Этого запретить никто не может. И небо у нас общее. Вот и всё.

Это я всегда знал и чувствовал её любовь. Это было такое сильнейшее притяжение, что не было сил сопротивляться, впечатавшаяся в нас божественная матрица любви, но получил такую тяжёлую травму души, что так и не смог оправиться.

Спасибо женщинам, которые меня спасали в тяжёлые времена. Они меня любили, и я отвечал им тем же. Больше у меня никогда не было такого накала страсти. Но странно, я всё забыл, а её так и не забыл. Всё люблю ту девочку, которой давно уже нет – одно воображение…».

Правда Владимир Воробьёв забыл, улетая из Ванавары, не попрощавшись с той, которую до сих пор не может забыть, успокоившись перед этим с командором КСЭ в ванаварской больнице, что у неё всё в порядке со здоровьем, как будто сам ничего не знал о её беременности.

«Забыл», как почти не изуродовал всю жизнь своей «любимой» женщины неопределённостью, на протяжении долгих лет, интимных отношений, где он был свободен от каких-либо обязанностей, находясь в это время на её полном содержании, как сутенёр у какой-то проститутки. Может показаться, что Константином Кохановым сказано обо всём этом достаточно резко и это может обидеть героиню, бросить тень на её практически безответную любовь, которую тоже можно посчитать за счастье, но как всё это можно трактовать по-другому, если сама героиня пишет:

«…Спала, как собака, на полу за шкафом. Володя ко мне туда приходил, несчастный и больной. Голодал, а я срывала его голодовки, кормила картошкой и капустой.

Я не позволяла ему делать выбор между мной и детьми. Я приживалась на вольном древе Академгородка.

Он уходил из семьи и возвращался. Сделали попытку жить вместе. И он опять ушёл, бросив меня на неоплаченной съёмной квартире.

Ещё долго тянулись годы наших мучительных, но наполненных светом отношений, душевных даров и страданий…».

Всё было бы понятно, если бы Владимир Воробьёв был спившимся бомжом, которого любящая женщина привыкла подкармливать, отмывать или согревать теплом своего тела, после его очередного запоя, а то он был истинным «пассионарием» советского периода русской истории.

Можно, казалось бы, поставить точку в характеристике одного из лучших бардов КСЭ, если бы не желание самого Владимира Воробьёва развивать любовную тему в КСЭ до уровня спасения генофонда русского народа.

В статье Владимира Воробьёва «Страсти по Николаю Васильеву», включённой в книгу Н. В. Васильева «Тунгусский метеорит – космический феномен лета 1908 года» (М., 2004, стр.307-330), рассказывается, что жизнь самого главного командора КСЭ, тоже не обошлась без любовной драмы:

Как и у всякой «пассионарной личности», свободной от обязательств, даже перед самими близкими людьми, как считает Владимир Воробьёв, свободу её выбора, не может связать по рукам и ногам, никакой даже самый прочный семейный союз.

Правда, как не старается нас уверить Владимир Воробьёв, что Николай Васильев не одобрял, частые любовные романы во время экспедиций КСЭ, но по всему видно, что строго и не осуждал.

В то же время, прекрасно понимая, к чему в итоге приводит преобладание женщин в любом творческом коллективе, о таких стойких товарищах, как Николай Васильев часто говорил, – не для того собрались, чтобы этим здесь заниматься.

Жизнь показала, что и у железных командоров, ржавеет воля и понижается уровень нравственности, когда они встречают, как им кажется ту, о которой только могли мечтать и им начинает казаться, что эта страсть взаимна.

Владимир Воробьёв в двух главах своей статьи о Николае Васильеве «Не для того собрались» и «Вдохновил» рассказывает об этом достаточно подробно, поэтому дальнейшее комментирование её содержания, уже не к чему, достаточно отдельных замечаний:

НЕ ДЛЯ ТОГО СОБРАЛИСЬ…

В одной из первых своих экспедиций 60-х годов я (Владимир Воробьёв) обратил внимание НВ (Николая Васильева) на тот печальный факт, что в КСЭ много одиноких женщин, не имеющих ни мужа, ни детей.

«Хоть бы детей им сделали, мужики, если уж мужей на всех не хватает!» – упрекал я ветеранов экспедиции.

НВ (Николай Васильев) согласился, что это плохо, но сделать ничего нельзя. «Не для того собрались…» – сказал он со вздохом.

Это высказывание я слышал от него неоднократно. По поводу вызывающего поведения одной яркой молодой особы он как-то иронически заметил:

«Её бы огулял кто-нибудь, она бы и успокоилась, да у нас некому – не для того собрались…». Вот и вся его реакция на скандальные сплетни.

Для того или не для того мы здесь собрались, а жизнь есть жизнь… и в КСЭ то и дело возникали скандальные любовные истории.

И вот что странно – женщины, замужние и незамужние, строго блюли чистоту нравов, а мужчины всегда чувствовали себя виноватыми, если что не так. Это продолжалось даже тогда, когда женщины стали составлять подавляющее большинство экспедиции и более не имели шансов иметь мужей среди «своих».

Автор этих строк (Владимир Воробьёв) пережил на этой почве такое жестокое моральное давление в 1968 году, что пришёл в себя не скоро.

В 1970 НВ (Николай Васильев) увидел меня в экспедиции и, как мне говорили, заметил:

«От Воробьёва осталась одна оболочка». С тех пор моральный пуризм пошёл на убыль…

Прочный брак – один из признаков пассионарности, то есть самоотверженности, преданности культуре, принципам, слову. А если эти принципы, слова, культура противоречат биологической природе человека (а это по большей части так), то горе пассионариям.

Их мощный творческий темперамент угнетается прежде всего их ложной социальностью. Вот почему пассионарность изредка вспыхивает в ярком этногенезе, а через несколько поколений исчезает в социальном отборе, в разгуле биологических инстинктов субпассионарности: агрессии, насилии, скотского секса, алчности, самости, властолюбии… (дословно, как в воспоминаниях у Татьяны Гартвич).

Между тем наш «маленький пассионарный народец» стал рассасываться и вымирать.

Уходят ребята всё глуше и тише
Куда-то, куда-то под тёплые крыши.
А были – как боги, ушли – где зарплата.
Уходят ребята, уходят ребята…
Уходят, глаза заслонив капюшоном,
Уходят к своим замечательным жёнам.
А как же болото, а как же тропа та
Без вашего пота, без вашего мата?
Уходят ребята навеки с орбиты
Кода-то, куда-то под тёмные плиты.
Уходят, травы не отринув с ботинок,
Уходят туда, где колышется рынок…
Д. Дёмин, «Реквием»

Сколько боли в этих строчках Дёмина!..

Действительно, хорошие стихи, проникновенные, но, к сожалению, вся философская сущность их ничего не стоит, если иметь в виду то, что сам Дмитрий Дёмин в последний раз был на Тропе Кулика в 1971 году (и после того, как перенёс тяжёлую операцию, только теоретически обрабатывал результаты экспедиций КСЭ), за четверть века до того, как «заколыхался» рынок.

…В начале 80-х я (Владимир Воробьёв) откровенно призывал молодых мужчин в КСЭ делать детей «направо и налево»:

«Смотрите! – говорил я – Дураки, дебилы, воры и подонки плодятся без ограничений. Каждая женщина, которую вы пропустили, достанется им. С кем будут дружить, учиться, жить и работать ваши умные дети?».

Напрасно… к внебрачным связям стали относиться более терпимо, но женщины не хотят родить детей даже в браке, а если родят вне брака, то не более одного. Не для того собрались?! Вот так они и вымерли…

ВДОХНОВИЛ

Эпизод этот деликатен и опасен, поскольку почти все его участники живы и, надеюсь, надолго переживут меня (Владимира Воробьёва). Так что выхода нет. Приходится рассказывать сейчас, тем более что это рассказ скорее о себе, чем об НВ (Николае Васильеве).

Летним вечером не то 1979, не то 1981 года сидел НВ (Николай Васильев) на «Гурмане» – кухне-столовой Куликовской заимки – пригорюнившись. Никого вокруг не было, даже спирта. И состоялся у нас с ним такой задушевный разговор, какой редко бывает без выпивки даже между близкими друзьями.

Почему НВ (Николай Васильев) открыл мне душу? Видимо потому, в КСЭ я считался инвалидом любовного фронта. Меня уже не ругали – махнули рукой. Мной пугали молоденьких девушек. Но именно я мог и понять, и обсудить без «облико морале» это человеческое чувство.

Рассказал он мне о своём романе со своей бывшей аспиранткой. О тупиковой ситуации, возникшей в этой связи и в семье, и в отношениях с друзьями и коллегами, и в личном плане.

Не то, чтобы это было в КСЭ новинкой. Разводились… но всё это было на периферии общественной жизни КСЭ и, главное, вовремя, когда ещё «силы есть и кровь играет».

НВ (Николай Васильев) стоял в самом центре общественной жизни КСЭ. Его первая жена Олимпиада Александровна Васильева пользовалась большим уважением и среди друзей НВ (Николая Васильева), и среди учёного сообщества микробиологов. Их дети были активными участниками экспедиций. Последствия распада этой семьи были бы катастрофическими. Кроме того, Николай (Васильев) припозднился – возраст… кабинетная жизнь…

«Стар я для неё… – жаловался он – Уйдёт она от меня… Тут уже, и конкурент появился…»

О, как это было знакомо! Кто из мужчин не переживал этого трепета перед мощным любовным порывом молодой женщины?! А кто не переживал – несчастный человек — он не знал ни безоглядной женской любви, ни сверхусилий ради этой высшей награды…

«Знаешь, что я бы сделал на твоём месте? – сказал я (Владимир Воробьёв). – Я бы приехал в Томск и наломал дров… всё порушил… а претендента спустил бы с лестницы…».

НВ (Николай Васильев) помолчал… подумал… а потом вдруг повеселел и решительно сказал:

«А знаешь!.. Так я и сделаю!.. И дров наломаю!.. Ох, и наломаю!.. И с лестницы спущу!.. А мы с тобой, Владимир (Воробьёв), ещё будем сидеть на Пристани и пить спирт при свечах!..»

И наломал же он дров!!!

Дальнейшая история доходила до меня в глухих возгласах изумлений, неодобрений и сомнений в перспективах нового брака.

«Решил жениться старый хек…» – насмешничали друзья.

Я (Владимир Воробьёв) переживал тогда такие же матримониальные страсти и отнёс эту насмешливую песенку на свой счёт. «У тебя мания величия…» – сказали мне на это.

Через несколько лет судьба вновь свела меня с НВ (Николаем Васильевым).

- Ну, как жизнь? У тебя, говорят, сын родился?.. – спросил я.
- Ты меня вдохновил. У меня прекрасный сынишка… – ответил он.
- Гора с плеч!.. Лучшего оправдания перед богом мне и не нужно!..

К сожалению, больше всего рассуждают о Боге те, кто меньше всего о Нём думает, что можно сказать и о Владимире Воробьёве, который в той же статье о Николае Васильеве, только в главе «НВ, И ГОСПОДЬ БОГ» (стр. 312), пишет о себе так:

«… В 80-х КСЭ вслед за (Вильгельмом) Фастом, пошло искать Бога. Автор этих строк (Владимир Воробьёв) был одним из богоискателей. «Новый завет» восхитителен и не содержит ничего антинаучного. Я (Владимир Воробьёв) его прочёл, пришёл в восторг и стал всем советовать прочесть. Крестился, но на большее меня не хватило…».

Так что, после таких откровений истинного «пассионария», из тех, кто «осчастливил» человечество своим рождением в 1928-1943 годах, все дальнейшие комментарии и уточнения, Константин Коханов считает, вообще, излишними и никому ненужными для полной характеристики Владимира Воробьёва и разделяющих его взгляды, членов КСЭ.

Хорошим дополнением «тунгусской тетради» Татьяны Гартвич, в части описания проводившихся в 1968 году поисках вещества Тунгусского метеорита или как сейчас говорят Тунгусского космического тела (ТКТ), являются воспоминания Валерия Кувшинникова, участника первой экспедиции КСЭ 1959 года. Без них было бы многое непонятно, в частности то, какое отношение имело к поискам вещества ТКТ работа группы биологов Томского государственного университета (ТГУ) по изучению ориентирования насекомых, и участие в её работе самого Валерия Кувшинникова.

Валерий Кувшинников. «В лучшие годы жизни. 1968 год»

Каждая наша экспедиция КСЭ – ступень, этап жизни, между которыми – лишь осмысление предыдущей и подготовка к следующей. Безусловно, самые яркие и сильные чувства подарила первая экспедиция 1959 года. Но о ней много написано, и сейчас я вспоминаю одну из «рядовых» экспедиций – 1968 год.

Тогда Плеханов снарядил отряд энтомологов из НИИББ изучать механизм ориентирования паутов (слепней) не в Томской области, а на Тунгуске, мотивируя тем, что только здесь с абсолютной гарантией нет людей, которые могли бы исказить результаты экспериментов.

Научная задача отряда в 6 человек во главе с Валерией Борисовной Купрессовой состояла в том, чтобы отловить много тысяч паутов, поместить их в четыре садка, пометив по-разному каждую партию, и в определенный день наиболее жаркого периода лета развезти их в четыре направления от лагеря за 5 км – на север, запад, юг и восток.

Считалось, что поскольку, кроме самих энтомологов, вокруг на 100-150 км людей заведомо нет, то пауты, если способны чувствовать человека, полетят к лагерю, и, отлавливая и выделяя меченых, можно судить об их способностях, находить жертву на расстоянии.

Я был включен в состав отряда, с получением всех благ – проездных, командировочных, питания и т.д. Разумеется, все деньги предназначались для общих целей КСЭ, а я ехал реально на свои.
В мои обязанности входило:

Во-первых, забросившись вместе со всеми вертолётом из Ванавары в назначенное место – в 15 км северо-западнее Чеко на берег Кимчу, прожить с ними неделю, чтобы обеспечить нормальное оборудование лагеря, организацию быта и работы. Затем я мог отбыть на Заимку и заняться своими метеоритными делами.

Во-вторых, в назначенный день прийти в Ванавару, потребовать и выбить обещанный по договору на этот день вертолёт (поскольку, как известно, «обещанный мерин возить, не намерен»), прилететь на нём, развезти садки с паутами в четыре точки, и снова быть свободным.

И, наконец, по окончании сезона работ снова из Ванавары пригнать вертолёт для вывозки всего отряда.

В конце июня мы прилетели в Ванавару, после более-менее обычных трудностей по оформлению всех дел закупили продовольствие и, наконец, на МИ-4 забросились в намеченную точку безлюдной тайги, на берег красавицы Кимчу.

Оборудовали лагерь, наладили быт, и я стал собираться на Заимку. Три дня перед уходом я самым тщательным образом, максимально плотно набивал свой огромный «абалаковский» рюкзак выданными мне на два месяца продуктами – моей долей провианта.

Отряд финансировался, как полагается, поэтому чего только тут не было! И разные крупы, сухари, мясные консервы, сгущёнка, сухое молоко, сливочное и растительное масло, большой мешок сахара, конфеты, всякие приправы и даже банка, набитая крупными селёдками, и прочая, и прочая… Богатство для скудного нашего экспедиционного пайка.

Настал день расставания. Рано поутру все пошли меня провожать – километра полтора до приметного взгорочка. Два могучих парня, В. Орлов и Ерышев, сменяясь, тащили, покуда, мой рюкзак, но почему только что-то очень часто сменяясь, я не понял. Наконец, стали прощаться. Улыбки, пожелания, напутствия – все мы были сослуживцы и хорошие друзья.

И вот, ребята надевают вдвоем на меня рюкзак…. Я даже охнуть не мог – тяжесть совершенно непомерная, под ним невозможно устоять, не то, что идти.

Но надо идти, все слова сказаны, все мосты сожжены. Я делаю несколько шагов, оглядываюсь – всё стоят и машут мне вслед! Еще несколько шагов в надежде, что их скроют кусты – куда там. Наконец, провожающие скрылись, и я тут же повалился на землю.

Что же теперь делать? Идти с таким рюкзаком невозможно – в нём за сто килограммов. Что-то бросить? Продукты – но мы в КСЭ всегда существуем впроголодь, что бросить – сгущенку, тушёнку, масло? Немыслимо. Двустволку, 120 патронов – она казенная. Радиометр, миноискатель, тяжеленые анодные батареи – тогда зачем идти? Палатку, топор, свою одежду – велико ли облегчение, и как потом без снаряжения? Оставить половину и вернуться за ней – нереально: до Заимки три дня пути, потом снова взад-вперед, и нужна ведь передышка – пройдет половина экспедиции, ничего не останется на работу. Как ни крути, а надо идти.

Принимаю такой режим движения – 5 минут иду, 25 минут отдыхаю. И никакой поблажки себе – точно по секундной стрелке, иначе не выдержу. Я сильный, тренированный таёжник, всю жизнь со школы ходил по тайге и горам с тяжелыми рюкзаками – выдержу! Главное – дойти до Кимчу, срезая большую излучину, пройти дёром этот участок непролазной чащобы. Там дальше по берегу будет какое-то подобие тропы и вообще легче, хотя бы ровнее, а от Чеко вообще нормальная тропа. Главное было останавливаться около пня, бревна и т.п. – иначе с рюкзаком не встать. Благо, бурелома хватало. Уже через три минуты движения темнело в глазах, оставшиеся две шел на нервах, но шёл.

Великолепная дремучая тайга, нетронутая Куликовским вывалом, пощажённая пожарами и ветровалами. Поразили меня осины, каких никогда не видел – чуть не в обхват и высотой больше старых кедров. Не представлял, что такое возможно.

Ну, вот так и шёл весь день. Зной, 43˚С в тени – у энтомологов метеостанция была, а тени-то и нет, ни облачка, и тунгусская тайга, при всей своей дремучести, тени почти не даёт. Под брезентовой робой толстый свитер, чтобы хоботы паутов не доставали, толстые двойные штаны, рукавицы, толстая шапка и накомарник. И ещё масса копошащихся слепней – не видно цвета костюма. Нагрузка невыносимая, но выхода нет – надо идти, секунда в секунду, без малейшей поблажки. Иначе не дойду!

К вечеру стали попадаться небольшие распадки-ложбинки. Как я мечтал увидеть реку! Дойти до берега Кимчу, во что бы то ни стало, там вода, можно напиться, можно сварить еду, заночевать. И вот, наконец, после нескольких разочарований, блеснула река. Дошёл!

И тут, в сорока шагах от реки, на краю метрового уступчика к пойменному лужку я вижу медвежью лёжку, даже две. Среди мха выбит и умят круг метра полтора в диаметре, рядом другой, поменьше.

Понимаю, что это летняя лёжка медведя, сюда он придёт ночевать. Может быть прямо вот сейчас, уже солнце низко. Нет сил отвернуть, и я прошел прямо по лежке, вышел напротив неё на узкую полоску галечника, заросшего тощей травкой, и повалился.

Немного отдышавшись, развязал мешок, съел две ложки сахарного песку и пролежал без сил часа полтора. Потом поставил палатку, наскоро развёл костёр, сварил поесть и лёг спать, решив встать до рассвета и идти до наступления изнуряющей жары, хотя бы даже обойдясь всего тремя часами сна. Уже июль, но ночи ещё очень короткие.

Проснулся, как решил – на рассвете. Стою около палатки, смотрю на чистейшие краски тайги – ярко-зелёная, изумрудная хвоя, холмы, абсолютно чистое небо, и тишина, только шум реки на перекате. Картина, запомнившаяся навсегда.

И вдруг, совсем рядом, за кустами, басом: «У-у-у-у…» Миша! Ну, конечно, он спал здесь, на своём месте, рядом со мной, почему это он должен искать себе другое место – он здесь дома, он здесь живёт, а я гость.

Я был потрясен происходящим! Один из ключевых моментов жизни. Хозяин великого дома, в котором я нашёл приют и ночлег, увидев (почувствовав), что я проснулся и встал, говорит мне приветливо: «С добрым утром!» Да-да, интонации были именно такими!

Это людям с их сложной жизнью нужны десятки тысяч слов, а живущим простой жизнью – достаточно нескольких десятков, и все они легко и точно выражаются языком интонаций. Враждебность и приветливость, ненависть и любовь, вызов на поединок и предложение дружбы, достоинство и приниженность, привет и пренебрежение, и многое, многое другое, что устанавливает взаимоотношения между живыми существами, может быть легко и точно выражено интонациями голоса, языком жеста и движений тела, выражением глаз, управляемым запахом и многими другими средствами, которые человек отодвинул во второстепенные, опершись на точный, но узкий смысл слова. Но и для человека язык чувств, стратегические устремления души, всегда будут главными, если только он не захочет стать кибернетическим автоматом.

Это была медведица с пестуном. Дикий зверь, страх и ужас тайги, существо далёкое от человеческой расы обнаруживало высшее надо всем понимание и предлагало мне, прежде всего, равенство, понимание и почти дружбу, во всяком случае, сосуществование в этом мире. Всё это звучало в интонациях этого голоса, и я чётко и точно это чувствовал.

Я замер. Рядом медведь. Медведь! А я один, правда у ног лежит двустволка с двумя жаканами, и до него – метров сорок, успею. Что делать, ответить? Благоразумнее промолчать, мало ли что. Молчу. Зверь подождал и снова подал голос – прозвучали вопросительно-ироничные интонации. Я снова молчу. Благоразумие. Больше он не говорил. Я доел из котелка вчерашнюю кашу, свернул палатку и пошёл по берегу Кимчу к озеру Чеко.

С тех пор, как видите, прошло более тридцати лет. Того медведя давно нет в живых, они живут мало. Но мне до сих пор хочется туда вернуться, на эти шиверы, и попросить прощения за невежливость.

Я кляну это окаянное благоразумие, мне судьба дала редчайший случай поговорить, именно поговорить! – с настоящим, диким таёжным медведем, а я, как последний дурак, подобно буфетчику Сокову, отказался. Много мы делаем глупостей в своей жизни, но такое! И причина, видите ли, благоразумие, будь оно проклято.

Прости меня, Миша. А, наверное, это была медведица с пестуном, женщина, добрая душа. Жизнь нам даёт шанс, а как мы его используем – зависит от нас. Я побоялся, сработал врожденный страх 1937 года. Не прощу….

Понимает ли Валерий Кувшинников то, что было бы с ним, если он тогда ответил медведю, тем более медведице, когда она его почувствовала и зарычала, и у него после этого не выступил на заднице холодный пот.

Во всяком случае, прошло тридцать лет и Константин Коханов в 2010 году, на дороге, которая теперь проходит рядом с затерявшейся в тайге Тропой Кулика, недалеко от Чамбы, увидев следы медведицы с медвежонком, явно уступившей ему дорогу, не стал её звать, чтобы поговорить по душам. Постояв там немного, он посмотрел по сторонам и не спеша, пошёл дальше. Будь Константин Коханов помоложе и рюкзак его полегче, наверно, он бы ускорил бы шаг, если бы не побежал.

…В середине дня пришёл на озеро Чеко, первым в этом году, и был вознагражден – лебеди! Два белоснежных красавца с двумя лебедятами. Увидев меня, родители отплыли с птенцами в дальний конец озера – 600 метров, спрятали их где-то под берегом и, снявшись на крыло, сделали надо мной два круга. Низко, с лебединым криком, который я тоже слышал впервые в жизни. Низко, ничего не стоило мне, меткому стрелку, снять их обоих.

Стоял, как завороженный, глядя на это чудо. Подарок судьбы. Громадные белые птицы. Вот они, о которых я столько слышал, читал, наслаждался музыкой «Лебединого озера», дорожил, как сокровищем, грампластинками, не надеясь побывать в театре. И вот они, высший театр природы, жизни – передо мной Лебединое озеро и лебеди, живые, настоящие, смотрящие на меня, летящие на меня, окликающие меня.

Солнце, ясное, чистое небо, ярчайшие краски тайги, не знающей пыли с июня 1908 года, блеск озера. Лебеди в полёте, величественно, низко, над самой головой, надо мной, для меня и вокруг меня. Потрясение.

Зачем они так низко, ниже деревьев, прошли дважды надо мной? Хотели рассмотреть меня, попросить не трогать птенцов или подставить себя под выстрел, чтобы птенцы стали мне не нужны? Действия их были целесообразны. Потом они улетели.

Я достал спиннинг, выбрал самую крупную блесну и принялся ловить щук. Во все прошлые экспедиции я это очень любил и умел, пятикилограммовые щуки ловились быстро и легко.

Не прошло и пяти минут, как лебедята, увидев, что родители улетели, вылезли из убежища и, как любопытные дети, тотчас приплыли ко мне, мешая мне удить. Я, забрасывая, боялся задеть лебеденка, а шлепки блесны их совсем не пугали. Так они и крутились передо мной, пока я не наловил несколько щук.

Кроме щук, на блесну попался очень крупный окунь, которого я и зажарил тут же на сливочном масле, и вкус его был незабываемый.

Переночевал на мысу озера и снова на рассвете, до солнца, вышел на Заимку. Рюкзак потяжелел на вес щук, но идти стало легче – всё же тропа, а главное, пошёл дождичек и снял изнурительную жару.

На Заимке из принесённого получилось три тяжёлых рюкзака для маршрута. Притащил я, видимо, более ста килограммов.

Потом были маршруты, работа и общий сбор. Перед ним ночь без сна, пели у костра до рассвета. Мне надо идти в Ванавару за вертолётом, два дня хода, но очень хочется повидать всех на общем сборе. Остался. Вторая ночь без сна, с голубичной наливкой, а на рассвете (опять!) стартую с Заимки на Ванавару. Завтра утром, через 24 часа, должен быть на аэродроме. Что это был за переход! Налегке, только полог для ночи перед Ванаварой, да сгущенка.

Идя вдоль Чамбы, набрал огромный букет даурских лилий – по расчету сейчас из Ванавары идёт группа, в которой, надеюсь, должна быть моя Нина.

Стоянка у реки, группа наших, но Нины нет, грустно. Вручаю букет Володе Шнитке. Короткий разговор, и я рву дальше….

Татьяна Гартвич пишет, что их за Чамбой догнал Валерий Кувшинников, посидел у них под пологом, понял, что третий лишний и пошёл дальше на Заимку Кулика.

Константин Коханов специально уделяет большое внимание этому эпизоду, подчёркивая, что если столько противоречий в воспоминаниях двух человек, через тридцать и сорок лет, то, сколько должно было быть версий о высоте и направлении полёта Тунгусского метеорита. А ведь в 1968 году также продолжались опросы очевидцев полёта Тунгусского метеорита, спустя 60 лет после его падения, и можно только представить насколько полученная при этом информация соответствовала действительности.

…Три часа тёмного времени в пологе – и снова вперед, к планерке в порту. Вертолёт дали, летим к энтомологам. Четыре садка с паутами развозим в четыре стороны за 5 км от базы и улетаем на Заимку. Я остаюсь, а вертолёт увозит груз проб – Юра Карнаухов верен себе – помочь, чем можно.
И опять маршруты, маршруты…

Кончается лето, энтомологов надо вывозить, это моя обязанность, последняя. Опять вертолёт, подлетел к их базе. Грузим ящики, рюкзаки, шестеро влезают в тесную машину. Летим. Я говорю Карнаухову: «Юра, а нельзя ли залететь на Заимку, чего-нибудь ещё взять?»

Кивает. Зависаем на торфянике у Заимки. Тут лежит гора мешков с пробами. И группа, кончившая работу. Народ дико рад вертолёту – меньше нести на своих плечах будет. Кидают в вертолёт груз, я смотрю, когда же Юра скажет – хватит! А он смотрит и молчит. Скидали всё, и, о, ужас, полезли сами со своими рюкзаками. Это уже никак, сейчас их выгонят, но Юра молчит! Салон забит полностью, люди лежат в щелях между грузом и потолком, перегруз машины невероятный. Двигатель ревёт на полную мощность, но колеса не отрываются, шлепают по земле.

Машина эта, МИ-4, официально может поднять 1200 кг, но только, если взлетает «по-самолётному», т.е. на малой высоте, бороздя землю, разгонится до скорости, когда винт, как крыло, даст дополнительную подъёмную силу, и лишь тогда начнёт набирать высоту.

Юра начинает пытаться взлететь – ничего не получается. Как только винт наклоняется вперёд, чтобы начать разгон, колёса садятся на землю. Несколько раз в разных местах – и всё то же.

Ну, пора разгружать машину, но пилот молчит! Ещё несколько попыток, отведя машину на самый дальний край торфяника. Колёса бьются между кочек торфа. Пошёл! Набираем скорость, я (Валерий Кувшинников) у открытой двери смотрю вниз. Народ ликует, а я вижу, что сейчас колесо зацепит кочку, машина клюнет носом, винт зацепит землю, и все превратимся в большой костёр.

Задели, одну, другую, но выровнялись, скорость выше, уже не задеваем, но впереди топь, торфяник здесь обрывается уступом метра два. Что будет, когда полвинта будет над торфяником, а половина над пустотой, где нет воздушной подушки? Машина опять неизбежно клюнет носом вниз.

Да, клюнула, но выровнялась! А впереди за топью высокие деревья – успеем ли набрать высоту? Успели, только колеса чиркнули по вершинкам, летим.

Вот где мастерство пилота. Трижды на волосок от аварии, и каждый раз на волосок, но выше. Это и был стиль командира отряда вертолётов Юры Карнаухова. Самый молодой в отряде, а был старшим, признанным. Абсолютно владея машиной, точно чувствуя границу допустимого, он вплотную подходил к ней, но никогда не переступал. Он брал огромный груз, садился на немыслимые пятачки, но единственный не имел аварий. И очень хотел, чем можно, помочь людям. Где-то он теперь?

А я в Томске по приезде на месяц свалился с воспалением вен на ногах – не прошли даром эти нагрузки. Но понял, что флебит бывает при сочетании трёх условий: непосильной ходьбы, жары и недосыпания. Больше не допускал такого сочетания, и воспаления вен больше у меня не было.

Московская экспедиция (июнь – август 1968 года)

Экспедицией был совершён маршрут по обследованию вывала на реке Чамбе и принято участие в работах по программе КСЭ, связанных с изучением мутаций сосны. Экспедиция также пришлось участвовать в гашение лесного пожара в окрестностях реки Чамбы.

Участники:

1.Болгова Галина.
2.Пухальская Галина В.
3.Ромейко Виталий Михайлович
4.Тейблюм Михаил

Несколько замечаний к воспоминаниям Татьяны Барамыковой и Валерия Кувшинникова, относительно веса их рюкзаков и переносимого груза:

Рюкзак Татьяны на Тропе Кулика весил 35 кг, но ещё она несла в руке тяжёлую батарею и насколько она могла идти быстро, можно только гадать, но по времени, когда она пришла на Заимку Кулика, можно сказать, что это было для неё трудно, но всё-таки возможно:

…Уходим со стоянки, чуть не забыв батарею. Она здорово оттягивает руки, неудобно нести. Можно было оставить в посёлке, говорят, что будет вертолёт или заброс. Но батареи и прибор не сбросишь, вот и тащим. Как турист понимаю, что у меня неправильный груз, больше моей нормы. Мой вес сорок восемь килограммов, а рюкзак – тридцать пять, но Володя говорит, что в экспедиции все так корячатся…

Получается, что это было «рано утром в сильном тумане», но почему-то пишет, что «не готовим ужин» и ложатся спать. И дальше уже «солнечным утром», они «готовят завтрак».

Просто Константин Коханов уверен, что с таким грузом, с которым Татьяна Барамыкова дошла до «Пристани на Хушме», она уже совсем потеряла способность соображать, и просто поэтому время суток для неё уже не имело никакого значения, а в памяти сохранились только одни впечатления от этого трудного для неё дня.

А теперь, посмотрим, какие тяжести переносил в своём рюкзаке Валерий Кувшинников.

Об этом Константин Коханов считает нужно сказать тем, кто готов поверить во что угодно, даже не напрягая извилины своего мозга в отношении того, что можно элементарно проверить:

В конце июня мы прилетели в Ванавару, после более-менее обычных трудностей по оформлению всех дел закупили продовольствие и, наконец, на МИ-4 забросились в намеченную точку безлюдной тайги, на берег красавицы Кимчу (в 15 км северо-западнее озера Чеко) …

…Оборудовали лагерь, наладили быт, и я стал собираться на Заимку. Три дня перед уходом я самым тщательным образом, максимально плотно набивал свой огромный «абалаковский» рюкзак выданными мне на два месяца продуктами – моей долей провианта…

…Настал день расставания. Рано поутру все пошли меня провожать – километра полтора до приметного взгорочка. Два могучих парня, В. Орлов и Ерышев, сменяясь, тащили, покуда, мой рюкзак, но почему только что-то очень часто сменяясь, я не понял. Наконец, стали прощаться. Улыбки, пожелания, напутствия – все мы были сослуживцы и хорошие друзья.

И вот, ребята надевают вдвоём на меня рюкзак…. Я даже охнуть не мог – тяжесть совершенно непомерная, под ним невозможно устоять, не то, что идти…

…Что же теперь делать? Идти с таким рюкзаком невозможно – в нём за сто килограммов.

Что-то бросить? Продукты – но мы в КСЭ всегда существуем впроголодь, что бросить – сгущенку, тушёнку, масло? Немыслимо. Двустволку, 120 патронов – она казенная. Радиометр, миноискатель, тяжеленые анодные батареи – тогда зачем идти? Палатку, топор, свою одежду – велико ли облегчение, и как потом без снаряжения?

Оставить половину и вернуться за ней – нереально: до Заимки три дня пути, потом снова взад-вперед, и нужна ведь передышка – пройдет половина экспедиции, ничего не останется на работу. Как ни крути, а надо идти.

Принимаю такой режим движения – 5 минут иду, 25 минут отдыхаю. И никакой поблажки себе – точно по секундной стрелке, иначе не выдержу.

Я сильный, тренированный таёжник, всю жизнь со школы ходил по тайге и горам с тяжелыми рюкзаками – выдержу!

Главное – дойти до Кимчу, срезая большую излучину, пройти дёром этот участок непролазной чащобы. Там дальше по берегу будет какое-то подобие тропы и вообще легче, хотя бы ровнее, а от Чеко вообще нормальная тропа.

Главное было останавливаться около пня, бревна и т.п. – иначе с рюкзаком не встать. Благо, бурелома хватало. Уже через три минуты движения темнело в глазах, оставшиеся две шел на нервах, но шёл…

…Ну, вот так и шёл весь день. Зной, 43˚С в тени…

…Нагрузка невыносимая, но выхода нет – надо идти, секунда в секунду, без малейшей поблажки. Иначе не дойду!..

…И вот, наконец, после нескольких разочарований, блеснула река. Дошёл! …

…Немного отдышавшись, развязал мешок, съел две ложки сахарного песку и пролежал без сил часа полтора. Потом поставил палатку, наскоро развёл костёр, сварил поесть и лёг спать, решив встать до рассвета и идти до наступления изнуряющей жары, хотя бы даже обойдясь всего тремя часами сна. Уже июль, но ночи ещё очень короткие…

…В середине дня пришёл на озеро Чеко, первым в этом году…

…Я достал спиннинг, выбрал самую крупную блесну и принялся ловить щук. Во все прошлые экспедиции я это очень любил и умел, пятикилограммовые щуки ловились быстро и легко…

…Переночевал на мысу озера и снова на рассвете, до солнца, вышел на Заимку (до Заимки Кулика по тропе 12 км и Константин Коханов ходил туда от озера Чеко в 1972 году). Рюкзак потяжелел на вес щук, но идти стало легче – всё же тропа, а главное, пошёл дождичек и снял изнурительную жару.

На Заимке из принесённого получилось три тяжёлых рюкзака для маршрута. Притащил я, видимо, более ста килограммов.

Что можно сказать об этом подвиге Валерия Кувшинникова он действительно дошёл до Заимки Кулика за три дня, хотя, вероятно, всего 25-30 км, делая немыслимые для КСЭ «ходки», через каждые 5 минут ходьбы, останавливаясь на 30-минутный отдых, то есть в течения часа шёл 10 минут и 50 минут отдыхал. Вообще-то, в КСЭ была тогда другая ходка – 50 минут ходьбы и 10-минутный отдых.

А теперь, какой груз без вреда здоровью можно или рекомендуется носить в рюкзаках даже опытным туристам или подготовленным спортсменам, посмотрим, хотя бы ради интереса, что об этом написано на некоторых сайтах Интернета:

Для женщины максимальный вес рекомендуется не более 16-18 кг, с такой нагрузкой она сможет идти с хорошей скоростью и при этом не испытывать перегрузок. Вес рюкзака для мужчины в походе может составлять не более 20-25 кг. Большие массы не желательны.

Да, мужчина может нести и 50 кг, но при этом нагрузка на его опорно-двигательную систему сильно увеличивается, скорость движения снижается, а риск травмы возрастает: любое случайное падение или соскальзывание может привести к серьёзным последствиям.

https://pilotprof.ru/snaryazhenie/ves-ryukzaka-v-pohode-normy.html

Хотя каких-то жестких государственных стандартов по данному вопросу не существует ни в нашей стране, ни на Западе, большинство аутдор-экспертов, да и сами производители рюкзаков дают приблизительно одну и ту же оценку: для человека, находящегося в хорошей спортивной форме, вес рюкзака должен составлять не более трети (33%) от собственной массы тела. А для менее тренированных людей (особенно для тех, кто идет в поход первый раз) желательно чтобы он был не тяжелее 25% собственного веса.

https://palatking.ru/BackPacks/Weight_1.html

Но перейдём от туристов и спортсменам к профессиональным грузчикам. О переноске грузов в 100 (ста) и более килограмм, Константин Коханов никаких нормативов в Интернете не нашёл, но зато был найден вопрос, – «Когда грузчик может переносить груз массой до 80 кг или «Какой груз можно переносить вручную?»

2) перемещать вручную груз массой до 80 кг разрешается, если расстояние до места размещения груза не превышает 25 м; в остальных случаях применяются тележки, вагонетки, тали. Перемещать вручную груз массой более 80 кг одному работнику запрещается; 3) поднимать или снимать груз массой более 50 кг необходимо вдвоем.

https://gostevushka.ru/skolko-dolzhen-podnimat-gruzchik

Но вернёмся к началу похода Валерия Кувшинникова со 100-килограммовым рюкзаком на Заимку Кулика, где он рассказывает, что сначала не понимал, почему, когда, «два могучих парня, В. Орлов и В. Ерышев», несли вместо него его рюкзак, первые 1,5 километра, они так часто сменяли друг друга. Складывается впечатление, что когда Валерий Кувшинников собрал свой рюкзак (набил продуктами и снаряжением), он даже не сделал попытки сдвинуть его с места.

В таком случае. он действительно мог на озере Чеко, даже догрузить свой рюкзак ещё пятью или десятью килограммами, пойманных им там на блесну, щук.

Из «тунгусской тетради» Т. А. Барамыковой (Гартвич): «…Народ собрался на Заимке интереснейший. Я держусь в стороне от Володи (Воробьёва). Примыкаю к компании москвичей из Всесоюзного астрономо-геодезического общества, в просторечии ВАГО. Они мне близки оказались. Ромейко замечательный парень, таскает с собой в рюкзаке фарфоровый чайник для заварки. Это в тайге, где каждый грамм на плечах тяготит:

- Если пить чай, то с наслаждением. Это ритуал! Не позволяет опускаться, – и наливает мне в кружку душистую заварку из смородинового листа с травами.

Я почувствовала себя леди. Неловко было за сажу на руках, как бы попала в высшее таёжное общество. А потом звучали песни под гитару. Я не подпевала, не знала слов, слушала. Это были не часто исполняемые песни. Радовалась тому, что наше поколение певучее, а мне всегда везёт ещё и на поющих людей…».

Татьяна Гартвич (Барамыкова) о себе:

Мне 62 года, 30 лет работы в Новосибирском Государственном Университете. Ныне пенсия, инвалид 1 гр., рак, 4-я стадия. Не сдаюсь, жить охота. С 14 лет ходила с рюкзаком по Карпатам, Мещере, Крыму, Кавказу, Уралу, Тянь-Шаню, Запад. и Восточным Саянам, Зоне Тунгусской катастрофы в Эвенкии, Камчатке, сорок раз на Алтае, Забайкалье. Сижу теперь в четырёх стенах, пишу книжки.

Гартвич (Барамыкова) Татьяна Алексеевна родилась в Москве в 1948 году. После долгой и тяжёлой болезни скончалась 2 августа 2011 года.

Ромейко Виталий Александрович, участник 22-х тунгусских экспедиций с 1966 по 2017 год:

Виталий Александрович Ромейко родился 21 апреля 1946 года. Умер мгновенно, днем 7-го мая 2021 года в Крыму. Присел на рюкзак отдохнуть, успел сказать, что закружилась голова, упал, и умер, хотя всего две недели назад Виталию Ромейко исполнилось только 75 лет, и выглядел он даже тогда на 20 лет моложе.

3.

Константин Коханов: Татьяна Гартвич-Барамыкова (1948-2011) и Виталий Ромейко (1946-2021) всей своей жизнью доказали, что они действительно были членами «Высшего таёжного общества», неутомимыми путешественниками в значительно удалённых от крупных городов местах и в труднодоступных районах России и не при каких обстоятельствах, никогда и нигде, не опускающими руки людьми.

Константин Коханов: Литературный комментарий

На Заимке Кулика я (Константин Коханов) познакомился с Сашей Мошкиным, геологом, который после окончания изысканий геологического отряда, в котором он работал, решил задержаться по каким-то причинам на Заимке Кулика и в ближайшее время собирался возвращаться в Ванавару.

КСЭ-13 сворачивало свою работу, а так численность экспедиции к этому времени сократилась, то я вместе с Александром Мошкиным, Ольгой Чаркиной и туристкой из Уфы Светланой, согласился сходить за торфяными пробами на цезий на Южное болото.

Света руководила группой туристов, которая подтверждали требования для присвоения её участникам звания «Мастера спорта СССР по туризму». Требования основывались на делении туристских походов в соответствии с нарастающей сложностью на пять категорий и на их «накопительном принципе», в зависимости от пройденных маршрутов.

По продолжительности в днях (16 дней), количества полевых ночлегов (12) и протяженностью маршрута, с преодолением естественных препятствий (160 км), поход на Заимку Кулика и по её окрестностям соответствовал 5-ой категории сложности.

Группа Светы зарабатывала необходимые баллы на одном из дополнительных маршрутов, а Света, у которой уже было достаточно баллов, возглавила нашу группу за торфяными пробами на Южное болото.

Группа Светы должна была вернуться в середине этого дня на Заимку и возвращаться в Ванавару. Поэтому Света всё время «подгоняла» нас, торопила и злилась, когда мы уж слишком расслаблялись, во время отдыха, особенно, когда шли обратно, с тяжёлыми рюкзаками, в которых лежали послойно расфасованные в пронумерованных полиэтиленовых пакетах образцы торфяных проб.

На Южном болоте, Ольга Чаркина (из КСЭ) и Света (спортсменка из Уфы), привели нас к указанному на карте (схеме) Дмитрием Дёминым месту, разметили там площадку 1 х 1 метр, и мы стали срезать торф пятисантиметровыми слоями, нумеруя каждый слой и укладывая, снятый так торф по пронумерованным полиэтиленовым пакетам.

Срезать торф нужно было до мерзлоты, а до неё в этом месте было более полуметра, так что им было доверху наполнено все наши четыре рюкзака.

Этот торф затем послойно сожгут в специальных муфельных печах, и выделят из него, находящееся в нём мелкодисперсное вещество (магнетитовые шарики – полные аналоги промышленной пыли), проверят их состав.

Учитывая, что возраст торфа можно датировать, как и дерево, но только не по кольцам на его поперечном срезе, а по слоям его отложений, биологом Львовым, членом томской экспедиции, был разработан способ, позволяющий выделить слой торфа, относящийся к 1908 году. Так что и я (Константин Коханов) внёс тогда вклад, хотя и маленький, для развития советской науки….

Когда мы возвращались на Заимку Кулика, Саша Мошкин что-то всё время увлечённо рассказывал Ольге Чаркиной. Наверно очень интересные истории, потому что Ольга, постоянно замедляла шаги и смеялась. Они не в пример Светлане, туристки (спортсменки) из Уфы, которая торопилась на Заимку, потому что в тот день, должны были вернуться из отдалённого похода за торфяными пробами, остальные члены её группы, никуда не спешили и всё время от нас отставали.

Свете это не нравилось, а мне было просто смешно смотреть в это время на неё и постоянно выслушивать её упрёки в адрес Саши, хотя, когда он подходил к ней, она, как будто забывала, что только что, говорила мне.

Под впечатлением этого похода на Южное болото, ещё тогда, когда мы возвращались на Заимку Кулика, я «набормотал» шутливую песенку, в которой Ольгу, для рифмы, назвал Нинкою:

Тропинкою, тропинкою, за Светкою и Нинкою,
Несу с болота Южного, пробы на Заимку я.
Куда торопишь Света, ведь не воротишь лета,
Хотел бы знать, а нужно ли, твоё упрямство это.

Тропинкою, тропинкою, за грозною уфимкою,
Плетусь, как бедный каторжник, а Санька крутит с Нинкою:
То далеко отстанет, а то смеяться станет,
Но перед Светкой, как должник, стою я, вместо Сани.

Тропинкою, тропинкою, со Светкой не в обнимку я,
Иду и мне обняться с ней, нельзя, как Саньке с Нинкою,
Она ведь Мастер спорта, а я второго сорта,
Не «Кандидат» в её «постель», а просто для эскорта.

Тропинкою, тропинкою, ведь мог пойти бы с Зинкою,
За пробами, к болотам здесь, на Север от Заимки я.
Она пусть меньше нравится, как Светка не красавица,
Но всё же в ней, что надо есть, чем бабы наши, славятся.

Вернувшись в Москву, я эту песню (первые два куплета) и ещё две других, написанных там же на Заимке, напел в студии звукового письма на улице Горького, и эту «грампластинку» на глянцевой фотобумаге, отправил бандеролью Ольге Чаркиной в Новосибирск.

Так состоялся мой первый «официальный» дебют в качестве таёжного барда, ознаменованный выпуском двух «грампластинок». Напеть и записать, хотя бы ещё третью пластинку, в студии звукового письма, я тогда просто постеснялся.

4.

Константин Коханов. Проявление интимного интереса к мужчинам на Заимке Кулика, заметней было у женщин и девушек, причём надолго, чем у мужчин к женщинам, в основном на один «полевой сезон»:

Когда мы с торфяными пробами на цезий шли на Заимку Кулика, геолог Саша Мошкин всё время что-то очень интересное, увлечённо рассказывал Ольге Чаркиной, потому что она, постоянно замедляла шаги и смеялась. Свете это не нравилось, а мне было просто смешно смотреть в это время на неё и постоянно выслушивать её упрёки в адрес Саши, хотя, когда он подходил к ней, она, как будто забывала, что только что, говорила мне. Под впечатлением этого похода на Южное болото в 1971 году, я сочинил шутливую песенку, в которой Ольгу, для рифмы, назвал Нинкою.

В Москве, накануне октябрьских праздников я получил письмо из Томска с приглашением на ежегодную конференцию по Тунгусскому метеориту, которая проводилась в Томском университете ежегодно 7 ноября.

Приглашение было написано в стихотворной форме и очень польстило моё самолюбие:

В лесах Тунгуски в утренний туман,
Мы долго не встречали марсиан.

Ты появился как-то спозаранок,
Со связкой неизгрызенных баранок.

И долго над Заимкою висело,
Какое-то космическое тело.

Баранок тех с тех пор никто не видел
Но всё-таки тебя хотим увидеть.

Забудь свои земные недоделки
Спустись к нам на летающей тарелке.

Сбор 7 ноября 71 г.

Поэтому, практически не раздумывая, я решил лететь в Томск, несмотря на то, что стоимость авиабилетов туда и обратно, в то время, было больше моей месячной зарплаты, с вычетом двух налогов – подоходного налога и налога за бездетность.

«Конференция по Тунгусскому метеориту» в помещении Томского университета выглядела вечеринкой старых знакомых, собравшихся обсудить планы на лето.
В официальной части прочитали доклады Львов, специалист по датированию торфа, Джон Анфиногенов, Николай Васильев и ещё кто-то из членов КСЭ.

Затем началась неофициальная часть, на которой, выпив стакан портвейна и закусив варёной колбасой, я как-то сразу приуныл, что это заметил, один из первых руководителей КСЭ командор Геннадий Плеханов.

Грустно мне стало ещё оттого, что перед конференцией, в узком кругу, в который я почему-то был допущен, решался вопрос, – «а стоит ли до всех членов КСЭ доводить результаты ядерных испытаний?»

Когда руководители КСЭ поинтересовались моим мнением по этому вопросу, я сказал, что у меня о КСЭ было мнение, как об организации единомышленников-энтузиастов – людей завтрашнего дня.

Видимо, кому-то из руководителей КСЭ, моё замечание не понравилось – но результаты испытаний всё-таки были доведены до всех.

Плеханову же, я сказал, – «что, скорее всего, больше ничего интересного не предвидится, и потому мне пора возвращаться домой».

В принципе получилось, что я слетал в Томск, чтобы выпить стакан портвейна, за упокой легенды о КСЭ, как об организации нашего идеального будущего.

5.

Константин Коханов и Комплексные самодеятельные экспедиции (КСЭ 13–14) – от восторга первых впечатлений в 1971 году, до окончательного разрыва всех контактов с участниками экспедиций 1971-1972 года с 1975-го по 2008-ой год. Некоторые документальные подтверждения взаимного интереса и попыток совместной работы.

Верхние фотографии на коллаже: стихотворное приглашение на конференцию в Томск 7 ноября 1971 года, конференция, а точнее студенческий капустник в Томском университете и командор КСЭ Николай Васильев (пока ещё не академик), который скорее был испуган (как «тайный диссидент»), появлением на конференции Константина Коханова, потому что «пассионарии» советской науки из Москвы не летали на октябрьские праздники в Томск, чтобы там выпить стакан портвейна и закусить варёной колбасой.

На нижних фотографиях коллажа: главное достижение КСЭ, «камень», найденный Джоном Анфиногеновым, для которого Константин Коханов нашёл «доказательство», что «это» Тунгусский метеорит. Сначала Джон Анфиногенов обрадовался, даже сфотографировался с ним в «звезде из берёз» для пожарников, а потом загрустил, что придётся делиться Нобелевской премией, но Константин Коханов, как Пастернак, от неё отказался, послав его на Х-й.

На двух нижних фотографиях коллажа справа: Лекция Джона Анфиногенова для членов итальянской экспедиции «Тунгусска99» в 1999 году, и фотография Константина Коханова на камне Джона Анфиногенова в 2008 году, когда КСЭ отпраздновало 100-летие падения Тунгусского метеорита, но не получила разрешение на проведение очередной экспедиции на территории Заповедника «Тунгусский», а Константин Коханов накануне «праздничных мероприятий» всё-таки смог совершить свою очередную. 11-ую рекогносцировочную экспедицию в районе Пристани на Хушме, на озере Чеко и на Заимке Кулика – на вершинах гор Стойкович и Фаррингтон.

Новости о том, что происходило в КСЭ я узнавал из переписки: из чисто деловой с Дмитрием Дёминым и более подробно из писем Ольгой Чаркиной.

Из письма Ольги Чаркиной Константину Коханову от 08.02.1972 года, не трудно было догадаться, что она не забыла Сашу Мошкина, и проявленный им к ней интерес, и была готова познакомиться с ним поближе, хотя бы по переписке:

«…Мне кажется, у тебя должен быть адрес Саши (который чертей вырезал). Если есть, напиши мне (кстати, и фамилию его сообщи, я даже этого не знаю) …».

Из письма Ольги Чаркиной Константину Коханову от 25.05.1972 года, он, наконец, понял, что КСЭ ищет «Тунгусский метеорит» в основном не за счёт денежных средств своих членов и даже же не только из-за чистого научного интереса, а исключительно для получения научных степеней, кандидатов наук, притягивая за уши результаты уточнений конфигурации куликовского радиального вывала тайги, лучистого ожога, и якобы обнаруженных мутаций древесной растительности, вычисляя на основании этих сомнительных данных, высоту взрыва космического тела и траекторию его полёта, особенно зацикливаясь на поисках кометного или метеоритного вещества, в слоях торфа, датированного ими же, слоями 1908 года:

«…В Новосибирске была конференция в апреле – заседание Комиссии по метеоритам и космической пыли. Приезжало много Томичей во главе с Васильевым, но об этом мне только рассказали. В этом году экспедицию, наверно, не будут финансировать. Вышла разгромная статья председателя президиума СО АН СССР академика Лаврентьева, в которой он пишет, что в науке много денег тратится на всякую ерунду, такую, как Тунгусский метеорит. И что, даже если установят, что это было за явление – пользы от этого никому не будет.

А наши ожидали от президиума материальной помощи. И, тем не менее, в этом году появились две аспирантки, у которых темы по изучению вещества Тунгусского тела, (т.е. космической пыли, извлечённой из торфа Тунгусских болот). Трудно этим девушкам будет защищать диссертации…».

К этому времени Константин Коханов ещё не знал, (просто не интересовался, что такое может быть на самом деле), но как он потом узнал, к этому времени, была уже одна кандидатская диссертация по Тунгусскому метеориту у Вильгельма Фаста «Статистическая структура полей разрушений, вызванных ударной волной Тунгусского метеорита», успешная защита которой состоялась в 1966 году, в результате которой ему была присуждена учёная степень кандидата физико-математических наук.

То, что КСЭ, никак не могла претендовать на звание «Организации нашего идеального коммунистического будущего», я окончательно убедился в 1972 году, когда, попутно со своими планами достигнуть верховьев реки Верхняя Лакура и выйти на хребет Лакура, где эвенки якобы обнаружили после падения Тунгусского метеорита «сухую речку», неоднократно оказывал КСЭ свою, действительно бескорыстную, помощь:

- Когда часть продуктов, перед началом своей рекогносцировочной экспедиции, я переносил на Заимку Кулика, уже тогда, согласился, по просьбе участников КСЭ в Ванаваре, заодно отвести туда на помощь Джону Анфиногенову группу из трёх томских студентов, состоящей из двух парней и одной девушки, не предполагая, что вещи девушки разделят между собой и понесут по тайге эти два парня.

Мой рюкзак с продуктами и спальным мешком весил не больше 20 кг, и я надеялся, что за четыре дня управлюсь с переброской части продуктов, потому что назад должен был возвращаться практически с пустым рюкзаком. Как только я вышел со студентами на хорошо протоптанную часть тропы, они сначала чуть ли не побежали по ней и мне пришлось менять привычный для себя темп ходьбы, но это продолжалось недолго, высокий студент за которым мне приходилось «бежать» вдруг неожиданно закачался и упал под тяжестью своего рюкзака.

Пришлось частично, почти наполовину, разгрузить его рюкзак и вещи этого студента распределить между мной и его другом. Мой рюкзак стал весить под тридцать кг, наверно не меньше теперь весил и рюкзак второго студента, который уже не бежал, а еле плёлся за студенткой с его, уже потерявшим чувство юмора, другом. Правда, даже так медленно, мы шли не долго, потому что второй студент, как и первый, тоже сначала закачался передо мной, а потом также упал под тяжестью своего рюкзака.

Тут уж и мне стало не до смеха, когда пришлось часть вещей из рюкзака и этого студента, перекладывать в свой рюкзак, и вскоре понять, глядя на понурые лица студентов, что до Чамбы мы в этот день не дойдём. Пришлось заночевать не менее чем в 10 км чамбинских берегов, а потом ещё два раза уже за рекой Чамбой и прийти на Заимку Кулика только в конце четвёртого дня.

Разумеется, студенты выглядели тогда немного бодрее меня с рюкзаком весом под сорок килограмм, но скорее всего оттого, что завтра им уже точно не предстояло идти следом за мной по марям через болота, и по заболоченным участкам Тропы Кулика.
Я попросил Джона Анфиногенова сфотографировать моим фотоаппаратом меня рядом с его женой, среди «первопроходцев Тропы Кулика 1972 года». Продукты (банки с говяжьей тушёнкой, пакетами с концентрированными супами и кашами, сахар и чай), засунутые в брюки тренировочного костюма и обёрнутые полиэтиленовой плёнкой, принесённые мной на Заимку Кулика, Джон положил в лабаз, с запиской, чтобы их не «употребили» члены КСЭ до моего предстоящего туда возращения.

По-хорошему нужно было бы сразу уйти с Заимки Кулика и переночевать в избе Кулика с названием «Пристать на Хушме», но я расслабился и решил, что всё равно пойду налегке, этого не делать и пошёл обратно в Ванавару только утром.

Четыре дня пути на Заимку, когда вес моего рюкзака к концу пути почти в два раза стал больше, всё-таки дали себя знать, и за проведённую там ночь мои силы всё-таки полностью так и не восстановились, поэтому, когда уже стемнело, я вышел на берег Чамбы, то понял, что нести дальше рюкзак, в котором был только один спальный мешок, фотоаппарат, котелок с посудой, пакет с сушками, банка тушёнки, чай и полпачки сахара, я уже просто не донесу ещё пару километров по правому берегу от переправы до охотничьей избушки, в которой решил переночевать.

Поэтому достал из рюкзака только полиэтиленовый пакет с сушками, чаем и сахаром, а сам рюкзак поставил у кромки тайги и пошёл к зимовью. В зимовье затопил печь, поставил имевшийся в зимовье чайник с водой на печь, и в нём же, когда вода закипела, заварил чай. После лёг на нары и где-то около двух часов проспал. Когда проснулся, решил сходить за рюкзаком, но уже так стемнело, что я сразу понял свою глупость, что рюкзак нужно было поставить у кромки воды, а не там, где в темноте его просто сейчас не разглядеть. Вернулся в зимовье и проспал в нём ещё несколько часов, проснулся, когда уже рассвело.

Пошёл обратно к переправе (к броду на Чамбе), и понял, что искать рюкзак ночью было бесполезно, потому что и утром я его не сразу нашёл, хотя во время его поисков прошёл, судя по смятой мной траве, два раза рядом.

Когда дошёл до Ванавары, обратил внимание, что магазин ещё работает и сразу вспомнил стихотворение Евгения Евтушенко: «Мы сто белух уже забили, цивилизацию забыли, махрою лёгкие сожгли, но, порт завидев,- грудь навыкат! – друг другу начали мы выкать и с благородной целью выпить со шхуны в Амдерме сошли…».

Попытки написать воспоминания об экспедиции 1972 года Константином Кохановым предпринимались впервые в 1997 году в больнице, затем включались в воспоминания с 2006 года о первых его экспедициях в районы падения Тунгусского метеорита и о его трудовой и общественной деятельности с 1966 по 1986 год, а также даже в Историю создания или появления Патомского кратера, который он сам не посещал, но почему-то, кто-то в Томске решил (где-то прочитал), что в 1972 году он там погиб, во время экспедиции по его изучению.

Основная часть воспоминаний о событиях 1972 года, была опубликована в Интернете, в повести Константина Коханова: «Последнее искушение Христа», из которой я и возьму более подробное описание своей самой продолжительной рекогносцировочной экспедиции, где было меньше пропущенных событий, связанных «с походом на Заимку Кулика» как до его начала, так и после возращения в Ванавару, перед основным путешествием в верховья Верхней Лакуры.

О самом путешествии от устья реки Верхняя Лакура до Заимки Кулика и с геологами по реке Кимчу с возращением затем от них на озеро Чеко, разумеется рассказать тоже нужно, хотя и не так подробно, как и о путешествии по реке Большая Ерёма до Нижней Тунгуски, а также объяснить, хотя бы кратко, как я всё-таки улетел из деревни Ерёма не в село Преображенка, а в районный центр Ербогачён и что там делал в Ербогачёне:

«…Прилетев в Ванавару, я первым делом решил встретиться с охотником Александром Лазаревым, у которого три дня гостил в зимовье, ниже устья Чамбы, на левом берегу Подкаменной Тунгуске в 1971 году.

Лазарева дома не оказалось, но зато я познакомился с ребятами (рабочими) из московской экспедиции (геоморфологов из МГУ). Надо было как-то представиться, и я назвался начальником Ангаро-Ленской экспедиции, выпалив первое, что мне пришло в голову, так как не хотелось объяснять первым встречным, что в настоящее время, являюсь человеком без какого-то определённого статуса, по сути, безработным по собственной инициативе, человеком, который действительно был начальником, но только над самим собой.

На ночлег пришлось идти к ребятам из КСЭ (томской самодеятельной экспедиции), которые для этих использовали балок, стоящий посередине улицы Увачана. О встрече с москвичами я сразу забыл, но к моему удивлению, они уже на следующий день, рано утром, нагрянули ко мне в гости, с неожиданной для моего «выдуманного статуса начальника экспедиции», просьбой.

Оказывается, один из москвичей подрался с кем-то из местных жителей, попал в милицию и московский начальник, чтобы замять скандал, пообещал его уволить. Я даже не мог представить, что в таком деликатном деле, они обратятся за помощью именно ко мне.

Пришлось «серьёзно» войти в роль начальника Ангаро-Ленской экспедиции, и если бы я мог тогда предположить, что такая экспедиция действительно существует, то вряд ли б захотел принять участие в предстоящем спектакле.

Подойдя к палатке начальника, я попросил одного из геоморфологов, поковавшего какое-то оборудование, сообщить своему «шефу», что с ним хочет поговорить начальник Ангаро-Ленской экспедиции. Парень скрылся в палатке и оттуда, как мне показалось, сразу же выскочил его начальник.

Как потом выяснилось, что действительно существовала Ангаро-Ленская экспедиция и к тому же московские геоморфологи из МГУ, были её составной частью.

Когда начальник понял, что моя экспедиция «метеоритная» и мало того, что она вся перед ним в полном составе, то он рассмеялся и пригласил меня в палатку. Выяснилось, что начальник и не собирался увольнять Жору, так звали одного из рабочих, но и не хотел, чтобы дисциплина падала, и были неприятности с местными властями.

Поговорил с ним о Тунгусском «метеорите», о своём маршруте и маршрутах геоморфологов. И тут оказалось, что маршрут одной из групп московских геоморфологов из МГУ, включал в себя озеро Чеко, от которого до Заимки Кулика было всего 12 километров. Я посоветовал геоморфологам не упускать такой возможности и обязательно посетить эти исторические места, прославленные нашими писателями-фантастами.

Начальник московских геоморфологов оказал мне неоценимую услугу, предоставив в моё распоряжение карты-километровки окрестностей Ванавары. Калька у меня была, цветные шариковые ручки тоже, и я в течение нескольких дней подробно копировал интересующие меня места, не упуская мельчайших подробностей. К сожалению, в основном, я скопировал уже изученные или обследованные Куликом, Флоренским и экспедициями КСЭ, места.

Тем временем Володя, сын руководителя КСЭ Николая Васильева, с товарищем делали отчаянные попытки взять на прокат или на время лодку, для задуманного ими водного маршрута. Ребята даже предлагали, что рассчитаются за лодку дефицитными запасными частями от подвесного мотора, но даже это не дало никаких результатов.
Пришлось мне обращаться к охотнику Александру Лазареву и вместе с ним идти к его знакомому, у которого можно было одолжить лодку. Выпили, поговорили, в итоге под моё честное слово, знакомый Лазарева, лодку ребятам из КСЭ, всё же дал. На прощанье я попросил, Володю, сына Николая Васильева, меня не подводить, и то, что он обещал хозяину лодки, вернувшись из похода, отдать.

К этому времени у меня практически всё было готово для моего путешествия. Оставалось только забросить на Заимку продукты, для завершающего этапа путешествия. А тут как раз в Ванавару прибыли два студента и студентка из Томска, которые приехали для работы в составе КСЭ в первый раз.

В итоге их старшие товарищи, которые ещё не сформировали полностью группу для переброски снаряжения и продуктов на Заимку, упросили меня взять этих ребят с собой. Как я потом догадался, им просто не хотелось рисковать и ждать от этих новичков на Тропе Кулика, каких-либо сюрпризов.

На Заимке, в это время, находился только Джон Анфиногенов со своей супругой, которых, как я выяснил, туда «забросили» пожарники на вертолёте.

Но перед тем, как мне отправиться на Заимку, нужно было где-то оставить в Ванаваре основное снаряжение, предназначенное, для путешествия в верховья Верхней Лакуры. Ребята из КСЭ сказали, что не могут взять на себя ответственность за сохранность моего снаряжения в своём балке, найдя для этого довольно странную причину:

- Понимаешь, вдруг кто-нибудь вздумает оттащить твой мешок на Заимку, когда никого из нас здесь не будет.

Я выругался, правда, про себя, и, вытащив из балка мешок, отволок его в первый же поблизости двор, попросив разрешения у вышедшей навстречу мне хозяйки, оставить у неё в сарае часть снаряжения сроком на одну неделю. Женщина только поинтересовалась, – не испортится ли у меня что-нибудь в мешке?

Я сказал, – что нет, – и, забросив мешок в угол сарая, затем отправился в тайгу, чтобы уточнить, где начинается от Ванавары тропа Кулика, чтобы снова не оказаться, как в прошлом году, на тропе ведущей к зимовью перед устьем Чамбы.

На следующий день, рано утром, я со своей группой покинул Ванавару. Девушка шла налегке, у ребят были рюкзаки весом приблизительно по 25 килограмм, у меня он весил килограмм двадцать.

К моему удивлению студенты бросились в тайгу, преодолевать дистанцию приблизительно в 100 километров, словно на 500 метров. Не ожидая от них такой прыти, я тоже ускорил шаг. Через несколько километров один из студентов впереди меня как-то странно закачался и упал. Пришлось со вторым студентом, делить пополам больше половины вещей его товарища, и укладывать в свои рюкзаки.

Неудивительно, что вскоре дальнейшее продвижение по тропе Кулика резко замедлилось, из-за того, что второй студент, тоже в любой момент мог также упасть. Пришлось часть вещей уже из его рюкзака, перекладывать в свой рюкзак, и я думаю, что в первый день мы не прошли даже 20 километров.

Ночевали в палатке. Костёр разожгли на старом кострище, хотя мне и показалось, что этот костёр разводили зимой. Ночью, когда я вышел из палатки обратил внимание, что вокруг нас начал тлеть мох. Пришлось более часа вырубать охваченную горением часть поляны и заливать тлеющий мох водой.
На последующих стоянках начали соблюдать повышенную осторожность при выборе площадки для костра. В избушке на Чамбе нашли записку Джона Анфиногенова с просьбой не брать оставленные в ней продукты. На Заимку Кулика мы пришли только в конце четвёртого дня и сфотографировались на память.

С Джоном я обсудил детали моего маршрута через хребет Лакура. По аэрофотоснимкам уточнили, где лучше форсировать верховое болото. Таким образом, наиболее ответственная часть маршрута была проработана самым тщательным образом.

Я попросил Джона убрать принесённые мной продукты в лабаз с запиской, чтобы их не трогать до моего прихода.

Самым слабым местом моего маршрута было то, что нужно было точно оказаться у третьего озера, имевшего название Пеюнга и напоминающего по форме огромного головастика и дальше полагаться только на компас.

Обратно в Ванавару решил идти, до минимума сокращая время отдыха. В результате, проделав более 50 километров за день, я оказался на берегу Чамбы полностью измотанным человеком, которому не под силу было нести рюкзак весом всего около 10 килограмм.

Чамбу переходить вброд не хотелось и я, бросив рюкзак почему-то у кромки тайги, вместо того чтобы бросить его рядом с рекой и захватив только с собой пакет с сушками, чаем, сахаром и спичками двинулся по берегу вниз по течению реки, к находившемуся там зимовью.

Это зимовьё было в более приличном состоянии, чем зимовьё, которое находилось на противоположном берегу, рядом с тропой Кулика и к тому же, что было важно в этом случае, ближе его.

В зимовье затопил печь, поставил чайник, заварил в нём чай, напился и, можно сказать, упал на нары. Заснул мгновенно. Проснулся через два часа и решил сходить за рюкзаком. Были глубокие сумерки, в которых, как говорят, все кошки серы. Поиски рюкзака не увенчались успехом, хотя я исходил весь берег. Плюнув на это занятие, назвал себя идиотом, что не поставил рюкзак у кромки воды, вернулся в зимовьё и снова лёг спать.

Часа через четыре выспался окончательно, но полностью восстановить силы не удалось, так как был нарушен основной таёжный принцип, именуемый ходкой – пятьдесят минут иди, десять минут отдыхай.

Позавтракав остатками сушек, пошёл обратно к переправе. Рюкзак нашёл сразу. По следам- тропинкам, протоптанным мной в траве, было видно, что ночью, мимо рюкзака, я прошёл несколько раз.

Оставшийся отрезок тропы Кулика, длиной где-то в 35 километров преодолел в том же темпе, хотя понимал, что после таких перегрузок вряд ли смогу в ближайшие дни начать путешествие на Лакуру.

В Ванавару я пришёл во второй половине второго дня, когда ещё работал магазин. Недалеко от магазина встретил Александра Лазарева. Захотелось немного расслабиться, но он мне сказал, что в магазине, ввиду начавшегося покоса, вино продают только по специальным запискам от местной власти.

Со стороны я видно выглядел очень странно, потому что, когда смотрю на свою фотографию, которую на следующий день сделал один из местных жителей, при этом, не испытываю к себе ничего другого, кроме чувства жалости.

На поясе у меня висел охотничий нож, а то, что в посёлке носить холодное оружие, было запрещено, не знал, и поэтому, когда в магазине я попросил одного «папашу» посторониться, чтобы поговорить с продавщицей, он, окинув меня взглядом, не стал выяснять со мной отношения, а сразу же пропустил вперёд.

Оказавшись у прилавка, я попросил продавщицу продать две бутылки вина, чтобы снять стресс от почти двухсоткилометрового путешествия по тайге. Продавщика, сказала мне, что ей запрещено продавать вино без разрешения. Я же уточнил, что ей не разрешено продавать вино местным жителям, а я, как она может убедиться, к ним не отношусь. Продавщица ответила, – что кому не продай вино, если увидят – её всё равно накажут.

- А, кто увидит? – спросил я, окинув взглядом, окружавших меня людей. – Сделайте большой кулёк, положите в него две бутылки, а сверху насыпьте пряников, ровно столько, сколько войдёт, чтобы не было видно бутылок. По крайней мере, пряники продашь, которые у тебя наверно несколько лет лежат, только пугая покупателей.

Стоявшие рядом мужики засмеялись, но продавщица сразу же плюнула на запрет местных властей и сделала всё, как я ей посоветовал. В большой кулёк, положила две бутылки по 0,8 литра портвейна и засыпала их сверху, наверно двумя килограммами, окаменевших ещё на красноярском складе, пряниками.

Окинув взглядом, сразу погрустневшие лица мужиков, я спросил их, – почему они не любят пряники с начинкой, – и добавил, пропихиваясь сквозь толпу к выходу из магазина:

- А то, смотрите, через час приду снова, с мешком, и куплю оставшиеся полтора ящика (пряников).

Когда я вышел из магазина с огромным кульком и сказал Лазареву, – угощайся! – он сначала на меня обиделся, но потом сразу, каким-то «профессиональным» нюхом догадался, что под пряниками бутылки. Хотя и дурак бы понял, что выходящие из магазина, за мной следом, весёлые мужики с большими кульками, торопились отнюдь не домой пить чай, а за ближайшую к реке какую-то хозяйственную постройку.

От магазина пошли к Лазареву «домой», если можно назвать, ту, тоже напоминающую проходной двор, постройку. Это скорее был «местный клуб». Не успели мы сесть за стол, как появились друзья Лазарева. Когда были выпиты принесённые мной и его «друзьями» бутылки, я понял, что на этом всё не закончится, и решил лучше снова пойти ночевать в балок.

В балке появились новые КСЭшники. Я завалился спать, но вскоре был разбужен громкими голосами. По отдельным высказываниям я понял, что дело может закончиться мордобитием.

Пришлось подниматься, выйти из балка, и стать свидетелем того, как студенты выясняли отношения с местными ребятами. Не правы были, конечно, студенты, которые забыли простую истину, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят.

- Ну, что, – сказал я, глядя на конфликтующие стороны, – может, ляжем спать или хотите, чтобы завтра вас всех выдворили из Ванавары?

- Всё нормально, – ответили, увидев меня местные ребята, и отошли от балка.

Студенты в недоумении, что всё так, неожиданно обошлось без драки, вошли в балок. Я пошёл следом за ними, даже от усталости не соображая, что всё так мирно закончилось.

Позднее, когда я уже собирался улетать из Ванавары, один из тех «местных» ребят, который работал пожарником, рассказал мне в аэропорту, что многие, увидев меня шедшим из тайги прямо к магазину, (с тем, как им показалось невозмутимым видом), прониклись ко мне уважением. В результате сам того, не подозревая, я оказался, выражаясь на блатном жаргоне, местным «авторитетом», с которым лучше поддерживать хорошие отношения.

После случая с Жорой, которого после моего разговора с его начальником не уволили, как ему сказали только исключительно по моей просьбе, ко мне на улице подошли двое, слегка подвыпивших мужиков, устраиваться в мою «экспедицию» на работу бурильщиками. Когда я сказал, что мне бурильщики не нужны, то один из них обиделся и сказал:

- Конечно, дураки никому не нужны…

К этому времени, я уже ничему не удивлялся, и ответил, – что в моей экспедиции и так уже есть один дурак и никто иной, как стоящий перед ними, сам её начальник.

В результате не только развеселил бурильщиков, но и сам от души посмеялся, чем ещё больше укрепил свой, и без того и так уже сильно раздутый, «авторитет».

На следующий день, забрав мешок с продуктами и снаряжением из дома напротив балка, я стал готовиться к путешествию на Верхнюю Лакуру. И тут меня судьба свела ещё с одним из руководителей КСЭ Алёной Бояркиной, с которой у меня сначала установились нормальные отношения. Она даже предложила мне взять с собой на Лакуру кого-нибудь из КСЭ, чтобы оттуда захватить пробы грунта.

Правда, потом, когда я сделал несколько критических замечаний по поводу организации работы КСЭ не в научном плане, а только по организации маршрутов, как сразу почувствовал, что к чужому мнению здесь не только не прислушиваются, но и начинают выказывать ничем неприкрытую неприязнь к тем, кто осмеливается критиковать установившиеся за более чем 10 лет порядки.

Особенно меня передёрнуло мнение сына руководителя КСЭ Н. В. Васильева, Владимира, когда он заявил мне, что поиск Тунгусского метеорита, в сущности, переродился в организованный туризм.

Сам я в жизни что-то не встречал туристов, которые ради собственного удовольствия таскали бы кому-нибудь каштаны из огня. Говоря более понятным языком, таскали бы торф для чьих-то диссертаций, причём часто с одного и того же болота в течение всего срока пребывания в тайге.

Неудивительно, что в КСЭ к этому времени преобладали девушки. По крайней мере, тех двух студентов, которых я привёл на Заимку, в сущности, отправили туда на практику и было понятно, что они не испытывали особого энтузиазма участвовать в поисках Тунгусского метеорита…».

А теперь обратим внимание на то, что я написал о своей экспедиции 1972 года в одном из очерков о Патомском кратере: «Большой Патомский кратер Константина Коханова. О результатах Первой виртуальной экспедиции Константина Коханова 2022 года на Патомское нагорье», также уже опубликованном в Интернете:

«…Начну рассказ об этой «экспедиции» с реальных событий 1972 года. Только в 25 лет человек может строить нереальные, если не сказать точнее, просто невыполнимые планы, с точки зрения, даже чисто своих физических возможностей. Но такой была моя «Третья рекогносцировочная экспедиция Константина Коханова» по поиску вероятных мест падения Тунгусского метеорита.

Мне предстояло пройти берегом Подкаменной Тунгуски 40 км до устья реки Верхняя Лакура, а затем по берегу этой реки подниматься до озера Пеюнгда тоже не меньше 40 км и после озера ещё дальше вверх 6-7 км и повернуть на восток в сторону высоты «501» и пройти, не доходя до неё, около 4 км и уже там повернуть на север и через 3-4 км достигнуть непроходимого водораздельного верхового болота.

Далее предстояло пересечь это болото, в том месте шириной около 2 км, уже ориентируясь не по компасу, а на середину распадка между двумя левыми вершинами Лакурского хребта, чтобы в том месте преодолеть этот хребет, и после него, через 5 км пути, выйти к реке Сераныль.

Далее по правому берегу реки Сераныль предстояло пройти 6 км до её устья со стороны правого берега реки Чадавикон. И уже по правому берегу реки Чавидакон пройти ещё 5 км до реки Хушмы и по её левому берегу не менее12 км до устья ручья Чургим.

И уже по долине ручья Чургим и по прорубленной, ещё в 1927 году рабочими Леонида Кулика, просеке, наконец, осилить последние 8 км до его заимки, где в это время работала томская Комплексная Самодеятельная Экспедиция (КСЭ-14).

Пройти тогда пешком мне пришлось больше120 км, но самыми трудными были 2 км через верховое болото с растущими на нём редкими берёзками, с торфяными валами, окружающими черные покрытые зелёной ряской, полузастывшие, как студень, идущие друг за другом, «трясины».

Впечатления от ходьбы по этому болоту прозой в дневнике передать было невозможно, но в голове, сами собой, складывались такие выражения в рифмах, в которых не было лишних слов, также, как и лежащих в рюкзаке вещей:

«Валы торфяные по шею, в них кажется я утону, но вырыв собою траншею, шагаю по самому дну…»; «Болото застыло, как студень, качается чёрная хлябь, но каждый мой шаг безрассудный, не хочет другой вдохновлять…» или «Закат багров, цвет губ махров, и кровь красна до сини в жилах, но не спроста, уж будь здоров, болот покров пружинит…».

Казалось бы, ну что тут такого, прошёл человек больше 120 км, но только вместо «сухой речки», обнаружил следы побывавших до него экспедиций, со сделанными на затёсах карандашом, фамилиями их участников.

Правда, всё-таки одно открытие, я сделал, когда у меня оказались, почему-то пустыми, не использованные ещё, аэрозольные баллончики, перед выходом из охотничьего зимовья рядом с озером Пеюнгда.

Неудивительно, что комары, это обстоятельство использовали по полной программе и когда я, с рёвом носорога, давил их на своих руках и на лице, то ладони моих рук были постоянно красными от крови, как у раненного на фронте солдата, который, за неимением бинта, прикрывал ими, свои огнестрельные ранения.

Через первый день такого кошмарного пути, я почувствовал, что весь пропах рыбой. Исходя из того, что рыбу в пути я не ловил и не ел, то без труда догадался, что рыба пахнет комарами, но не догадался потом запатентовать это своё, «достойное нобелевской премии», открытие.

Можно сказать, что первые «впечатления» от укусов комаров, уже там стали обретать стихотворную форму:

«Впивается гнус нестерпимо, в лицо, в шею, в ссадины рук, – О, Господи! Есть коль! Прости мне, Грехи за бессмысленность мук…».

Но через два дня пути, я уже почти перестал чувствовать укусы комаров, может быть потому, что тогда «продирался», через сплошной ерник, с беспощадно бьющими, по лицу и рукам, ветками берёзовых кустарников:

«Верхней Лакуры верховье, берёзовых дебрей среди, в клочьях штормовка и кровью, своей поливаю следы…».

Конечно моё появление на Заимке Кулика никого не удивило, потому что, перед своей экспедицией по поиску «сухой речки», я сначала отнёс на Заимку Кулика часть своих продуктов и заодно привёл туда, в тот год, первую группу из трёх томских студентов, в помощь уже находившемуся там, прилетевшему с женой на вертолёте пожарников, одному из руководителей КСЭ.

Так как нести мне в итоге пришлось на Заимку Кулика, не только свои продукты, но также половину вещей студентов, плохо понимавших все трудности похода в таёжных условиях, то путь с ними у меня занял вместо двух дней, четыре.

Оставив продукты на Заимке Кулика, я на следующий день, пошёл обратно в Ванавару и пришёл в село, через два дня, преодолев без отдыха за шесть дней около 180 километров, злым, заросшим колючей щетиной, плохосоображающим человеком, с большим охотничьем ножом, в пристёгнутых к ремню ножнах.

Поэтому моё появление в переполненном людьми продуктовом магазине, в таком экзотическом виде, вызвало замешательство не только покупателей, но и продавца, которая, как я понял, никому ничего не собиралась продавать, потому что никто кроме вина покупать ничего не собирался.

Отодвинув рукой в сторону, стоящего перед продавцом одного, как я понял, авторитетного в селе «товарища», сходу попросил продавца продать мне две бутылки вина, и на её отказ, мотивированный тем, что администрация села запретила продавать вино, до окончания покоса, возразил ей тем, что лично сам, как начальник Ангаро-Ленской экспедиции, и к покосу, и к администрации села, не имею никакого отношения.

Во время разговора с продавцом, я опустил руку в ящик с пряниками, стоявший в стороне от прилавка и понял, что не только раскусить их, но и разбивать молотком будет невозможно, потому что их завоз в Ванавару был явно ещё до полёта Юрия Гагарина вокруг земного шара. И тут я просто ввёл продавца в ступор, предложив ей подать мне килограмма полтора этих, съедобных только собаками пряников, правда с одним условием, что она сделает большой кулёк, положит в него две бутылки вина и полностью их, даже с большим верхом, «засыпит» этим, полностью несъедобным, продуктом.

В магазине наступила мёртвая тишина, нарушаемая свёртыванием большого бумажного кулька и засыпкой помещённых в нём бутылок пряниками. Расплатившись с продавцом и пробираясь сквозь толпу парализованных «этим чудом» покупателей к выходу, я обернулся к продавцу и предложил ей обратить внимание, сколько ещё у неё магазине есть любителей пряников. Не удивительно, что бывшие в тот день в магазине рабочие нескольких геологических партий, угощая своих товарищей вином, рассказали им, какого они встретили там начальника экспедиции – «настоящего русского мужика».

Мог ли я предположить, что названная мной от фонаря Ангаро-Ленская экспедиция существовала на самом деле и один из её отрядов даже был в это время в Ванаваре. Около магазина я встретил охотника Александра Лазарева, с которым познакомился в 1971 году и даже погостил у него три дня в зимовье за устьем реки Чамба на левом берегу Подкаменной Тунгуски.

Предложил ему выпить со мной за встречу, но Лазарев развёл руками, показав тем самым, что рад, но к сожалению, нечего и очень удивился, когда я решил угостить его пряниками, встряхнув кулёк
с «малиновым звоном» стеклянных бутылок.

Пошли к Лазареву домой, где я познакомился ещё с несколькими охотниками, но ночевать у него не остался, а пошёл в балок, посередине улицы Увачана, где останавливались на ночлег, прилетавшие в Ванавару работать в КСЭ, студенты томского университета.

На следующий день, меня на улицах Ванавары уже останавливали рабочие из некоторых геологических партий, пожелавших устроиться на работу в «мою геологическую партию». Это особенно не напрягало, можно было отшутиться или сослаться, что моя «партия» полностью укомплектована, но когда ко мне обратились рабочие отряда московских геоморфологов из МГУ с просьбой, попросить начальника отряда не увольнять их товарища за драку с местными жителями, мне ничего не оставалась, как не пойти, хотя было стыдно врать, улаживать этот конфликт.

Палаточный лагерь начальника отряда московских геоморфологов располагался недалеко от берега Подкаменной Тунгуски, и я, спросив у первого встреченного там геолога, где палатка его начальника и узнав, что она находится рядом, попросил передать ему, что с ним хочет поговорить начальник Ангаро-Ленской экспедиции.

Геолог скрылся в палатке начальника и по тому, как из неё быстро выскочил начальник московских геоморфологов и стал озираться по сторонам, я понял, что он явно, хотел увидеть кого угодно, но только не меня. А где начальник Ангаро-Ленской экспедиции? – наконец, он решил спросить меня, наверно думая, что этого «бича» просто попросили проводить его зачем-то, явно, к существующему на самом деле, начальнику этой экспедиции.

Понимая всю нелепость сложившейся ситуации, мне с серьёзным видом лица, пришлось ответить, что начальник Ангаро-Ленской метеоритной экспедиции,- это я. Начальник московских геоморфологов из МГУ рассмеялся и пригласил меня к себе в палатку, где находилось ещё двое геологов. Там я подробно рассказал геологам о своих планах поиска следов падения Тунгусского метеорита и в конце рассказа показал им рисунок верховьев реки Верхняя Лакура, который был сделан мной с мутной копии аэрофотоснимка одного из руководителей КСЭ на Заимке Кулика.

Геологи посмотрели на мой рисунок, переглянулись и наверно впервые поняли, как выглядели японские камикадзе, взлетая с авианосцев, оставляя на их палубах шасси своих самолётов, чтобы врезаться в борта американских кораблей или спикировать на них сверху в качестве части управляемой ими «авиабомбы».

Наверно, только исключительно из гуманных соображений, геологи предоставили мне для более тщательной проработки моего предстоящего маршрута в верховья Верхней Лакуры свои секретные топографические карты масштабом 1 км в 1 см (1:100000) и более того, даже позволили снять с них копии на кальку при помощи цветных шариковых ручек.

В течении недели я приходил к ним, чтобы снимать на кальку копии этих карт, не только предстоящего маршрута, но и других мест, которые имели отношение к траектории полёта Тунгусского метеорита в направлении к северо-западу от Ванавары.

6.

Константин Коханов: В Ванавару с Заимки Кулика пришёл во второй половине второго дня, когда ещё работал магазин. Захотелось расслабиться, но мне там сказали, что вино продают только по запискам от местной власти. Со стороны я выглядел очень странно, и когда смотрю на свою фотографию, которую сделал один из местных жителей, при этом, не испытываю к себе ничего другого, кроме чувства жалости, хотя я тогда представился «Начальником Ангаро-Ленский Экспедиции» и мне поверили, и даже вино продали, возможно в магазине все уже меня представляли так, как я буду выглядеть в конце 1972 года.

В тоже время, узнав, что одна из групп московских геоморфологов будет спускаться по реке Кимчу и проплывать мимо озера Чеко, я предложил им посетить Заимку Кулика, в 12 км от этого озера, где возможно они смогут тогда снова встреться и со мной. Это встреча действительно произошла, но к описанной выше истории моей экспедиции в верховья реки Верхняя Лакура, она не имела никого отношения.

От начальника отряда московских геоморфологов я тогда узнал, что Ангаро-Ленская экспедиция есть не только на самом деле, но даже и то, что его отряд в 1972 году работает к тому же в её составе. От такой новости, я и сам тогда, не смог удержаться от смеха.

Можно, с уверенностью, сказать, что успеху моей экспедиции в верховья Верхней Лакуры сопутствовала только череда нелепых случайностей. Начиная от доставки продуктов и трёх студентов на Заимку Кулика до возвращения в Ванавару, с присвоением себе в шутку должности начальника Ангаро-Ленской экспедиции, не говоря уже о случайном знакомстве с московскими геоморфологами, после просьбы рабочих их отряда, заступиться за товарища, которого за драку с местными жителями, хотел уволить начальник.

Правда, после разговора со мной о драке, сам начальник «по-секрету» сказал мне, что он только хотел припугнуть не только самого «хулигана», но и его товарищей. Воспитательный процесс, с Жорой, так звали этого рабочего, я уже продолжал непосредственно сам, причём в кругу его защитников: «Скажи спасибо своим друзьям Жора, что они нашли такого дурака начальника экспедиции, которого попросили за тебя поручиться, так уж ты не подведи меня, и тем более своих товарищей».

Но вернёмся к началу моего рассказа о Патомском кратере. Почти сразу после моего возвращения на Заимку Кулика с Верхней Лакуры, ко мне подошёл один из томских студентов, который толи видел меня там в августе 1971 года, то ли на конференции в томском университете 7 ноября 1971 года, озадачив меня тем, что в одной из томских газет было сообщение, что в 1972 году, я трагически погиб при изучении Патомского «лунного» кратера. С кем меня мог перепутать томский студент, я тогда так и не смог выяснить.

Но последовавшие затем события, связанные с раскопками «метеорита» на горе Стойковича, спуска на плотах вместе с московскими геоморфологами 30 км вниз по реке Кимчу и возвращения от них пешком снова на Заимку Кулика, а затем в Ванавару, привели к тому, что я разочаровался в «учёных», которые были руководителями Комплексной самодеятельной экспедиции (КСЭ) и решил заниматься поисками возможных мест падения Тунгусского метеорита в примыкающих к Эвенкии районах Иркутской области.

Поэтому меня не пришлось долго уговаривать, стать попутчиком для одного из Иркутских товарищей, спуститься с ним в лодке вниз по реке Большая Ерёма до посёлка Усть-Чайка. Сдуру согласился, и в итоге продолжилась череда нелепых случайностей, которые продолжались до моего случайного прилёта в Ербогачён, так как я забыл спросить лётчика в Ерёме, куда он летит, и прилетел вместо Киренска, в этот районный центр на севере Иркутской области.

Событиям 1972 года было посвящено моё стихотворение «Слухи о смерти», хотя, откровенно говоря, Смерть шла за мной в течении двух месяцев, можно сказать по пятам, но после Усть-Чайки, где я поругался со своим случайным попутчиком, когда он поплыл в лодке один, а мне пришлось идти по левому берегу Большой Ерёмы пешком к Угрюм-реке, преодолевая последние 80 км с натёртыми в кирзовых сапогах (43 размера, при 41-ом размере моих ног) до крови ногами, она, наконец, отстала и высунув от усталости язык, махнула на меня рукой:

Что в кальдере Патомской
Мой теряется след,
Кто-то вычитал в Томске
Там в одной из газет.

Я прошёл по болотам
Сквозь Лакурский хребет,
На Заимку, где кто-то
Говорил – меня нет.

Я свободный, как ветер,
Шёл к ним с разных сторон,
Так что вести в газете,
Не с моих похорон.

С этим трудно смириться,
С этой мыслью простой,
Изумление в лицах,
Будто впрямь я святой.

Есть свобода до бреда,
Делать всё, что хочу…
Для меня она небо,
Если вдруг полечу.

Я покину их вскоре,
Тесен их коллектив,
Вместо дел разговоры,
Песен тот же мотив.

Ванавара, как Мекка,
Где паломников рой,
Не найти человека,
Там, где каждый герой!

Там, где не во что верить,
Где гипотезы – факт,
Где стремятся проверить,
Что всё именно, так.
1972

http://parfirich.kohanov.com/blog/?p=7635

Следует отметить, что в приведённых выше воспоминаниях, сделанных Константином Кохановым в разное время, есть некоторые разночтения, и удивляться в том нечему, потому что в памяти в разное время (по прошествии нескольких лет) всплывают некоторые подробности событий, которые становятся вдруг ярче и отчётливее, чем были уже отмечены в уже напечатанных воспоминаниях. Например, о том, как я вёл томских студентов на Заимку Кулика, как возвращался потом в Ванавару, что я говорил продавцу в магазине и находящимся в нём покупателям и как познакомился с московскими геоморфологами из МГУ в Ванаваре и встречался с ними на Заимке Кулика.

Воспоминания не дневник, в котором пишется только самое главное, но по дневнику можно проверить их достоверность, хотя даже из дневника бывает трудно понять, какой на самом деле была последовательность событий даже одного дня и тем более никогда дословно в нём не записывается о чём ты с кем-то когда-то говорил и тем более, что тебе тогда пообещали.

Из книги Константина Коханова «Таёжный дневник и другие песни» (М., САИП, 2007), экспедиции 1970-1972 года.

После моего возвращения с верховий Верхней Лакуры на Заимку Кулика, главное, что было после встречи со студентами и их преподавателями, участниками КСЭ, было то, что я, наконец, помазался демитилфталатом, и пытка комарами осталась позади:

На Заимке меня ждала новость. Все говорили о находке Джона Анфиногенова. Вот когда пригодилась книга Б. Вронского «Тропой Кулика», которую, как путеводитель второй сезон, я носил в рюкзаке.

В книге была опубликована фотография камня Янковского, найденного и «потерянного» им в 1930-х годах. Я вырвал эту фотографию из книги и отдал её Джону Анфиногенову – фотография была такого качества, что любой валун мог бы иметь с ней сходство, если рассматривать одну из его частей, со стороны, под тем или иным углом, и в разное время суток.

Предлагаю Джону помощь. Так как Джон никого копаться рядом с его валуном не подпускает, то получаю от него разрешение вести раскопки вокруг валуна, но не ближе 10 метров от него. К раскопкам привлекаю двух студентов, которым (было видно) по всему, ещё не нашлось на Заимке дела, но после обеда студенты не приходят, и я продолжаю раскопки один.

Это наверно был мой день, так как практически на траектории полёта Тунгусского метеорита, нахожу «выжженную» площадку, посередине которой лежит камень, той же структуры, как и валун Джона Анфиногенова.

Джон явно занервничал, хотел даже сразу вырвать найденный мной камень из земли, но я не позволил ему это сделать, сказав, что для начала надо взять пробы грунта вокруг камня и под ним.

- Думаю, – опять обращаясь к Джону, сказал я, – что не следует нарушать вами же разработанных методик, и всё сделать нужно так же, как и для анализов торфа, и взять пробы желательно, тоже пятисантиметровыми слоями.

До Джона начало доходить, что моя находка, даёт большую надежду всем, признать его валун в качестве метеорита.

Не знаю, как развивались бы дальше мои взаимоотношения с Джоном, если бы не появление на горе Стойковича, где Джоном был найден «метеорит» московских геоморфологов, которые решили его снять на 8 мм любительскую кинокамеру.

Джон бросается наперерез моим знакомым и не разрешает снимать свой валун. Я начинаю выяснять с Джоном отношения. У Джона почти истерика, и он чуть ли не кричит мне в лицо:

- Ты, что хочешь получить «Нобелевскую премию» просто так. Знай у нас в КСЭ всё общее, а ты как бы сам по себе.

Я привожу убийственный довод, что он далеко не прав:

- Послушай, если бы не моя находка, на тебя по-прежнему все бы смотрели, как на идиота…

Геоморфологи, чтобы не доводить выяснение наших отношений, как им показалось, до мордобоя, обратились ко мне с предложением:

- Костя, да брось ты его, иди к нам, вместе поплывём до Кимчукана, а Тунгусский метеорит мы тебе будем делать каждый вечер из ракетницы.

Спускаюсь с горы Стойковича и хотя обидно до слёз, держусь бодро и в душе даже рад, что могу сказать:

- Да, подавись ты Джон, своим метеоритом!

Тем временем на Заимке появились пожарники, как раз «к обеду». Некоторые из членов КСЭ не скрывают на лицах радости, что проблема Тунгусского метеорита решена, другие просто завидуют Джону так, что даже один из них не выдержал и сказал:

- Конечно, рано или поздно кто-нибудь всё равно нашёл бы метеорит, но почему именно он, тот, которому на большинство из нас, просто наплевать!

Перед моим уходом, Джон вернул лежавшие в лабазе, мои продукты и чего я от него никак не ожидал, подарил мне на память осколок своего валуна под номером 127.

Ухожу с геоморфологами в их лагерь, расположенный выше озера Чеко. Отплываем на двух плотах. Останавливаемся на озере Чеко недалеко от места, где Кимчу обтекает его, рядом с охотничьей избушкой, около которой расположилась ещё одна группа из КСЭ вместе со своим руководителем Н.
В. Васильевым.
Во время разговора с Васильевым, сообщаю о своей находке (на горе Стойковича), как бы дающей повод, отожествить находку Джона Анфиногенова, не только с камнем Янковского, но и с Тунгусским метеоритом. Во всяком случае, я посоветовал ему подняться на гору Стойковича, и самому сделать заключение.

Бывший среди геоморфологов «физик», рассматривая карту района «Великой котловины», как иногда называют место предполагаемого падения или взрыва Тунгусского метеорита, обратил внимание, что на всей площади пробы берутся как-то не равномерно, и попросил дать разъяснение, какой здесь придерживаются системы, в определении, где их брать.

Васильев ответил, что пробы конечно бы брались равномерно по всему району, но есть одна проблема, связанная с тем, что на тех значительных участках не охваченной территории, растёт вид мха, который они не могу датировать.

Не знаю, как я только не рассмеялся, услышав этот научный и комплексный подход к решению Тунгусской проблемы, но с тех пор работы КСЭ в этом направлении никогда больше не воспринимал всерьёз.
На первой же после озера Чеко остановке я сделал для себя ещё одно открытие, которое сразу же подняло у меня настроение. Когда ребята пошли промывать (брать) пробы по ближайшим ручьям, они попросили меня вырыть во время их отсутствия ледничок для сливочного масла.

Я пошёл в тень к ближайшей берёзе, и начал копать. Перевернув лопатой, первый же ком почвы, я обнаружил под ним, такой же выжженный (белый) слой грунта, как и на горе Стойковича. Мне сразу стало ясно, что это какой-то продукт жизнедеятельности бактерий, или типичный в этих местах грунт, где растут берёзы, так как под другой берёзой обнаружил такой же «выжженный» слой.

В обществе московских геоморфологов я провёл несколько дней. За это время мы проплыли порядка 30 километров. Как выяснилось в пути у техника Татьяны, в один из этих дней был день рождения.

День рождения отметили шампанским и разбавленным спиртом. «Учитель» (Женя), каким-то образом ухитрился купить бутылку шампанского в Ванаваре так, что никто этого не заметил. Я же сделал Татьяне, по сути, царский подарок. Достал из рюкзака, к удивлению геоморфологов, кусок «тунгусского метеорита» под №127, подаренного мне Джоном Анфиногеновым, отбил обухом топора от него кусок, и торжественно вручил его имениннице.

Отлетевшие после удара по «метеориту» несколько мелких кусочков, остальные геоморфологи в качестве сувениров рассовали по своим карманам.

На следующий день, наш плот, на котором я плыл с Татьяной и «Учителем», потерпел на одном из перекатов «кораблекрушение». Бывает, как всегда так, что одна неприятность накладывается на другую.

Плот развернуло, и я сидевший сзади, оказался впереди и практически сполз в воду, таким образом, что упёрся ногами в дно и смог на них удержаться. «Учителя» и Татьяну просто в это время опрокинуло в воду. Я хотел уже выбираться на берег, и по нему догонять уплывающий от нас плот, как заметил, что к сапогу потоком воды, прижало какой-то полиэтиленовый пакет с бумагами.

Я достал его и к своему удивлению обнаружил, что в нём топографические карты и фотографии с аэрофотосъёмкой тех мест, по которым мы плыли по реке Кимчу.

Оказывается, Татьяна на плоту перед перекатом, делала привязку местонахождения по этим фотографиям, так как без них, топографические карты, это просто давно устаревшая бумага, более чем 20-летней давности. Это было действительно так, по крайней мере, по отношению к небольшим речкам и ручьям, которые за это время, неоднократно меняли своё русло, пересыхали, или наоборот разливались, образуя, вдоль основного русла реки, небольшие озёра.

Негодование их «Начальника», когда он узнал, что произошло, сдерживалось только моим присутствием. Накануне последнего дня моего пребывания в обществе геоморфологов, когда я принял решение их покинуть, мной ощущалось, предконфликтная обстановка. Своё недовольство «Учителем» «Начальник» выражал «Физику», а тот не зная, как реагировать, поддакивал, и старался говорить тихо, чтобы мы с Татьяной его не слышали.

Чувствовалось, что моя пассивность в их трудном деле, служить советской науке, тоже, в конце концов, вызовет тоже плохо скрываемое раздражение, и лучше было, каждому заниматься своим делом – им работать, а мне продолжать путешествовать.

Когда я поплыл по Кимчу с геоморфологами, я отдал им все продукты, которые принёс на Заимку в начале своей «экспедиции». Теперь, когда я сказал им о своём решении возвращаться в Ванавару, и стал прощаться с ними, они решили, что к тому времени осталось из моих продуктов, мне вернуть. Я отказался, сказав, что через три дня всё равно буду в Ванаваре, а эти продукты им могут ещё очень пригодиться, так как неизвестно, когда им их забросят на вертолёте.

Начальник геоморфологов, потеряв надежду связаться с Ванаварой по рации, передал мне письмо к его руководству с просьбой, срочно доставить ему маршрутные карты с аэрофотосъемкой следующего участка для проведения работ, а также, заодно, прислать его группе, необходимое продовольствие.

Обратный путь не обошёлся без курьёза. Пересняв на кальку с топографической километровки, участок реки Кимчу до озера Чеко, я не поставил обозначение стран света, или хотя бы стрелку, указывающую направление течения реки. На листке кальки «карта» с участком реки с прибрежными высотами, получился симметричной.

Не знаю, как это произошло, но во время очередной привязки к местности я повернул «карту», как говорят «вверх ногами», и, дойдя до переката, и посмотрев в таком положении на неё, понял, что для того, чтобы дойти зимовья на озере Чеко, где тогда «работала» КСЭ, нужно перейти на другой берег. Хотя это меня по началу и удивило, так как мне казалось, что нужно было продолжать идти, именно тем берегом, которым шёл, я всё-таки, решил «верить карте» и перешёл на противоположный берег.

Около озера Чеко, куда я пришёл поздно вечером, когда почти уже стемнело и услышал голоса КаСэЭшников на противоположном берегу реки Кимчу, понял, какого я свалял дурака. Пришлось кричать, чтобы меня переправили в лодке к ним в лагерь.

Утром Н. В. Васильев рассказал мне о том, что на днях на Заимке появился майор авиации Иван Тимофеевич, который оказал им большую услугу, запустив заглохший накануне бензогенератор. У Ивана Тимофеевича, оказывается, была своя идея, как и где, следует искать «Тунгусский метеорит», вернее его, разлетевшиеся после взрыва, осколки.

В конце войны, когда он только ещё оканчивал военное училище, немецкий самолёт прорвался в окрестности их городка и сбросил бомбу на опушке леса. Вместе с другими курсантами Иван Тимофеевич побежал к лесу, чтобы посмотреть на образовавшуюся после взрыва воронку. Там его потрясли своим искорёженным видом, поражённые осколками бомбы, стволы деревьев. И вот прочитав в какой-то газете о том, как ведутся поиски «Тунгусского метеорита», он подумал, что и у него есть шанс найти его там, где искать его ещё никто не догадался.

Я подумал, что Н. В. Васильев шутит, но и другие КаСэЭшники, оказывается, были в курсе изысканий майора авиации из Иркутска, так что мне оставалось только развести руками.

Можно было только пожелать Ивану Тимофеевичу удачи, найти в тайге дерево, которое поразили осколки «Тунгусского метеорита», раньше, чем найдут, по крайней мере, точное место его падения или взрыва.

В тот же день с Н. В. Васильевым и группой студентов, с которыми он был на озере Чеко, я отправился на Заимку Кулика.

На Заимке Джон Анфиногенов уже развернул бурную деятельность. Оказывается, он договорился с пожарниками, что если найдёт «Тунгусский метеорит», то выложит на открытом месте у ближайшего болота из упавших и полусгнивших стволов берёз большую белую звезду…

Эту звезду на болоте помогал выкладывать ещё Константин Коханов, до того, как он ушёл с геоморфологами с Заимки Кулика и даже успел внутри неё сфотографировался вместе с Джоном Анфиногеновым и его женой, на память.

…Звезда была выложена, её увидели сверху периодически пролетающие над этими местами пожарники, и мало того, даже в этот день приземлились и пришли на Заимку Кулика, как будто чувствовали, что в этот день намечается «банкет».

В этот день на Заимке прошло нечто вроде собрания подводящее предварительные итоги работы КСЭ в этом сезоне. Я ни сразу понял, что Н. В. Васильев, иронизируя, даже сослался на меня, сказав, что неплохо бы создать комиссию во главе с Коханским, для изучения вопроса, куда делся хребет Лакура.

Оказывается, посланная туда группа студентов за торфяными пробами, не смогла выйти к этому хребту и вернулась обратно.

На Заимке я снова встретился с сыном Н. В. Васильева Владимиром, которому с его другом помог через охотника А. Лазарева достать лодку для его путешествия к притоку Подкаменной Тунгуски реке Тэтэрэ.

Ребята пробовали, и давать деньги, и предлагали после возвращения подарить запчасти к подвесному мотору, но никто не хотел с ними связываться, и мне было непонятно почему. Когда Александр Лазарев привёл меня к своему знакомому, тот ещё до того, как мы распили с ним бутылку, сказал, что мне лично он даст лодку, а «этим», за кого я просил, никогда. Ну, ладно сказал я, считай, что ты дал лодку мне, а за этих ребят я ручаюсь.

Первым делом я спросил у сына Н. В. Васильева, вернули ли они лодку хозяину, и рассчитались ли с ним, как обещали запчастями к подвесному мотору. Меня он заверил, что лодку вернул, но как-то, между прочим, было сказано, что у этой лодки оказалось два хозяина, чему я не придал никакого значения, только переспросив: значит, претензий нет?

Получив утвердительный ответ, я даже не поинтересовался, всё ли у них на Тэтэрэ, прошло благополучно, так как, зная отношение сына Н. В. Василева к работе КСЭ, которую тот воспринимал, как своего рода, организованный туризм, совсем не хотел с ним откровенничать.

В Ванавару я возвращался с двумя студентами, с которыми познакомился на Заимке. Лосиные рога с Сераныли, принесённые мной на Заимку и оставленные мной там, после решения плыть по Кимчу, я оставил, на каком-то капище, поблизости от изб, кажется посвященному богу Огды (или Агды), о котором никогда не слышали эвенки.

Бог Огды (Агды) являлся плодом фантазии первых энтузиастов, решавших проблему «Тунгусского метеорита», путём сочинения показаний «очевидцев» его падения, в том числе и пострадавших от его «взрыва».

В Ванаваре, когда я стал готовиться к отъезду, ко мне неожиданно подошёл Иван Тимофеевич, и предложил спуститься с ним в лодке вниз по реке Большая Ерёма до посёлка Усть-Чайка.

Посёлок Усть-Чайка, был расположен ниже устья реки Большая Чайка, правого притока Большой Ерёмы, на её правом берегу.

Иван Тимофеевич, приложив линейку к административной карте Иркутской области, с масштабом 15 километров в одном сантиметре, сказал:

- Эти какие-то 150 километров мы преодолеем, максимум за неделю.

Я возразил ему, сказав, что нужно учитывать коэффициент извилистости русла реки, и поэтому, как минимум, придётся проплыть 300 километров.

О расстоянии я спорить не стал, потому что, сразу сказал, что у меня на подобное мероприятие совсем нет денег, а, судя потому что плыть, придётся минимум дней десять, потребуется не менее 10 банок тушёнки на человека, не говоря уже о крупе, сухарях, чае, сахаре и соли.

Иван Тимофеевич меня успокоил, что у него продуктов хватит на двух человек, лодку он купил, с пожарниками о том, что подбросят на вертолёте до верховьев Большой Ерёмы, договорился. Только вот одному решиться на это дело, при всём желании нельзя, хотя бы потому, что пожарники никогда одного никуда «подбрасывать» не будут.

Иван Тимофеевич договорился с кем-то из КСЭ, но тот товарищ в последний момент передумал, а я не догадался с ним поговорить и выяснить, что его от этой затеи отпугнуло.

Как потом оказалось, пожарники никакого обещания подбросить до верховьев реки Большая Ерёма, Ивану Тимофеевичу не давали, и мне пришлось, долго уговаривать их начальника Юрия Юрина, войти в наше положение, и оказать помощь в этом, очень важном, для советской науки, деле.

Наконец, Юра Юрин понял, что я от него никогда не отстану, и согласился исполнить мою просьбу, настоятельно порекомендовав взять с собой побольше продуктов. Я же, сославшись на Ивана Тимофеевича, сказал, что с этим у нас всё в полном порядке, то есть совершил очередную глупость, не проверив их количество и какой они представляют собой ассортимент.

В тоже время, узнав, что мы с Иваном Тимофеевичем вылетаем на Большую Ерёму, ко мне подошёл один из постоянных членов КСЭ И. В. Антонов и попросил взять в разных местах на Большой Ерёме земляные пробы. Он подробно объяснил мне, как это нужно делать и откуда их брать – из мест, которые не подвергаются затоплению водой во время весеннего разлива.

В качестве инструмента для взятия земляных проб, мне была вручена пустая круглая металлическая банка, в которых в то время продавались леденцы «монпансье». Банку следовало вкручивать так, чтобы её дно, совпадало с поверхностью земли, после чего аккуратно срезать лишнюю землю и её содержимое упаковывать в пронумерованные пакеты, с привязкой мест взятия проб на карте.

В день отлёта, Иван Тимофеевич, как-то невзначай намекнул, что лодка новая, возможно даст течь, но не стоит волноваться, наберём живицы (сосновой смолы) и законопатим. Действительно на небе, у некоторых из нас, есть ангелы-хранители, так вот у Ивана Тимофеевича он был точно, и я даже уверен, что это он воткнул ему шило в задницу, чтобы он поделиться со мной, этим немаловажным обстоятельством, которое могло привести к печальному концу.

Поэтому, когда я шёл по одной из ванаварских улиц и увидел посереди её большой кусок вара, килограммов в пять, то, недолго думая, подобрал его и положил в свой рюкзак, изрядно отощавший за время моих путешествий по тайге.

Когда я выяснил, что Иван Тимофеевич купил лодку за три рубля (фактически за бутылку водки), было уже поздно отказываться, так как лодку в это время уже пробовали засунуть через входную дверь вертолёта МИ-4. Даже когда сняли рацию, всё равно, мешало каких-то десять сантиметров её длины, которые хоть отпиливай, никак было нельзя, никаким боком, протиснуть вовнутрь вертолёта, через входную дверь.

Пришлось загружать лодку через грузовые двери в хвосте вертолёта и это осложняло её доставку непосредственно на берег реки. В первом случае вертолёт просто завис бы над берегом. Лодку бы выбросили через дверь, и сами могли также выпрыгнуть или спуститься по верёвочной лестнице следом, а тут обязательно нужно было садиться.

В итоге нас высадили на границе Красноярского края и Иркутской области выше устья реки Анандякит, правого притока реки Большой Ерёмы, на островке посередине болота, в метрах двухстах от берега реки.

Положив рюкзаки в лодку, мы начали, местами по пояс в воде проталкивать лодку к берегу реки, и не сказал бы, что очень устали занимаясь этим бестолковым делом. Хуже было дальше. Во-первых, лодка была плоскодонной, с тупыми концами, так что где корма, где нос разобрать было невозможно и вообще, она больше напоминала верхнего крышку стандартного гроба. Во-вторых, сиденья лодки (скамейки) были прибиты поверх бортов, и были тонкими, как вагонка, которой обивают дачные постройки.

Когда спустили лодку на воду в реку с быстрым течением, не более трёх метров шириной в этом месте, то я, когда в неё забрался и сел «на заднее место», то увидел, что из щели под ногами начала сочиться вода. Иван Тимофеевич с размаха плюхнулся на своё сиденье, скамейка переломилась пополам, и он ударился задним местом об её дно. Лодка явно была не рассчитана на такое физическое воздействие и мгновенно заполнилась водой. Хорошо, что глубина была не более полуметра, и мы быстро вылезли из лодки, а затем и её вытащили на берег.

Вот тут и пригодился мой вар, которым мы и промазали все щели лодки с двух сторон – снаружи дно и бока и внутри дно, затратив на это мероприятие, в общей сложности не менее двух часов.

Не буду подробно описывать, как назревал между нами конфликт. Продуктов у Ивана Тимофеевича было в обрез, и явно их было мало, даже ему одному.

Он очень надеялся на спиннинг и ружьё, но это либо было не время для ловли и охоты, либо такой он был «профессионал» в этом деле.

Последнее подтверждало то обстоятельство, что когда мы оказались на одном из плёсов, на котором плавало, пожалуй, около пятидесяти уток, к тому же рядом друг с другом, Иван Тимофеевич выстрелил сразу из двух стволов и умудрился не убить ни одной утки.

Удивительно было то, что я своими глазами видел, как дробь накрыла всю стаю, но по всему плёсу плавала спиралевидно, приподнятая над водой бумага, от самодельных пыжей. Я даже после этого поинтересовался у Ивана Тимофеевича, что может вместо дроби, он зарядил патроны речным песком, чтобы сэкономить на ней, как на пыжах.

Спустя лет пять после этого путешествия, рассказывая одному из охотников, об этом случае, я не сразу понял, что в этом не было ничего удивительного, потому что на плаву дробью невозможно пробить оперенье утки так, чтобы причинить ей какой-либо вред. Оказывается, мне нужно было крикнуть, чтобы спугнуть уток (чтобы они взлетели), а Ивану Тимофеевичу только после этого стрелять.

Я, конечно, учитывал, что в верховьях река будет петлять, но ни настолько, чтобы на одном участке до горизонта покрытым кустарником, с одинокой берёзой где-то посередине, мы будем то отдаляться от неё, то приближаться к ней, в течение целого дня.

И вообще, примерно два сантиметра реки на административной карте Иркутской области, в её верховьях, мы прошли за неделю.

К сожалению, мы располагали копией с карты небольшого участка реки, который даже не доходил до устья Еремакана. Скопированный мной участок реки с 2-х километровой карты на кальку у пожарников, не отражал и четверти нашего маршрута и поэтому после правого притока Большой Ерёмы Анандякита, нам пришлось довольствоваться административной картой Иркутской области, масштаб которой, в одном сантиметре 15 километров, не позволял даже приблизительно установить наше местоположение.

Поэтому, когда мы, наконец, достигли большого левого притока, нам очень хотелось, чтобы это был Алтыб, но по всему это был только Еремакан.

Перед Еремаканом и после него пошли многокаскадные пороги с короткими плёсами, которые только замедляли течение, но не подпруживали реку, как естественные плотины.

Лодку приходилось больше проводить между валунами и в обход каменистых отмелей, причём идти всё время приходилось по воде. Иван Тимофеевич удерживал лодку сзади, а я спереди, направлял её в ближайшие к берегу протоки.

Когда мы достигли устья второго большого левого притока, то только тогда окончательно убедились, что всего лишь достигли Алтыба и пройдено до посёлка Усть-Чайка, только треть пути.
После Алтыба плёсы между порогами напоминали маленькие водохранилища практически со стоячей водой. Одинаковые по обоим берегам горы, или предгорья, просматриваемые нами с лодки, иногда создавали иллюзию, как будто мы плывём по озеру в жерле потухшего вулкана, и только поднимающиеся по склонам гор до самых вершин деревья, не давали особенного простора для дальнейших фантазий.

Около крупного последнего порога, вдоль левого берега, почти до самых вершин этих гор, показались причудливые скальные образования, местами напоминающие, каких-то истуканов, но растущие вдоль берега высокие лиственницы, не давали возможности, охватить взглядом многое из того, что хотелось бы рассмотреть более внимательно.

После Алтыбских порогов, сколько-нибудь значительных порогов уже не было – они скорее напоминали перекаты, хотя и немного подпруживали русло реки. Течение большей частью было слабым, и лодка шла вперёд быстрее, правда не так быстро, как бы хотелось Ивану Тимофеевичу, только за счёт нашей работы вёслами.

Одно было отрадно, что река уже не петляла так, как в верховьях, но, только непонятно, какая тут муха укусила Ивана Тимофеевича, когда он вдруг стал высказывать мне претензии, что я или не так, или очень плохо гребу. Всё это он облекал в какое-то чувство долга не опоздать из отпуска на службу, так как это сулило ему большие неприятности, потому что о его неявке вовремя в часть, будет сразу же доложено непосредственно министру обороны.

- Даже если это так, – говорил я ему, – хотя в это трудно поверить, можно же дать из ближайшего населенного пункта телеграмму о причинах своей задержки. И что все офицеры всегда из отпуска возвращаются вовремя, когда нелётной погода бывает неделями, а других видов транспорта во многих населённых пунктах Сибири, для связи с большой землёй нет?

Иван Тимофеевич, чуть ли не переходил на крик, какой он дурак, что со мной связался, что я делаю всё специально для того, чтобы он опоздал на службу и вообще я очень не хороший человек, с которыми в тайгу лучше не ходить.

Не знаю, чем бы это всё закончилось, но в самый разгар истерики Ивана Тимофеевича, я увидел плывущую вдоль левого берега лодку и в ней человека с ружьём.

- Иван Тимофеевич, замолчите на минутку, – сказал я ему, – и посмотрите, лучше налево, кажется, это охотник.

Действительно это оказался охотник, чья основная база была недалеко от бывшего населённого пункта Хомокашево, и где сейчас находился его напарник.

Охотник сказал, что примерно двумя километрами ниже, на левом берегу, находится зимовьё, от которого до Хомокашево 10 километров.

Когда мы достигли этого зимовья и, причалив к берегу, вошли вовнутрь, то Иван Тимофеевич улёгшись на нарах, сказал, что неплохо было бы здесь переночевать. Если бы у нас не было разговора, кто из нас кого хуже, то я бы наверняка принял это предложение, но тут уж я стал возражать и припомнил, что кто-то хочет кому-то насолить, то не выходит ли из всего этого то, что насолить хочет сам себе Иван Тимофеевич.

Учитывая то, что стемнеет только часа через три, я предложил плыть дальше, и переночевать в Хомокашево. Ивану Тимофеевичу волей не волей пришлось со мной согласиться, так как возражать мне в подобной ситуации, было просто глупо.

С явной неохотой Иван Тимофеевич поднялся с нар и мы, покинув зимовьё, поплыли дальше. Но проплыв около двух часов не только Иван Тимофеевич, но и я стал сомневаться, а действительно ли Хомокашево в десяти километрах от оставленного нами зимовья, а не в пятнадцати или в двадцати.

Поэтому решили пристать к берегу, подняться на гору или залезть на дерево и посмотреть, не просматривается ли впереди дым от костра или от печной трубы. Пока мы громко обсуждали, откуда лучше произвести наблюдения, почти рядом, кто-то криком дал понять, чтобы мы плыли дальше.

Мы снова сели в лодку и продолжили путь. За вторым поворотом реки, на левом берегу сначала показался на высоких столбах из стволов ошкуренных деревьев лабаз, и потом, невдалеке от него, и зимовьё, рядом с которым стоял человек.

Мы причалили к берегу у привязанных деревянных лодок, на самой большой из которых был установлен подвесной лодочный мотор «Москва».

Поднявшись по крутому берегу к зимовью, мы познакомились с охотником. Им оказался Иван Евсеевич Перцев из Ангарска, и как оказалось, вдоль закреплённых за ним угодий, нам предстояло плыть ещё не менее двадцати километров.

Когда мы шли по «еремаканским» и «алтыбским» порогам, то пришли к выводу, что оставшиеся продукты (четыре банки свиной тушёнки) логично поделить пополам, на случай, если перевернёмся в лодке, и чей-нибудь рюкзак утонет, то хотя бы в другом рюкзаке, останется часть продуктов.

Самой неприятной для нас новостью было то, что Усть-Чайка, как населённый пункт не существует лет двадцать, хотя до сих пор наносится на карты Иркутской области. Там только два зимовья, полуразвалившиеся бывшая конюшня и в не лучшем состоянии, но пригодный ещё для ночёвки, бывший сельский клуб.

Вот этого я не мог понять, как Иван Тимофеевич сам из Иркутска, не поинтересовался, планируя не на Заимке же Кулика, спуститься по Большой Ерёме, что собой представляет этот населённый пункт. Мог же он не мог, хотя бы попробовать, узнать, сколько стоит до него билет на самолёт. В первой же кассе ему бы ответили, что туда самолёты не летают, пароходы не ходят, и железной дороги там тоже нет, иначе она была бы обозначена на карте.

До устья Большой Ерёмы, Перцев сказал километров 160-180, дальше до села Ерёма, вниз по Нижней Тунгуске, где-то 2 километра, а до Преображенки, вверх по Нижней Тунгуске, порядка 80 километров. Но до Преображенки нам на вёслах на такой лодке не подняться, а если пробовать, то нужно идти на шестах, отталкиваясь от дна реки, вдоль её берега.

Иван Тимофеевич, обескураженный такой перспективой, сразу предложил ложиться спать, чтобы завтра встать пораньше и сразу же продолжить путь. Я в свою очередь разговорился с Перцевым, у которого была только часть левой руки, немногим выше локтя, поинтересовавшись, не трудно ли ему в тайге с одной рукой заниматься промыслом пушнины?

Перцев сказал, что совсем не трудно, если, он даже только одной рукой срубил зимовьё и баню, сложил в зимовье русскую печь, а также изготовил, те две лодки, около которых мы пристали к берегу.

Я спросил у него, а есть ли кто-нибудь в Преображенке, кто бы мог мне сделать такие же две лодки и за сколько, а также продать подвесной лодочный мотор.

Перцев сказал, что за 120 рублей он мог бы сам мне сделать две такие лодки, а мотор ну хотя бы продать и этот, за 180 рублей, так как уже собирается купить себе более мощный.
Я сказал, что подумаю, а если он мне даст свой ангарский адрес, то напишу ему об этом. Перед ужином, во время которого нам была предложена охотником варёная лосятина со свежевыпеченным в зимовье белым, ещё тёплым хлебом, Перцев продиктовал мне свой ангарский адрес.

Потом, когда он узнал, что у нас туговато с продуктами, предложил взять у него килограмм пятнадцать лосятины. Я же, чтобы не оставаться должником, предложил Перцеву взять в качестве подарка, висевший у меня на ремне охотничье-туристический «гарнитур», состоявший из лезвия ножа и стального плоского топора, которые, каждый в отдельности, крепились винтовым соединением на одной общей ручке.

Перцев, хотя был удивлён непрактичностью этого «гарнитура», но от подарка не отказался. Рано утром, после завтрака, на который опять была лосятина с белым хлебом, мы попрощались с Перцевым. Когда я погрузил свёрток с подаренным нам куском лосятины, то даже не думал скрывать своего хорошего настроения.

Не успели мы проплыть и километра, как Иван Тимофеевич, снова начал высказывать мне свои претензии, на этот раз в ещё более изощрённой форме:

- Что-то ты, Костя, стал совсем плохо грести, остаётся только одно средство на тебя подействовать, это выбросить мясо.

Я еле подавил в себе острое желание, врезать веслом по башке, этому лётчику-камикадзе, но свёрток с мясом всё-таки, на всякий случай, задвинул себе под ноги.

Почти весь день Иван Тимофеевич философствовал на разные морально-этические темы, а к вечеру, видимо, решил меня проэкзаменовать, когда неожиданно спросил:

- Костя, а ты знаешь, как сделать человека счастливым?

И не дождавшись от меня ответа, продолжил:

- А очень просто. Сначала у него надо всё отобрать, а потом вернуть!

Эта философия уже начала меня раздражать, и я уже хотел ему высказать всё, что я о нём думаю, и какая, в сущности, он сволочь, но тут на левом берегу показался лагерь геологов, о которых мне перед отъездом сказал Перцев, что, возможно, мы их там ещё застанем.

Геологи должны были покинуть эти места неделю назад, но ввиду сильных пожаров, все имеющиеся в области вертолёты были отправлены на борьбу с ними, и когда, теперь заберут отсюда геологов, никто точно не знал.

Когда мы причалили к берегу, и я узнал, что у них продукты на исходе, то предложил им на ужин лосятину, которую мне дал Перцев. Зачем отдавать всё мясо пробовал образумить меня Иван Тимофеевич, но я сказал ему, что всё равно он хотел мясо выкинуть, так пусть уж лучше его съедят геологи.

Кажется, ужином остались довольны все, кроме Ивана Тимофеевича, так что утром к тому, как я гребу, у Ивана Тимофеевича претензий не было.

В бывшем посёлке Усть-Чайка, расположившегося на пригорке, на правом берегу Большой Ерёмы, примерно километром ниже устья реки Большая Чайка, мы застали мужчину с сыном, который проводил здесь отпуск, занимаясь любительской рыбалкой.

От него мы узнали, что сегодня или завтра за ним должен прилететь вертолёт, чтобы отвезти его с сыном, обратно в Преображенку. Иван Тимофеевич сначала загорелся идеей долететь до этого села на вертолёте, но вертолёт в этот день не прилетел, и он предложил завтра, снова встав пораньше, продолжить путь на лодке.

Я не возражал, но на всякий случай поговорил с мужчиной, о том какие впереди есть пороги, и каких там можно ждать неприятностей.

Крупных порогов было три: Евкит, Бур и Ворон, более мелких порогов было с десяток, но первый порог в десяти километрах ниже, хотя с виду и напоминал безобидный перекат, с редко торчащими по его руслу валунами, но, как правило, именно его преодолевают, чаще всего (не в лодке), а (за ней) вплавь.

Поэтому мужчина порекомендовал лучше всего провести лодку вдоль берега и не рисковать. Спать мы пошли в бывший сельский клуб, расположившись на кое-где ещё уцелевших половых досках.

Утром был сильный туман. В полуметре от берега ничего в воде не просматривалось. Я предложил немного переждать, но Иван Тимофеевич, настаивал, что нужно плыть. Я спросил его, – неужели с утра ему не терпится искупаться, – на что, не зная уже как возразить, просто охарактеризовал меня так хорошо, как это делается только, используя нецензурные выражения.

На этот раз, чаша моего терпения лопнула, и я просто послал его на х..й и предложил плыть ему дальше одному.

Такой реакции от меня, видимо, Иван Тимофеевич не ожидал, но я уже, давая понять, что не передумаю, полез в рюкзак, нащупал в нём две банки консервов, вынул одну из них и отдал ему.

Казалось больше говорить не о чем. Я развёл на берегу костёр и поставил кипятить в котелке воду. Иван Тимофеевич бросил свой рюкзак в лодку, хотел уже оттолкнуть лодку, но потом вернулся ко мне и потребовал отдать ему кальку с картой, которую я перечертил у пожарников.

- Зачем она тебе? – спросил я Ивана Тимофеевича, – всё равно на ней отмечены только места, где мной приблизительно взяты земляные пробы.

- Карта секретная, и я должен её уничтожить!

- И только всего? – ответил ему я, и полез в рюкзак за блокнотом, где лежала эта «карта».

Я развернул кальку, показал Ивану Тимофеевичу, что это именно то, что он хотел от меня получить, и бросил её в костёр.

Но Иван Тимофеевич оказался верен своему слову, и вдавил догоравшую бумагу подошвой сапога ещё глубже в пламя костра.

Я пошёл обратно к сельскому клубу, а Иван Тимофеевич, поплыл по реке, и ещё что-то крикнул мне в след, но я уже не воспринимал его голос, как голос человека.

Через два часа туман рассеялся. Мужчина по моей просьбе, перевёз меня на левый берег реки и сказал, что поэтому берегу будут два зимовья, первое немногим более чем в 10 километрах отсюда, а второе в 17 километрах от устья Большой Ерёмы.

На прощанье я отдал ему остатки манной крупы, а он уговорил меня взять у него с десяток засоленных им здесь небольших рыбёшек.

Первое зимовье я прошёл вдоль берега, так и не разглядев его перед большим перекатом за деревьями, а через 15 километров сбил ноги в кровь, в сапогах 45-го размера, так как сам тогда носил обувь 41-го размера. Туристические ботинки остались на берегу, на одной из стоянок, где я их поставил сушиться. Опомнился, когда уже проплыли около километра. Даже не стал заикаться, чтобы вернуться за ними по берегу, представив какую бы закатил истерику Иван Тимофеевич.

А, теперь понимая, что в сапогах уже невозможно идти из-за нестерпимой боли, пробую идти босиком, затем, обмотав ноги кусками разорванной пополам рубашки, но это оказалось ещё хуже, чем в сапогах.

Острые камни, колючая трава, под которой скрывались, как принесённые водой коряги, так и целые стволы поваленных полусгнивших деревьев, только усиливали, когда я на них натыкался и так уже нестерпимую боль в ногах.

В итоге не пройдя так и километра, решил, что на сегодня хватит, и устроился на ночлег прямо в том месте, где остановился, даже не думая удобно мне, там будет или нет.

С утра, невыносимая боль в ногах, но всё-таки хотя и медленно, но шёл в течение всего второго дня. Лёг спать, когда было ещё светло, и в полудрёме слышал, как со стороны тайги, вдалеке лаяли собаки и даже кричали петухи. На душе полегчало, – значит завтра, – мелькнула мысль, – часа через два, выйду к населённому пункту.

Разве мог я подумать, что такие птицы, как сойки, отличается способностью подражать голосам других животных, словно передразнивая их. Иногда в лесу можно услышать крик петуха или лай – это сойка, побывавшая у жилья человека, просто запомнила голоса домашних птиц и животных.

К своему полному разочарованию за весь третий день, можно сказать до полной темноты, так к этому населённому пункту и не вышел. Мало того, ночью, часто просыпаясь, напрасно прислушивался – ни лая собак, ни крика петухов, так и не услышал. Мне даже стало казаться, что в прошлую ночь у меня были просто слуховые галлюцинации.

Наступил четвёртый день. Вставать не хочется. Одолевают нехорошие мысли. Неожиданно приходит на ум сравнение: лежу как Павел Корчагин на узкоколейке, не хватает только митинга над моим телом по поводу проявленного мной «героизма».

Кажется, времени теперь уже достаточно, чтобы разобраться в себе до конца, и как жить дальше, если ещё захочется.

А, что такое жизнь и когда наступает смерть? В течение жизни, человек на самом деле умирает неоднократно, даже порой сам не замечая, что он изменился и стал другим. Оболочка та же, а человек становится уже не тот – хуже или лучше – это воля обстоятельств и его силы духа.

Как правило, переход бывает плавный и незаметный для окружающих, да и изменившийся внутри человек, не кричит об этом на каждом углу. Он меняет привычки и круг своих знакомых, хотя для родных он остаётся прежним, а его странности связывают с возрастом или переутомлением на работе.

На Большой Ерёме уходил из жизни, полностью разочарованный в людях человек, который увидел собственными глазами, как из романтики делают принудиловку, а зависть, подлость и меркантильный расчёт, переводят в разряд достоинств.

С трудом, приоткрыв глаза, он увидел лицо, склонившегося над ним, кого-то, напоминавшего ему, человека.

- Да встанешь ты, наконец? – услышал он, как будто свой голос.

- Зачем и для чего? – кажется, ответил, лежащий на песке человек, даже не воспринимая всю абсурдность своего раздвоенного состояния.

- Из принципа! – ответил со злостью, поднявший рюкзак человек и, превозмогая боль в ногах, пошёл прочь от распластанного на песке, почти безжизненного тела, но какая-то непреодолимая сила, заставила его всё-таки обернуться. А там, лежавший на песке человек, очень напоминавший ему кого-то, напрягая последние силы, приподнялся на руках, поднял голову, и даже показалось, что улыбнулся.

И в его улыбке, было, столько грусти, что человеку с рюкзаком захотелось вернуться, помочь ему встать на ноги, чтобы идти с ним дальше, пусть медленно, но вместе.

Но приподнявшийся на локтях человек, оторвал от земли правую руку и жестом дал понять человеку с рюкзаком, чтобы он шёл дальше.

В это мгновение Константин Коханов, словно очнулся и отчётливо увидел себя лежащим на песке, в нескольких метрах от себя же стоящего с рюкзаком.

Словно было два Константина Коханова, но ведь был ещё Он, который словно выбирал, какая плоть ему подходит больше, та, уходящая в какое-то неизвестное, внепространственно-временное начало, или та, которая, не смотря ни на что, решила продолжать свой земной путь. Казалось, что один человек, словно принимал эстафету, ни от кого-нибудь, а от самого себя.

Сознание медленно возвращалось к Константину Коханову и вот уже второй раз подряд, оборачиваясь на приподнявшегося за его спиной человека, видит, как тот, махая ему рукой, словно желая в новой жизни удачи, медленно растворяется в воздухе и, наконец, исчезает совсем. Правда, не исключено, что он просто, надолго спрятался в неизведанных ещё глубинах головного мозга и ещё не раз о себе напомнит.

Ну, вот теперь пошли зрительные галлюцинации – сказал себе я, – не понимая, когда поднялся, и почему уже иду, да и ложился ли вообще спать в этот день и в тоже время не мог же идти всю ночь.

За вторым поворотом русло реки словно перекрыла ярко выделявшаяся на фоне мрачных берегов реки, зелёная стена, на которой перемещались чёрные и белые пятна. Я не сразу понял, что это освещённый утренними лучами восходящего солнца противоположный берег Нижней Тунгуски, на котором паслись без пастуха коровы.

От устья Большой Ерёмы я пошёл по левому берегу Нижней Тунгуски вниз по течению реки. Пройдя около километра, разглядел на противоположном берегу населённый пункт и понял, что это село Ерёма.

И тут же из-за поворота реки показалась моторная лодка. Сидевший в ней человек, который явно видел, что я машу ему рукой, словно не замечал меня. Когда уже казалось, что он проплыл мимо, вдруг лодка резко повернула в мою сторону и причалила к берегу.

Я попросил перевести меня на противоположный берег. Человек ничего мне не ответил и только жестом показал, чтобы я садился. Лодка шла к противоположному берегу реки под каким-то странным острым углом. Я не сразу понял, что человек направляет лодку к тому месту, где на берегу, над чем-то копались двое мужчин.

Когда лодка причалила к берегу, стало понятно, что мужчины разбирают на доски лодку и оказывается ту самую, на которой я плыл с Иваном Тимофеевичем.

Человек, который меня привёз в лодке, даже не ответив на мою благодарность, сразу же поплыл дальше, словно боясь взять ответственность, что он привёз в село, какого-то подозрительного человека.

Я же, подойдя к лодке, и ткнув её в борт сапогом, спросил:

- А. что этот х..й ещё здесь?

Мужчина, которой был постарше, не уточняя фамилии хозяина лодки, сказал, что он вчера только улетел. А второй смеясь, над тем, как я охарактеризовал своего попутчика, добавил:

- А мы думали, что это американский шпион ходит по селу, ни с кем не общается и всё пишет и пишет что-то в свою тетрадь.

Я поинтересовался, как выглядел, «американский шпион». Мужчины, дополняя друг друга, сказали, что на нём была плащ-палатка, за спиной был пузатый рюкзак, а на ногах какие старые драные чуни. Кому-то из местных жителей он сказал, что перевернулся в лодке и утопил сапоги, а эту «обувку» взял в каком-то зимовье.

Затем я спросил у них, работает ли сейчас в селе магазин, и к своему разочарованию узнал, что он откроется только через три часа. Последние два дня я практически ничего не ел.

В рюкзаке, вместо банки тушёнки я обнаружил эмалированную кружку, которую сам туда не клал, и это навело меня на грустные размышления, кто это мог бы сделать.

Наверно, эта новость отразилась на моём лице, не иначе как у народного артиста, исполняющего роль узника Бухенвальда, или жителя блокированного Ленинграда, перед его голодным обмороком.
Во всяком случае, когда мне было предложено этими мужчинами, до открытия магазина, немного перекусить у них в доме, уговаривать меня не пришлось.

О принципе Омара Хайяма – «ты лучше голодай, чем, что попало, есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало», – я опять забыл и вытер об него ноги, перед входом в первый же в Ерёме, в буквальном смысле, дом.

Молодой мужчина оказался начальником местной почты Костей Юрьевым, а второй мужчина его тестем из Братска.

У них я провёл целый день, а утром следующего, не придав значения, словам Кости, что самолёт у них что-то сегодня садится рано, побежал на аэродром, который представлял собой просто луг, в двух километрах от села.

Билет на самолёт, который всего-то стоил два рубля до Преображенки, я купить не смог по простой и банальной причине, женщина, которая продавала в селе билеты, ушла в тайгу собирать клюкву.

Поэтому нет, чтобы поинтересоваться у летчика, куда летит самолёт, я стал объяснять ему, почему у меня нет билета, а лётчик, расписавшись за полученный груз, несколько молочных бидонов со сливками, махнул рукой на мои объяснения и сказал, – ладно, садись!

И я сел и когда АН-2 набрал высоту, с интересом смотрел в окно на Нижнюю Тунгуску и бескрайнюю тайгу, уходящую за горизонт и как-то не сразу сообразил, что лечу слишком долго, так как до Преображенки напрямую было километров шестьдесят и давно пора было бы приземлиться.

Скорость самолёта АН-2 в горизонтальном полёте обычно в пределах от 150 до 200 км/час и в Преображенке я должен был быть через полчаса, но прошло более часа и чувствовалось, что я лечу совсем в другую сторону. Так оно и оказалось, когда самолёт приземлился в Ербогачёне.

На такое я никак не рассчитывал, и пришлось после посадки объяснять лётчику, что если куплю сейчас билет, как и обещал ему после посадки, то уже никак не смогу добраться до Иркутска, так как денег на билет туда явно не хватит. Лётчик вошёл в моё положение, но сказал, чтобы на всякий случай, я обошёл самолёт вокруг и шёл к аэровокзалу не в составе группы, которая прилетела на самолёте, а как будто я иду туда через лётное поле со стороны тайги.

В аэропорту, как и в Ванаваре, представляющим собой произведение деревянного зодчества, в кассе, я поинтересовался, сколько стоит билет до Иркутска.

Оказалось, что если я куплю билет до Иркутска, то у меня остаётся даже один рубль, так что была надежда, что удастся на него что-нибудь купить из продуктов для дальнейшей дороги.

Хуже было другое, так как билеты до Иркутска были проданы на две недели вперёд. В билетной кассе сидел молодой мужчина, в лётной форме, к которому все обращались по-простому по имени, – Алик скажи…, Алик, когда…, или Алик, как лучше…, – пришлось обратиться и мне. Выждав, когда вблизи кассы не будет ни одного человека, я обратился к нему с вопросом:

- Алик, а нельзя ли как-нибудь мне, хотя бы под фюзеляжем, улететь сегодня?

Алик, недоумённо посмотрел на меня, точно вспоминая, где он со мной встречался, но, так и не вспомнив, поинтересовался, – откуда я и какая нелёгкая занесла меня в Ербогачён.

Пришлось рассказать Алику, как я случайно в Ерёме сел не в тот самолёт, чем рассмешил его, чуть ли не до слёз.

- А сам ты откуда будешь? – не удержался от вопроса Алик и, узнав, что я из Москвы, даже обрадовался этому обстоятельству:

- Так значит мы с тобой земляки! Я сам из Наро-Фоминска!

Конечно по таёжным меркам расстояние в 70 километров к юго-западу от Москвы, можно было и не учитывать. О чём тут спорить, если лучи звезды, которой отмечена столица нашей родины на школьном глобусе, перекрывают местность и значительно дальше во все стороны света.

Когда Алик перестал смеяться, то сразу же меня заверил, что отправит меня в Иркутск первым же приземлившимся в Ербогачёне «бортом», предупредив, чтобы я, пока он находится в кассе, никуда далеко от аэропорта не отходил, а лучше вообще всегда находился от него поблизости.

- Понимаешь, пока я нахожусь на своём рабочем месте, значит, какой-то «борт» находится на пути к нам и неизвестно, куда он потом полетит отсюда, так как это зависит от многих обстоятельств, и никто все из них, никогда не может предусмотреть.

Поблагодарив Алика, я расположился на лавке так, чтобы всегда держать его в поле зрения и покинул аэровокзал только после того, как он сам сказал, что часа два я могу пойти погулять, в течение его обеденного перерыва.

Это было, как нельзя, кстати, потому что я уже начал испытывать голод, и меня потянуло пройтись по ербогачёнским магазинам. Недалеко от аэровокзала я натолкнулся на дом, который оказался музеем писателя Вячеслава Шишкова. На дверях болтался висячий замок, а за стёклами окон, я разглядел несколько чучел птиц, а каких-то других экспонатов разглядеть, просто не удалось.

По пути в «город», встретив одного из местных жителей, я поинтересовался, где у них находятся продовольственный, хозяйственный и книжный магазины, но к своему удивлению узнал, что поблизости есть один магазин, в котором продаётся всё.

Действительно там продавалось всё, но только не то, что мне можно было купить – от засиженных мухами постановлений Пленумов ЦК КПСС, до питьевого спирта. По сравнению с Ванаварой, казалось, что я попал в какое-то другое государство, если не другую планету.

Хлеб ещё не привозили, тушёнка была только свиная, рыбные консервы типа хека с добавлением масла, а прочее из кондитерских изделий, было явно рассчитано на зубы крокодила, и по цене превышающей намного мой рубль.

Откуда мне было знать, что это был «старый» Ербогачён, а до «нового» нужно было ехать на автобусе и уже потом судить, что лучше снабжается «Он» или Ванавара.

Пришлось возвращаться в аэропорт и ждать чуда, что какой-то «борт» неожиданно приземлится, и я смогу улететь. Но чуда не произошло. Правда, я познакомился с одним учителем, который прилетел в районный центр на съезд учителей Катангского района и в разговоре с ним о местных достопримечательностях, хотя бы как-то скрасил время томительного ожидания самолёта, на пустой желудок, до позднего вечера.

Алик ушёл домой, ещё раньше учитель, и я, завернувшись, как в пончо спальным мешком-одеялом, остался сидеть один, на скамейке под открытым небом, прислонившись спиной к деревянной стене аэровокзала.

Сон был какой-то урывочный, но утром я чувствовал себя уже достаточно бодро. О голоде старался не думать, и поэтому старался его компенсировать разговорами с учителем и с присоединившимися к нашему разговору, двумя молодыми учительницами.

Когда учитель куда-то отлучился, и я остался разговаривать только с учительницами, прилетевшими на съезд учителей, то познакомился с ними поближе. Обе попали в Катангский район по распределению из институтов, одна в своём посёлке была замужем за местным шофёром, но видно было, что не о таком муже она мечтала, вторая ещё не нашла среди местных молодых мужчин достойного себе спутника жизни.

Поэтому, когда вернулся учитель, я стал продолжать прерванный с ним разговор, а женщины, просто разочарованно стали смотреть по сторонам, надеясь за лётным полем, разглядеть «ажурную морскую пену», хотя там мог начаться стелиться только вечерний туман.

Незаметно прошёл и этот второй день. Собравшийся уходить учитель, пригласил меня с собой пойти с ним к его знакомому, у которого он остановился, и там переночевать.

Я отказался, сославшись на то, что мне это запретил делать Алик и пока он работает, я не могу никуда идти. Учитель решил остаться, а когда учительницы поняли в чём дело, то тоже решили не покидать нашей компании.

Вскоре кроме нас и какого-то представительного вида гражданина, который периодически проходил мимо нас, изнывая от безделья, но считающего ниже своего достоинства присоединиться к нашей компании, никого не осталось, кроме служащих аэропорта и, разумеется, Алика, на которого я без конца поглядывал с нескрываемой надеждой, дождаться чуда.

И чудо произошло, (не смотря что уже была практически ночь). Приземлился самолёт и подошедший к нам лётчик, спросил:

- Есть тут кто-нибудь на Киренск? Если есть, то быстрее в кассу, через десять минут вылет!

Представительного вида мужчина, выросший перед лётчиком, как из-под земли, стал протестовать, что лететь сейчас никак нельзя по условиям техники безопасности, и он будет жаловаться.

Лётчик просто послал этого гражданина на х..й, и пошёл в сторону лётного поля. Мы быстро купили билеты, и отправились за ним следом.

Я задержался немного, чтобы поблагодарить Алика и когда догонял своих попутчиков, то услышал за спиной ругань гражданина, который уже собирался жаловаться не только на то, что летают ночью, но и на то, что ночью не работает камера хранения, где у него вещи.

Наконец-то мы взлетели. В самолёте, рассчитанном на 12 пассажиров, было только шесть человек, двое из которых уже сидели, до нашего прихода.

АН-2 летел над Нижней Тунгуской, и порой казалось, что мы летим среди звёзд, так как они были сверху и снизу и, отражаясь в реке, создавали иллюзию космического полёта.

В Киренске, как ни странно, мне не пришлось долго ждать рейса до Иркутска, и на следующий день я был там. На главном почтамте, получив переводом от матери 50 рублей, я отправился на железнодорожный вокзал и, купив билет на поезд, отправил телеграмму в Красноярск Антонову-старшему (Антонову И.В.), чтобы он забрал у меня земляные пробы, которые по его просьбе я взял на Большой Ерёме.

В Красноярске И. В. Антонов с женой подошли к вагону поезда, и я передал им эти пробы, попросив, какие бы не были результаты их проверки, написать мне в Москву.

У меня сохранилось четыре неоконченных варианта письма в Томск А. З. Фазлиеву. Три из них начинаются практически одинаково, но, скорее всего четвёртый вариант, и послужил затем для окончательного текста. Так что, объединив содержание фактически двух вариантов в одно целое, можно сделать заключение, что это был ответ на письмо А. З. Фазлиева, который написал о впечатлениях от сбора КСЭ в ноябре 1972 года, на котором он присутствовал.

Письма Александру Фазлиеву (к студенту, с которым он возвращался с Заимки Кулика в Ванавару в конце работы экспедиции КСЭ 1972 года)

1) «Здравствуй Саша! На конференции в Томске, вероятно, не было никого из Антоновых, а, впрочем, это не так важно сейчас. Просто Антонову-старшему в конце августа я передал взятые мною пробы почвы, а также краткое впечатление об этом «прискорбном» путешествии в письменном виде. Наверно то и другое для КСЭ не имело никакого значения.

Что касается «Аса» (Ивана Тимофеевича), то с ним я проплыл до Усть-Чайки (примерно 80 км до устья Большой Ерёмы), где, собственно говоря, произошла окончательная развязка. Так как отношения с ним и до этого были натянуты, а последнее оскорбление выходило даже из рамок первобытной морали, я послал его на… (да простят мне потомки за это нецензурное слово, которого стесняется даже бумага).

Дальше всё было совсем просто. Он поплыл, я пошёл. На четвёртые сутки я приплёлся к посёлку Ерёма. Надо отдать должное твоим сапогам – на их счету, это были уже вторые сбитые ноги.

Волею судьбы меня переправили к посёлку у того места, где валялась на берегу наша лодчонка. В Ерёме я провёл опрос относительно «Аса». Мне сказали, что он кому-то говорил, что утопил все свои вещи. Когда я поинтересовался, что было при нём, то действительно усомнился в том, что у него сохранилась совесть.

Что касается лодки, то с несколькими рыбаками я пришёл к одному и тому же выводу – плыть на ней ещё, пожалуй, было можно до Ербогачёна…».

2) «Здравствуй Саша! Чтобы я сейчас не написал – это выглядело бы, как самооправдание. Что ж, буду, краток, как римлянин: «Аса» (Ивана Тимофеевича), я послал на…».

Надоело слушать умудрённого опытом гада. Сделал это я там, где его августейшей особе ничего не угрожало. Оттуда он даже мог улететь на вертолёте. Бедный, он наверно до сих пор считает «грызя ногти», что этой возможностью воспользовался я. Иначе он не стал бы плакаться в Ерёме по поводу утопленных, находившихся с ним каких-то подозрительных вещей.

Ерёма – посёлок маленький, домов двадцать-тридцать. Там всего одна улица, на которой старенький «АМО», напоминает годы войны (так как этот автомобиль мне был знаком только по военным фильмам). Я даже не решился его потрогать, как историческую реликвию, далёкого прошлого…

И как ты догадываешься в таком маленьком посёлке каждый человек, словно на ладони. Ему некуда спрятаться, нечего скрыть…

Меня встретили, как человека, за что я буду, благодарен этим людям, до конца своей жизни.
«Асу» понадобилось 1,5 суток для того, чтобы вылететь на родину, преодолев оставшиеся после нашей размолвки 80 км, на которые у меня ушло более трёх суток…».

Эпилог

Прошло несколько лет, и я уже не был столь категоричным в оценке людей человеком. Поэтому уже не мог сказать, что Иван Тимофеевич был хуже некоторых других людей, о которых мне неприятно вспоминать.

И всё-таки нужно отдать ему должное, когда он втаптывал сапогом в костре горевшую там карту верховьев Большой Ерёмы, он не потребовал отдать ему заодно и земляные пробы, чтобы самому их доставить в Красноярск.

Антонов-старший, разумеется, письма мне не написал, но это не так меня возмутило, как письмо из Ванавары от охотника, у которого я выпросил лодку для сына руководителя (командора) КСЭ Н. В. Васильева Владимира, для его путешествия по реке Тэтэрэ.

При разговоре с сыном Н. В. Васильева на Заимке Кулика, где я встретился с ним после моего путешествия на Верхнюю Лакуру, о том, «рассчитался ли он обещанными запасными частями к подвесному лодочному мотору с охотником», он мне ответил, что всё в порядке.

Но из письма охотника выяснилось, что лодка сыном Н. В. Васильева, была просто брошена на берегу, и он с ним не встречался.

Пришлось идти в магазин, купить восемь килограмм апельсинов, так как больше 10 кг авиапочтой посылки не принимались, и отправить в Ванавару вместо своих извинений. После письма с благодарностью за мою посылку, я принял решение, никогда и ни за кого из КСЭ, больше не ручаться.

А к концу 1972 года я, вообще, решил в дальнейшем ограничиться районом поиска Тунгусского метеорита верховьями Большой Ерёмы и её притоков.

Отмечу лишь, что в разговорах о поисках Тунгусского метеорита, я иногда в шутку называл Командора КСЭ Н. В. Василева Остапом Бендером, занимавшегося поисками спрятанных сокровищ, именно в тех стульях, которые были спрятаны матерью Кисы Воробьянинова и с помощью этого господина, имя которого было так созвучно с аббревиатурой КСЭ (и одного из очень сексуально озабоченных её бардов Владимира Воробьёва).

В то же время себя, как занимающегося этим делом в одиночку, я называл отцом Фёдором, который занимался поиском сокровищ в стульях, но «не того гарнитура» и главное не там. Но, если не всем понятно, причём здесь стулья, скажу прямым текстом, что под «стульями», я подразумевал места возможного падения Тунгусского метеорита.

1 мая 2023 года.

Пролог («Мой адрес Советский Союз…)

Казалось бы, отредактирован текст Дневника экспедиции за 1982 год, перепечатан и опубликован в Интернете, переходишь к дневнику экспедиции за 1984 год, и уже на стадии его редактирования, вдруг начинаешь понимать, что некоторые события 1982 года, начинают перекликаться с событиями 1984 года, поэтому невольно заглядываешь в дневник экспедиции за 1986 год и даже там находишь их продолжение.

А где их начало? – если многое, что было во время самих метеоритных экспедиций с 1979 года по 1986 год, переплелось в памяти в единый клубок, который не раз падал из рук и можно только сказать, с большой долей достоверности, что он катился в моих книгах, с воспоминаниями путешествий, в одном направлении, хотя точно уже не скажешь, в какой год, по каким конкретно местам, хотя было понятно, что все описанные тогда по памяти события, происходили действительно так, но только не в каком-то конкретном году, а в разные годы.

К сожалению, и дневники Константина Коханова страдают большими пробелами, которые должны были заполнить, сделанные во время экспедиций фотографии, но фотоаппараты и плёнка, часто подводили, фотоаппараты ломались, плёнка оказывалась бракованной, да и многие, всё-таки сделанные снимки, были такого низкого качества, что за некоторые годы нельзя было подобрать для публикации в книгах даже несколько среднего качества фотографий.

Неудивительно, что даты под некоторыми фотографиями в книгах, не соответствовали указанным под ними годам, хотя по изображённым на фотографиях части снаряжения экспедиций, можно было это сделать, судя даже по канистрам для бензина, которые были в 1982 году только 10-ти литровые, а в 1984 и 1986 годах в наличии была часть 20-ти литровых канистр.

Во время редактирования дневника экспедиции 1984 года, Константин Коханов всё-таки решил купить простейший китайский плёночный слайд-сканер и после покупки пропустил (просканировал) сквозь него фотоплёнку с негативами фотографий за 1979-1986 годы, а затем, небольшую из них часть, немного улучшил простейшими средствами для редактирования фотографий в Microsoft Word.

Это стало одной из причин для принятия решения вернуться к уже опубликованному в Интернете дневнику экспедиции 1982 года и опубликовать его заново, а не редактировать уже опубликованный текст, в котором много места было уделено чисто лирической части путешествия, которая к самому путешествию не имела конкретного отношения, а только заполняла часы и дни вынужденного безделья, когда приходилось в неудобной позе сидеть или лежать в палатке, в результате в тот год частых и затяжных проливных дождей.

Но всё-таки не игра с рифмами, привела к действительно правильному решению приобрести тогда, для следующих экспедиций, большую палатку, в которой можно было бы стоять в полный рост, а не передвигаться в ней, несколько дней подряд, на четвереньках.

В новой публикации Дневника экспедиции 1982 года, «лирическая часть» дневника Константина Коханова, его стихотворная часть, исключается почти полностью, зато дополняется отсканированными фотографиями, в основном первой части путешествия до Хомокашево на реке Большая Ерёма, пока был исправен фотоаппарат. К тому же в новом виде и сам дневник 1982 года будет, как и дневник 1984 года, полнее и подробней, отражать повседневную жизнь Советского государства в последние годы его существования, без какой-либо критики и в том виде, какой она тогда была, а не в том виде, как её сейчас представляют те, кто в то время не только не жил, но даже ещё не родился.

И опять, как и в «Дневнике экспедиции 1984 года», Константин Коханов с сожалением отмечает, что его в записях мелькают фамилии случайных знакомых, с их адресами и просьбами, что-то купить, достать и прислать:

«И я, всё это, что мог, покупал, доставал и присылал, сначала просто, и не получая ответов, потом отправлял посылки с платными уведомлениями о вручении посылок, но и тогда практически редко кто-то, считал себя обязанным, хотя бы письменно, за это, меня поблагодарить. Поэтому остались только фамилии с адресами, а кто эти люди и чем я им был обязан, конечно, уже не вспомню и эти пробелы в памяти, мне уже никогда не восстановить».

И опять, при новом редактировании «Дневника экспедиции 1982 года», в голове Константина Коханова, постоянно крутится только один куплет и припев из песни Давида Тухманова на слова Владимира Харитонова «Мой адрес Советский Союз», написанный ими в 1972 году:

«Колёса диктуют вагонные,
Где срочно увидеться нам,
Мои номера телефонные,
Разбросаны по городам:
Заботится сердце,
Сердце волнуется,
Почтовый пакуется груз…
Мой адрес – Не дом и не улица,
Мой адрес – Советский Союз…».

Введение

Трудно без смеха или хотя бы без иронии в голосе сказать, что у Константина Коханова в 1982 году была «самая точная», для того времени, административная карта Иркутской области 1956 года (масштабом 15 км в 1 см), предполагаемого района падения Тунгусского метеорита, хотя ещё была прорисовка на кальке русла Большой Ерёмы и русла Алтыба до Первого ручья, с карт масштаба 1:100000, которые он просмотрел у геологов в 1973 году, но по сути весь Алтыб (с Левым Алтыбом) были для него сплошным белым пятном, хотя это для него было не так уж и важно, потому что он тогда предполагал найти воронку от падения Тунгусского метеорита сопоставимую с величиной Аризонского кратера.

На прилагаемом ниже фрагменте административной карты Иркутской области 1956 года, дополнительно указаны пропущенные в ней названия некоторых рек и расстояния от устья их впадения в Большую Ерёму до устья Большой Ерёмы (Анандякита, Алтыба, Кирикана и Большой Чайки), а также и расстояния от устья притоков, впадающих в реку Алтыб (Правого и Левого Алтыбов и Норионгны) до устья реки Алтыб, по данным российского государственного водного реестра.

Дополнительно указаны также на карте две даты (два года): высадки с вертолёта пожарников Константина Коханова с лодкой и с его попутчиком из Иркутска до бывшего посёлка Усть-Чайка, выше правого притока Большой Ерёмы Анандякита в 1972 году и достижения им на вёсельной лодке устья правого притока реки Алтыб в 1979 году.

1.

Предисловие

Из письма Елены Парфёновой Константину Коханову от 31 января 1974 года, члена «Комплексной самодеятельной экспедиции» (КСЭ), занимавшейся изучением «Проблемы «Тунгусского метеорита», с которой Константин Коханов познакомился в 1971 году, на «Заимке Леонида Кулика», в эпицентре предполагаемого взрыва в 1908 году Тунгусского метеорита, и до 1974 года, находившейся с ней в переписке:

«…Вот ты, Костя, меня удивляешь своим пристрастием к метеориту. Может быть я ошибаюсь, но создаётся впечатление, что это дело твоей жизни. Я же не могу так заниматься чем-то одним, и всё время раздираема разными увлечениями. И ещё, хотела бы я узнать твое мнение, вот на какую тему. Только в последние годы я поняла, что просто искать кусок метеорита (где бы ни было) – это, в общем-то, дилетантство. И если уж идти туда, то надо по-настоящему изучать всё, а для этого нужна подготовка. И сейчас я решила, что появлюсь в тех местах только, когда научусь что-то понимать во всех этих вопросах…».

Приводя этот отрывок письма, я хочу обратить внимание на то, что любое откладывание решения интересующей человека проблемы, связанной с определённым риском для его жизни или с большими материальными затратами, чтобы решить её самому, когда он к этому будет полностью готов, как правило, приводит к тому, что он просто начинает терять к этой проблеме интерес и тем более решать эту проблему лично.

Как написал в своих воспоминаниях один из руководителей КСЭ, академик Геннадий Плеханов, в Комплексных самодеятельных экспедициях, связанных с поисками следов вещества Тунгусского метеорита, приняли участие более 1000 человек, причём в основном, только по одному разу.

Большинство, кто ещё интересовался проблемой Тунгусского метеорита, дальше участия в различных конференциях с докладами по поводу новых гипотез происхождения Тунгусского метеорита и причин его взрыва, больше себя ничем другим не утруждали, а сменившее их поколение «молодых учёных» теперь продолжает искать место падения Тунгусского метеорита на космических снимках, на которых, как мы периодически узнаём из прессы, находят, всё, что очень хочется найти, – нашли даже «Ноев Ковчег» на Арарате, хотя до этого фотографировали это место, где он «действительно» находится, даже с самолётов.

В 1943 г. американские пилоты с самолёта-шпиона У-2 сделали снимок Арарата … На снимке Арарата, сделанном в 1999 году со спутника «Иканос-2», также виден странный объект. … Итак, Араратская аномалия – это первый Ноев ковчег на высоте 4275 метров, а по некоторым данным – на высоте 4725 метров.
Подробнее, с этой чушью о находке «Ноева ковчега», можно ознакомиться на сайте: https://www.epochtimes.ru/content/view/64627/34/).

Константин Коханов: «Дневник рекогносцировочной метеоритной экспедиции 1982 года»

О начале экспедиции Константина Коханова рассказывалось им в 1982 году не как обычно в дневнике, а в письмах к жене Кохановой Татьяне Фёдоровне Письма к жене отправлялись из населённых пунктов Иркутской области, где были почтовые отделения (из Красноярска, Усть-Кута. Подымакино и Киренска). Первые письма были написаны в поезде №10 «Москва-Красноярск» с прицепными вагонами до станции «Лена» в Усть-Куте:

Письмо от 21 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Вот уже сутки я нахожусь в пути. Вагон «экстра-класса: синенький, жёсткий и, если бы ещё он не был и плацкартным, то можно было бы ощутить полный сервис путешествия начала 50-х годов.

Поезд идёт с опозданием. Всё приготовленное тобой для поездки уже съел. Теперь одна надежда на вагон-ресторан.

Поезд (вернее вагон) будет стоять в Красноярске часов шесть. Дальше, после сформирования нового состава, поеду к «Лене». Вот кажется и все новости. Не скучай. Привет Вовке. Костя.

Письмо от 23 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Извини за неровный почерк, – это из-за поезда, – трясёт. Почти все красоты Урала проспал, но в отличии от многих, которые смотрели в другую сторону, когда проснулся, увидел столб на границе Европы с Азией.

После Урала пошло одно сплошное берёзовое однообразие западносибирской низменности: берёзы – пахота, пахота – берёзы и до горизонта ни одного холмика. В Новосибирске был ночью. По сравнению с Пермью, в Новосибирске было тепло. Так как вагон, в котором я еду, находится в хвосте состава, особого желания сбегать на вокзал не было.

Утром поезд приближался к Красноярску. Природа снова заиграла разнообразием, как и на Урале. Сначала за окном моросил дождь, потом проклюнулось солнце.

Поездка пока не осточертела, видимо сказывается длительный перерыв между моими путешествиями. Передай привет Вовке, Жуковым и Балашовым. Костя.

Для справки: два письма, отправленные из Красноярска были в одном конверте и пришли в Москву (по почтовому штемпелю) 27 мая 1982 года.

Письмо от 23-24 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Хотя поезд опаздывал в Красноярск прибыли вовремя. Наши прицепные вагоны отогнали в тупик, где и объявили, что поезд пойдёт дальше почти через семь часов. Поэтому я со своими двумя попутчиками пошёл осматривать достопримечательности города, в котором был десять лет назад.

Магазины, кроме некоторых продовольственных, были закрыты. Пришлось доехать до моста через Енисей, чтобы дальше продолжить пешую экскурсию. С моста мы увидели, что на острове, в части, где находится новый дворец спорта, расположились в линию, вдоль берега, несколько рыбаков.

Конечно было интересно узнать, какая рыба ещё водится в Енисее. Оказалось, что хотя и редко, но клюёт хариус. При нас поймали двух, грамм по двести.

От рыбаков мы отправились к стадиону, который расположен с противоположной стороны моста, на том же острове…

Следует отметить: Стоящий за входом на стадион мужчина, когда увидел нас, предложил нам посмотреть бесплатно проходящий там футбольный матч, так как на нём было мало болельщиков и поболеть за какую-нибудь команду. Всё-равно нам было делать нечего, и мы отправились смотреть футбольный матч.

… Минут двадцать смотрели матч между командами второй лиги «Автомобилист» (Красноярск) и «Торпедо» (Улан-Уде). Игра проходила вяло, возможно играли дублирующие составы, но выяснять было как-то неудобно, и мы покинули стадион.

После стадиона отправились в Краеведческий музей, благо он находился неподалёку. Это было третье культурное мероприятие, так как в самом начале, мы посетили выставку «Подснежник-82» (творчества детей), только из-за того, что она располагалась в церкви 18 века. Но великолепная архитектура снаружи, как-то не гармонировала с полным отсутствием внутреннего убранства церкви, которое, согласно пояснительной записки не сохранилось, не известно по чьей вине.

Детские картины, выполненная ими керамика, сделанные игрушки, гобелены, на фоне побелки, выглядели как-то отчуждённо и были словно задавлены сводами, отражающими свет люминесцентных ламп.

В Краеведческом музее, в отличии от выставки, мы пробыли незаметно для себя, часа полтора. В музее хорошо представлен животный мир Сибири: все виды рыб, пернатых, зверей, – многое в оригинальных диорамах, имитирующих уголки природы с их обитателями. Интересно представлены экспонаты быта народов Сибири. Остальное и современность, особого впечатления не производят.

После музея, приняли решение посетить пароход «Святой Николай», на котором Ленин отправился в ссылку, но к этому времени доступ на пароход был закрыт, и мы отправились обратно на вокзал. По пути пообедали в столовой и зашли кое-чего купить в магазине в дорогу.

На вокзале были где-то за полтора часа до отбытия поезда. Прошлись по вокзалу, потом обошли его вокруг и … (?!)… увидели, что поезд «Красноярск-Лена» с нашими вагонами, отходит от перрона. Около вагонов бегает милиция. Поезд резко останавливается, кто-то нажал стоп-кран.

Мы, не раздумывая бросаемся к вагону. Не помним, как оказываемся внутри. Поезд трогается снова и опять, кто-то дёргает стоп-кран и так в течении минут двадцати. До нашего появления поезд останавливали трижды. Оказывается, что с сегодняшнего дня вся страна перешла на летнее расписание движения поездов, но сопровождающие нас проводники даже об этом не подозревали.

Как выяснилось стоп-кран нажимали сезонные рабочие без своих сопровождающих. У сопровождающих были паспорта и самое главное деньги. Милиции всё-таки кое-как удалось восстановить порядок. Одного сезонного рабочего увели. Поезд отошёл от Красноярска без восьми пассажиров. Из нашего вагона отстали четыре пассажира. Правда, один из них, догнал наш поезд, где-то часа через три-четыре, на поезде «Москва-Тында». Один из сопровождающих догнал на самолёте уже в Братске и поезд и рабочих (к великой радости последних, выраженной словами одного из них: «Теперь живём!»…

Следует отметить: Догонять поезд пришлось не только мне с попутчиками бегом, пассажиру на поезде «Москва-Тында» и сопровождающему рабочих на самолете, но ещё солидного вида, пожилой семейной паре, с Украины. Когда проводники прицепных вагонов объявили пассажирам в Красноярске, что поезд на станцию «Лена» отправится только через на семь часов, и они могут погулять до этого времени по городу, главное, чтобы за час до отправления поезда, все были на вокзале, а те, кто придёт раньше, могут занять свои места в вагонах в тупике, куда их на это время поставят. У семейной пары в Красноярске жили их знакомые, и они тогда отправились к ним в гости.

Мужчина с апельсинами в авоське пробежал почти весь состав остановившегося на перроне поезда
«Москва-Тында», сбивчиво объясняя проводникам, что он отстал от своего поезда, но никто сажать его без билета в свой вагон не хотел, скорее всего потому, что у него не было денег. Всё-таки, одна проводница над ним сжалилась, когда он вместо денег протянул ей авоську с апельсинами и к тому же даже отказалась у него их забрать в Тайшете.

… За окном поезда цветут полевые тюльпаны, подснежники, почти везде черёмуха. От Красноярска поезд идёт со всеми остановками, стоит минут по двадцать-тридцать на каждом переезде.

Самая большая достопримечательность последнего этапа пути – Братская ГЭС. Поезд идёт по кромке плотины. С одной стороны, стометровая пропасть, с другой, почти вровень с поездом (так кажется) водохранилище, на котором ещё достаточно льда.

Поезд идёт медленно, так что многие успевают бросить монеты, хотя очень сомнительно, что они долетят до Ангары. Вот, кажется и все последние новости за два дня. До свидания. Привет Вовке, Жуковым и Балашовым. Костя.

Письмо от 25 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Около шести утра (час ночи по московскому времени) прибыл на станцию «Лена» (Усть-Кут). Двое ребят из числа приехавших сезонных рабочих, к счастью помогли поднести мои вещи к камере хранения.

Багажная касса открывалась в 8 часов утра и поэтому я отправился изучать ближайшие от речного порта «Осетрово» окрестности с целью обнаружения ближайших лодочных стоянок. Попутно изучал расположение магазинов, которые тоже начинали работать с 8 до 10 часов.

Первым делом выяснил, что в городе находится только ведомственная гостиница, в которой к тому же не было мест. Стоянки лодок оказались рассредоточенными по разным местам, большинство лодок, явно, в этом сезоне, не использовалось. Это немного удручает. Правда я ещё не досконально изучил берега.

В багажной кассе выяснилось, что мой груз пришёл только вчера. В багажном отделении проверил сохранность тары. Получать груз, пока не договорюсь конкретно об обкатке мотора, не буду.

В магазинах всюду балатонский салат, фаршированный перец, баклажанная икра. Есть яичный порошок. Больше ничего интересного нет. Так что во всём у меня на сегодняшний день, полная неопределённость. Но ничего, не унываю. До свидания, привет Вовке! Костя.

Письмо от 26 мая 1982 года

Здравствуй Таня! После того, как отправил тебе письмо пошёл снова изучать лодочные стоянки. В этот раз поехал в западный грузовой район, расположенный примерно в 8-10 км от станции «Лена».

В устье реки Куты обнаружил кооперативную лодочную стоянку. Зашёл к сторожу. Спросил, – может ли какой-либо владелец мотора «Ветерка-12» обкатать новый «Ветерок-8»?

Сидевший в домике пожилой мужчина, сказал, что «Ветерок-8» не «Вихрь» и обкатать его может каждый. Он обратился к сторожу, – «А ты можешь?». Тот утвердительно кивнул головой.

Тогда я спросил: «Можно ли поставить рядом с домиком палатку? Зачем палатку? – сказал сторож, – располагайся в доме.

Тогда я сказал, что сейчас привезу вещи. Сказать, – привезу в Усть-Куте, – ещё не значит, что привезёшь. Три часа я стоял с поднятой рукой, между двумя вокзалами, речным и железнодорожным, и ни одна машина не остановилась.

Камера хранения багажа уже была близка к закрытию. Около 19 часов я зашёл к заведующей, чтобы узнать, когда она прекращает фактически работу и с иронией поинтересовался:

У Вас в Усть-Куте либо все шофера запуганы, либо каждый имеет мешок денег? Но, если каждый имел бы мешок денег, – продолжал философствовать я, – то тогда зачем работать? Значит первое заключение вернее.

Она (заведующая), пожала плечами, но вечером я понял, что был действительно прав. Строгости с отметкой в путевых листах доведены до абсурда, когда дело касается такси. За «Волгой-универсалом» я бежал метров триста, пока, наконец, не настиг её в глубине одного из дворов. Пассажир вышел. Я был счастлив, что, наконец, отвезу груз, но шофёр сказал, что он работает по заказу и ничем мне помочь не может. Я готов был завыть от досады на местные порядки, так как время истекало.

В помещении багажного отделения я попросил двух ребят помочь мне перекантовать ящик с лодкой на три метра. – Пять рублей, – сказал мне один из них, спасибо, – сказал я, – как-нибудь тебе скажут тоже самое, когда сам окажешься в более затруднительном положении.

На улице я подошёл к одному из мужчин с такой же просьбой. Перетащил с ним все свои ящики наружу. Ему было достаточно одного моего «спасибо» и мне с трудом удалось всучить ему две бутылки чешского пива.

Через полчаса, я всё-таки «выловил» микроавтобус, водитель оказался своим человеком-земляком, оказавшимся в этих местах не по своей воле…

Следует отметить то, что слово «выловил», нужно понимать буквально и не путать со словом «поймал». Продолжая попытки остановить машины, чтобы перевезти свой груз на берег Лены, я обратил внимание на странный манёвр одного микроавтобуса рядом с привокзальной площадью, водитель которого, взглянув на меня с поднятой рукой, сделал разворот в сторону железнодорожного вокзала, подъехал к его входу, вышел наружу и скрылся за дверями зала ожидания.

Я сразу понял, что это был «намёк» водителя, что мне делать дальше, и поэтому сразу побежал к зданию вокзала и перед его входом встал рядом микроавтобусом, и стал ждать шофёра. Ждать шофёра пришлось недолго, а на то, чтобы договориться с ним, отвезти мой груз к реке, на это у меня времени ушло ещё меньше.

…Учитывая, свою первую просьбу о помощи, я сразу спросил у двоих ребят, оказавшихся поблизости, – за сколько они мне помогут погрузить ящики в машину?

– Ну, зачем так обижать нас, как будто все сибиряки говно! – Ничего нам не надо! – Человеку надо помочь, – это мы без просьбы видели, потому и подошли.

Машина (микроавтобус) оказалась маленькой и мои ящики с трудом оказались размещёнными в ней – провозились минут тридцать.

Опять прямо-таки с трудом с трудом удалось всучить пиво – вроде бы и взять бы не прочь, здесь такого не купишь, а из принципа, ну, никак!

Правда, всегда подворачивается какой-нибудь убедительный довод, а то и просто жест, что не взять, – это уже кажется, как обидеть.

Едем по Усть-Куту. Надо же такое, сегодня, первый день в городе, а уже показываю шофёру дорогу. Правда за этот день я пересёк Усть-Кут четыре раза, а некоторые участки вдоль реки, посетил около десятка раз.

Разгружаюсь на лодочной станции. Сторож сразу же берёт топор, разбивает упаковку мотора. Я рассчитываюсь с шофёром. Оба остаёмся взаимно довольны.

Через тридцать минут мой мотор стоял на лодке сторожа, и мы делали отчаянные попытки его запустить, и если бы, не оказавшийся здесь поблизости Дюбаров Александр Александрович, мой новый знакомый, мы бы его долго ещё запускали.

Наконец, мотор запущен и сам обкатывается, а мы продолжаем знакомство за импортным пивом с традиционной сибирской закуской – выпили бутылок двенадцать.

Утром (26 мая 1979 года), с восьми часов, с другим сторожем Валерием Борисовичем, начинаем сборку лодки. Провозились до двенадцати часов. В двенадцать часов пришёл Александр, и мы установили мотор на лодку.

2.

Дневник рекогносцировочной экспедиции Константина Коханова 1982 года. Из записи от 26 мая 1982 года: «Во время испытания мной с Александром Дюбаровым «Романтики-2» на ходу, когда он сначала управлял лодочным мотором, а я сидел в качестве пассажира, на берегу стала собираться любопытная публика.

Ещё во время сборки лодки человек пятьдесят интересовались, (сколько она весит, из чего сделана, какая её цена, и где я её купил, а также задавались ими десятки других вопросов, – куда поплыву, с кем, – и главный вопрос, – зачем? Лодка словно полетела по Лене.

Спустя некоторое время, новые любопытствующие граждане Усть-Кута, стали просить показать лодку на ходу снова. Предлагаю желающим попробовать самим. Два добровольца, которых я без конца фотографирую, снова перетаскивают лодку за боны и не без явного удовольствия, делают показательный заплыв. И нужно отметить, что они оба, сходятся в своих мнениях на том, что нужно ставить всё-таки «Ветерок-12», – мало ли что, пишут в инструкциях, не ходи на полном газу – вот и всё».

Остаётся съездить за бензином. В магазине «Лена» покупаю талоны на 100 литров бензина А72 и на 10 литров масла. Едем (плывём) на «Крыме» Саши по реке Лена к заправочной станции. Её некстати асфальтируют. Покупаем только машинное масло.

- Нечего ждать, – говорит Саша, – на моей даче, на противоположном берегу Лены, уже стоит бочка с разведённым маслом бензином. – Если хочешь, можем заправиться там.

Я, конечно, хочу. Снова плывём по Лене. Причаливаем, идём посёлком к даче. В бывшей баньке заправляем канистры смесью бензина с маслом. На тележке везём канистры к лодке, грузим и снова плывём по Лене обратно. Лена здесь шириной 500-600 метров, может даже больше. Разгружаемся.

Наступает самый ответственный момент, испытания моей лодки на ходу. Перетаскиваем лодку через боны. Саша управляет мотором, я сижу в качестве пассажира. На берегу собрались любопытные. За время сборки лодкой интересовалось человек пятьдесят, (интересовались), – сколько весит, из чего, какая цена, где купил и (ещё задавали) десятки других вопросов.

Все сходятся на том, что нужно ставить всё-таки «Ветерок-12». Мало ли что, пишут в инструкциях. Не ходи на полном газу – вот и всё.

Лодка летит по Лене. Меняю несколько раз положение в лодке. После сам начинаю управлять лодкой и сам причаливаю.

Спустя некоторое время, новые любопытствующие, стали просить показать лодку на ходу. Предлагаю желающим попробовать самим. Два добровольца, которых я без конца фотографирую, снова перетаскивают лодку за боны и не без явного удовольствия, делают показательный заплыв.

3.

4.

5.

Также, как и мы с Сашей, несколько раз меняют положение пассажира. Заключение одно и тоже, – слабоват мотор, – нужен «Ветерок-12». В следующий раз куплю «Ветерок-12», – говорю я, – вес тот же, цена тоже ненамного больше.

Обедаю у Саши. После обеда снова иду в магазин «Лена» и покупаю талоны на бензин ещё на 50 литров, на всякий случай (купленные раньше талоны на 100 литров бензина, я отдал Александру Дюбарову, за его разбавленный маслом бензин).

Завтра с утра пораньше в путь. Сегодня ещё раз попробую загрузить вещами лодку. Кончается, воистину трудовой день. До свидания, передай привет Вовке, Жуковым и Балашовым. Костя.
15 часов Москвы, 20 часов местного времени.

Письмо от 27 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Прошёл по Лене первые 50 км. Уже сломал (срезал) одну шпонку, почти у самого моста, первого через Лену, на трассе БАМа. Произвёл свой первый ремонт отнюдь не в идеальных условиях, но успешно.

Около села Подымакино, сделал неудачную попытку причалить к берегу в момент прохождения теплохода «Заря». Опять зацепил винтом мотора за грунт. Шпонка, как ни странно, цела.

Остаётся проблема стоянок, мелкого ремонта и другие, но уже по мелочам. Так, что унывать некогда.
До свидания, привет Вовке, Жуковым и Балашовым. Костя. 6 часов московского времени
Письмо отправлено из Подымакино 27 мая 1982 года, пришло в Москву по почтовому штемпелю 1 июня 1982 года.

Письмо от 29 мая 1982 года

Здравствуй Таня! В прошлом письме из Подымакино, я тебе уже писал о некоторых мелких неприятностях, связанных с моим робким входом в новый курс дел, связанный с управлением лодкой. Теперь дело немного выправляется. Правда срезал ещё две шпонки.

Вчера прошёл населённый пункт Улькан (160 км от Усть-Кута). С бензином плоховато. Думал заправлюсь в Марково, но там только продают талоны, что в данный момент не более, чем сувенир для местного жителя. Спасибо, что ещё ребята выручили из Ленской экспедиции – дали 20 литров…

Кстати, деньги (или талоны) брать за бензин ребята отказались и когда я им давал 20-литровую канистру, то честно говоря, подумал, что наверно просто им её подарил. Оказывается, плохо подумал о людях – разбавленный маслом бензин они мне принесли, а я, когда уговорил их взять у меня две бутылки чешского пива и посмотрел с какой жадностью они его выпили прямо на берегу, не удержался и дал им ещё по одной бутылки пива.

… Местные жители с интересом изучают «Романтику-2». Их удивляет, почему она такая устойчивая. Даже с некоторых (самоходных) барж видно, как к ней проявляют интерес капитаны и члены команд – с одной поочерёдно в бинокль смотрела вся команда. Конечно, наверно, интересно смотреть, как взлетает лодка на волнах, создаваемых винтом баржи. К сожалению, себя со стороны, я не могу увидеть.

До свидания. Передай привет Вовке, Жуковым и Балашовым. Костя.

Район Улькана. Письмо отправлено из Киренска 30 мая 1982 года, пришло в Москву по почтовому штемпелю 3 июня 1982 года.

Письмо от 29 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Первые неприятности произошли с мотором. К этому времени я использовал весь запас шпонок фабричного производства и приступил к их серийному производству из подручного материала (гвоздей, сварочных электродов и т.д.).

После того, как у меня срезало очередную шпонку у села Верхнелугское, я был не в состоянии сдвинуться с места – шпонки летели одна за одной. Спасибо местные ребята выручили, а то бы наверно до сегодня мотор запускал. Оказывается, я не всё правильно понял из инструкции по запуску мотора.

И ещё одна достопримечательность этих мест. От Усть-Кута до Киренска, на расстоянии 301 км, только одна заправочная станция, где можно купить бензин по талонам. Это посёлок Макарово в 85 км от Киренска.

В посёлок Макарово я попал в субботу, а по субботам и воскресеньям заправщица не работает. Выручил начальник нефтебазы, который отпустил мне бензин сам. Но трудности мои в тот день на этом не кончились. Мотор у местных заводился с первого раза – у меня с двадцатого.

В третий раз, когда он заглох в пути – пришлось заночевать, а то с моим темпераментом, можно было бы при запуске вылететь в Лену. Утром произвёл небольшой ремонт и 30.05.82 года. приплыл в Киренск в 5 часов московского времени. Костя.

Впервые в письме никаких никому приветов. Письмо по почтовому штемпелю пришло в Москву 3 июня 1982 года. Последнее письмо к жене было написано уже в деревне Ерёма 8 июня 1982 года.

[Дневник метеоритной экспедиции 1982 года Константин Коханов непосредственно начал с 27 мая 1982 года, когда ещё продолжал писать письма жене из Усть-Кута до Киренска, но более подробно и намного откровенней, чтобы от этих писем дома не сложилось впечатление, что у него, на самом деле, всё намного хуже и, возможно, ещё не скоро удача повернётся к нему лицом, и перестанет посылать его, ехидно усмехаясь, в свою голую задницу].

6.

Дневник первого этапа экспедиции по реке Лене от Усть-Кута до Чечуйска с 27 мая по 30 мая 1982 года:

27 мая 1982 года.

В пять часов утра по местному времени. простившись со сторожем лодочной станции Валерием Борисовичем (Майоровым), я отправился в путь…

Кстати: перед тем, как оттолкнуть лодку от «причала» лодочной стоянки, сторож всё-таки поинтересовался, – плавал ли я когда-нибудь на лодке с мотором? Я ответил честно, что ещё никогда. Сторож только покачал годовой и не сразу ответил, – ну ты даёшь!

…Предстоял трудный путь вдоль Усть-Кутского порта «Осетрово» Иду на полном газу. Учитывая советы местных жителей, обхожу все видимые буруны на поверхности воды. Город спит. Стоят на якорях огромные баржи, кое-где виднеются корпуса затопленных судов.

Около самого моста через Лену, в метрах 500 от него, наткнулся на какое-то препятствие. Шпонку срезало. Не сразу это до меня дошло. Первая неприятность. Что же, приходиться менять – первый раз в жизни. Оказывается, ничего сложного. Шпонка поставлена. Снова в путь. Мотор заводится (запускается) плохо. Сказывается моя полная некомпетентность в его обслуживании.

На мост через Лену въезжает медленно поезд, но (на пассажирском вагоне поезда), станцию назначения на Западном участке БАМа, различить не удаётся. Мост удаляется. Оборачиваюсь – поезд всё ещё не прошёл мост.

7.

Дневник рекогносцировочной экспедиции Константина Коханова 1982 года. Из письма жене от 27 мая 1982 года: «Здравствуй Таня! Прошёл по Лене первые 50 км. Уже (умудрился) срезать шпонку (крепления) винта (на лодочном моторе), (даже) у моста через Лену, на трассе БАМа». На снимке из Интернета (sever138.ru) на мосту тепловоз с двумя вагонами. Тогда, в 1982 году, тепловоз медленно волок за собой даже три вагона, и они были на мосту, пока Константин Коханов, оборачиваясь в лодке назад, мог видеть этот трёх вагонный состав, в котором была одна открытая железнодорожная платформа с одним, стоящим на ней, легковым автомобилем.

Встречная баржа. Мчусь наперерез создаваемым ей волнам. Сердце ёкает: выдержит ли лодка? «Романтика-2» задирает нос, мотор недовольно урчит и я, наконец, (облегчённо) вздыхаю, что всё обошлось благополучно.

Потом было много встречных и обгоняющих меня барж, и теплоходов типа «Заря», но это уже волновало меня меньше. «Романтика-2» оказалась более надёжной, чем я предполагал.

Показался первый населённый пункт «Подымакино». Первое причаливание с исправным мотором. Убавил газ с некоторым опозданием, не успел откинуть мотор с снова срезал шпонку. Втащил лодку на берег. Написал письмо домой и опустил в почтовый ящик. Посетил три отдела магазина с раздельными входами. В промтоварном магазине купил за 4 рубля перчатки. Покупка, вынужденная. В начале путешествия замёрзли ноги и особенно руки. Потом ничего, даже было жарко…

Кстати: в продовольственном магазине, к моему удивлению, на всю длину полки, были выставлены бутылки водки «Пшеничной» с винтовыми пробками, такие же, как были у меня, предназначенные для обмена на бензин, и я пожалел, что вместо них не взял (не купил) дополнительно ещё бутылок пять импортного «Чешского пастеризованного пива».

8.

…Сделал кратковременную остановку напротив населённого пункта «Казарки» (45 км от Осетрово). Здесь Лена делится островом на два рукава, по левому – плыли баржи, по правому – поплыл я. На правом берегу левого рукава Лены, который скорее всего пересыхает, я и позавтракал, вернее, пообедал. Съев импортный мясной завтрак.

В Подымакино (42 км от Осетрово), я поинтересовался у местных жителей о величине населённых пунктов вниз по Лене. Кроме Марково, все они небольшие. Через полтора часа пути зашёл в устье реки Таюра (правый приток Лены) и причалил, словно знал точно, почти рядом с магазином.

В магазине ничего интересного не оказалось. На берегу реки поговорил с местными жителями, посочувствовал их проблемам…

Кстати, когда я спросил у мужиков, – как жизнь? – один из них, сидевших на берегу, с наиболее хмурым видом, мрачно пошутил, – тебя, что к нам Брежнев послал? – а я, чтобы его не расстраивать, с серьёзным видом, утвердительно кивнул, полез в карман, достал из него конфету «Мишка косолапый», сунул ему в руку, и попросил не расстраиваться, что Генеральный секретарь ЦК КПСС ещё до сих пор не нашёл время посетить лично, их продовольственный магазин.

…Лодка, как и в Усть-Куте, даже там, вызвала интерес. Поинтересовался, – есть ли до Назарово на берегах зимовья и мне сказали, что в 20 км, на этом берегу Лены, есть изба бакенщиков. В ней, когда её увидел, я решил заночевать.

9.

Дневник рекогносцировочной экспедиции Константина Коханова 1982 года: «27 мая 1982 года переночевал в избе бакенщиков на берегу реки Лены в 20 км от села Таюра, где хомяк прогрыз рюкзак и своровал часть яичного порошка» (Фотография внутри зимовья бакенщиков сделана в 1984 году и одно можно сказать точно, что в ней, за это время, почти ничего не изменилось).

Изба просторная, приблизительно 3 х 4 метра, из бруса, с двухскатной крышей, с двумя окнами с видом на Лену. В избе три стула, три пружинных кровати. Стол, за которым вполне могут пообедать три человека. Печь была из бочки (от бензина). Верхняя её треть была на 2/3 срезана вдоль, к которой был приварен стальной лист, так что получилась настоящая плита, очень удобная для приготовления пищи. Если бы такие избы делали для себя охотники? Я уже не говорю о том, чтобы так оборудовали…

Кстати, после возвращения, когда я перечитывал этот дневник, подошла жена и прочитала этот текст на раскрытой странице и сказала, что уже где-то читала всё это, но там ещё было три миски. Тогда я просто закрыл дневник, было смешно, а сдуру оправдываться не хотелось.

… Затопил печь. Разморило. Ночь накануне не спал, всё готовился к путешествию. На лодке то и дело встряхивался ото сна, и снова проваливался в сон, что, конечно, было недостойно «капитана» в его первом рейсе по реке, где каждые 15 минут проходили, то одна, то две баржи, и поэтому нужно держать ухо востро.

В полудрёме вскипятил чай, не знаю, как хватило сил поджарить на туристической печке омлеты. Попил чай, половину омлетов съел, сел на кровать, на которой уже были постелены два спальных мешка-одеяла, не помню, как лёг, но когда (через какое-то время) проснулся, было темно, на реке горели бакены, а один ниже по течению даже мигал. Пошёл к реке. Вода упала, и лодка вся оказалась на берегу. Вернулся в избу. Снова лёг спать. Когда проснулся окончательно, было светло – 9 часов местного времени.

10.

11.

28 мая 1982 года.

Приготовил завтрак, вернее вскипятил воду, снова затопил печь, так как в избе было более чем прохладно. Снова пил какао с омлетами.

Ночью подвергся первому налёту разбойников из семейства грызунов. Сожрали (утащили) грамм 150 яичного порошка и утащили примерно столько же сушек. Яичный порошок был в двух полиэтиленовых пакетах, и всё равно черти почувствовали его сквозь их и прогрызли пакеты…

Кстати, я был сам виноват, потому что рюкзак с продуктами сразу не занёс в избу, а оставил его в сенях. И только, когда заметил идущую от рюкзака, с прогрызенной в нём дыркой, дорожку из яичного порошка по направлению к тайге, сразу занёс его в избу.

В избе валялась большая пустая ржавая железная банка, то ли от джема, то ли от томатной пасты, и я, чтобы, хомяк после лыка, снова не прогрыз мой рюкзак с продуктами, сунул его в эту банку прикрыв её сверху большим поленом, и только утром выпустил на свободу.

…Капитально умылся тёплой водой. Даже как-то полегчало. Великое дело использование сухого горючего в подобных путешествиях: никаких забот в приготовлении пищи, экономит массу времени, 15 минут и литр воды вскипел, при этом расход горючего всего три таблетки, а в сутки (на все цели) – 150 грамм.

Пока записывал свои впечатления в дневник, снова захотелось горяченького какао – что ж иду подогревать воду. Что-то я засиделся, уже час местного времени, а я всё не готов к продолжению путешествия.

Иногда нужно дать себе возможность расслабиться, даже иногда «поплакать» можно, никого рядом, что кривить душой пере собой и мчаться только к понятной тебе цели. Прикладываю к дневнику перечень населённых пунктов от Усть-Кута (порт Осетрово) до Киренска на расстоянии 301 километра с указанием до них расстояний в километрах непосредственно от Усть-Кута:

1. Якурим – - – - – - – - – - – -14;
2. Подымакино – - – - – - – 42;
3. Казарки – - – - – - – - – - 45;
4. Таюра – - – - – - – - – - – 75;
5. Назарово – - – - – - – - – 116;
6. Верхнемарково – - – - – 138;
7. Тира – - – - – - – - – - – - – 151;
8. Улькан – - – - – - – - – - – 160;
9. Красноярово – - – - – - – 178;
10. Потапово – - – - – - – - – 193;
11. Верхнелугская – - – - – - 212;
12. Балашово – - – - – - – - – 216;
13. Макарово – - – - – - – - – 218;
14. Скобельская – - – - – - – 223;
15. Пашня – - – - – - – - – - – - 228;
16. Криволугская – - – - – - – 240;
17. Лазарева – - – - – - – - – - 252;
18. Кудрино – - – - – - – - – - 274;
19. Кривошапкино – - – - – - 291.

12.

Дневник рекогносцировочной экспедиции Константина Коханова 1982 года. Из записей от 28 мая 1982 года: переночевал в избе бакенщиков, загрузил вещами «Романтику-2» и «продолжил путь в 11 часов московского времени (в 16 часов местного времени)»

Продолжил путь в 11 часов московского времени (в 16 часов местного времени), в 12 часов 15 минут прошёл Назарово (116 км от Осетрово). Встречные суда попадались редко. Ближе к Марково стали нагонять и мчаться навстречу теплоходы типа «Заря».

В Марково у местных жителей спросил, где можно заправиться бензином, – сказали, что на талоны можно на ГСМ в Заярново. С правой стороны реки показалась церквушка, очень оживляющая местный однообразный пейзаж. С левой стороны посередине яра выложена брёвнами надпись «Ленин».

13.

14.

В Заярново узнаю, что здесь заправиться нельзя. Спросил кое- кого из местных, которые оказались отнюдь не ими, и в большей степени некомпетентности, чем я. К счастью рядом пристала моторная лодка с ребятами из Ленской экспедиции. Разговорились. Оказывается, в магазине талоны продают, а сам бензин брать неоткуда, 93-ий и тот кончается. Делюсь с ними своими проблемами: Мне бы литров сорок бензина, а то до Киренска рискую не дойти?

Ребята сказали, что могут дать литров двадцать, благодарю и за это. За бензином нужно ехать снова в Марково 3 км, за плавкран. Выехал из Заярнова в 15 часов 18 минут. Приехал в 15 часов 42 минуты, следовательно, скорость против течения была около 7 км/час. Переливаю бензин. Предлагаю за него деньги или талоны. Ребята не берут, лишь говорят: У нас не принято брать деньги за бензин, если его дают, только даром.

Даром брать не хочется, не в таком я ещё критическом состоянии и поэтому прошу хотя бы взять в качестве подарка 4 бутылки чешского пива. Пиво ребята с радостью берут, благодарят, даже как-то неудобно становится – потому что рассыпаются в благодарностях, хотя, если кому и кого нужно благодарить, так это мне и только их.

15.

Дневник рекогносцировочной экспедиции Константина Коханова 1982 года: 28 мая 1982 года в Марково узнал, что заправиться бензином можно на ГСМ в Заярново, но там его не оказалось. Помогли ребята из Ленской экспедиции стоящей в Марково, но пришлось туда возвращаться и поэтому я трижды проплыл мимо церквушки, очень оживлявший вокруг однообразный пейзаж.

Еду (плыву) дальше. На одной из встречных барж в рубке суета, экипаж поочерёдно рассматривает меня в бинокль. Машу им в знак приветствия, рукой. В одном из створов реки я оказался по-соседству с двумя баржами и большим катером. Одна баржа шла встречным курсом. Были волны такой величины, что лодка подпрыгивала на 0,5 метра.

Прошёл (проплыл) населённые пункты Тира (115 км от Осетрова) и Улькан (160 км от Осетрово). За Ульканом стал искать место для ночёвки, какую-нибудь избу. К этому времени стемнело, на бакенах и знаках зажглись огни, а мотор внезапно заглох. Завожу (запускаю). Запуск нормальный, даю ход и не сдвинулся с места. Объективно оценил вслух возникшую ситуацию, где единственным цензурном словом, было слово, – …приехал…! А всё потому, что опять срезало шпонку.

Пристаю к берегу. Выбирать теперь место для ночёвки не приходится и ночевать придётся здесь. В метрах двадцати от стоянки лодки нахожу две шестиметровые доски шириной 30 см и толщиной 4 см. Отволок каждую на место стоянки и затем притаскиваю ещё одну доску длиной 1 метр с тем же поперечным сечением. Когда настил для ночёвки был готов, приготовил ужин: банка тушёнки и какао с сушками – калорийно и питательно.

В полной темноте, если бы не было в качестве ночника месяца, ложусь спать прямо на изготовленный настил, завернувшись в спальный мешок-одеяло. Проснулся от того, что затекла рука и замёрзла правая нога. Открываю глаза, уже светало, тихо, но вдруг неожиданно раздался лай сразу трёх собак. Лаяли они поочерёдно, и так же поочерёдно им вторило эхо. Музыкальный концерт собачьего хора продолжался минут 15-ть, хотя может и больше, но я под собачий лай задремал и окончательно проснулся, когда всё вокруг было покрыто тонким слоем инея.

Особенно чувствительными к холоду оказались ноги, и поэтому, поставив кипятиться воду, я сделал несколько пробежек по берегу, потом выпил чашку какао и снова продолжил пробежки и только, когда почувствовал некоторую бодрость духа, приступил к замене шпонки.

Теперь пришлось ставить уже самодельную шпонку, занятие, как я уже говорил, не очень трудоёмкое, стоит только раз попробовать, и никаких проблем.

После замены шпонки, затянул потуже пору болтов на секции правого борта лодки, где просачивалась при крене лодки, иногда вода. Вытер на дне лодки воду – пока её в лодке собирается немного, и приступил к подготовке лодки к дальнейшему путешествию.

29 мая 1982 года.

Встал, как было сказано выше в этот раз по московскому времени рано, хотя по местному времени в 12 часов 30 минут. В этот день меня поджидало много неприятностей, но вначале всё шло хорошо, и я размечтался в идиллии приятного бездействия.

«Пролетали» (не обращал на них внимания) населённые пункты. По времени я предугадывал их появление, но потом началось что-то странное, по всем моим данным должно было появиться село Верхнелугское, а его не было.

Когда же, наконец появилось село, я решил сделать остановку, чтобы выяснить своё местоположение и опять не всё учёл при остановке лодки, но, как мне показалось, шпонку не срезал.

Вышел на берег и пошёл в село. В магазине у продавца выяснил название населённого пункта – оказалось это «Верхнелуцк». В магазине купил две банки «Снетка в томате» и одну банку съел на берегу.

Запустил мотор, включил «Ход» и срезал шпонку. Пристал к берегу, заменил шпонку, опять запустил мотор, но с тем же результатом. После третьей замены шпонки на берегу показался мотоцикл с двумя ребятами, которые начали мне махать руками и кричать: «Приставай к берегу, давай поможем!»

Пристал к берегу, объяснил ситуацию. Ребята говорят, что когда ехали в село, видели, как я запускал мотор, а когда поехали обратно увидели ту же картину. Причалил к берегу. На берегу нарезал ещё несколько шпонок и заменил уже срезанную на винте.

Может кто-нибудь из Вас попробует прокатиться? – обратился я к ребятам. Один из них сел в лодку,
дёрнул пусковой шнур, перевёл мотор на малые обороты, включил «Ход» и поехал (то есть поплыл) к моему великому (большому) удивлению.

Как мне потом объяснили ребята, я включал «Ход» на больших оборотах и поэтому срезал шпонку.
Правда, как удалось этому парню запустить мотор с первого раза, я и в этот раз, «вразуметь» не смог, хотя мне они несколько раз объясняли, как это сделать.

За эти первые дни своего путешествия, я перестал стесняться своего глупого вида, при освоении азов эксплуатации лодочного мотора, через интерпретацию (посредничество) опыта местных жителей.

Как мог поблагодарил ребят за консультацию и очень удивил их, когда подарил им на память бутылку румынского токайского вина. Ребята попробовали отказаться от подарка, но я настоял, чтобы они взяли вино, сказав при этом, что век живи – век учись!

Ребята уехали на своём мотоцикле, а я где-то с десятого раза запустил мотор и благополучно прибыл (приплыл) в Макарово, где находилась единственная заправочная станция, где можно было приобрести бензин за талоны рыночного фонда.

К этому времени у меня пустыми оказались четыре 10-литровые канистры, вытащил их из лодки и пошёл на заправочную станцию, но к моему горю, в субботу и воскресенье, она не работала, а сегодня, как будто мне назло, была суббота.

Местные жители мне посочувствовали, но бензина ни у кого не было. И если бы не начальник заправочной станции (ГСМ), товарищ Кувайшин Юрий Георгиевич, который отпустил мне бензин лично, видно пришлось бы плыть без заправки до Киренска. Узнав о моих планах, плыть без заправки до Киренска, товарищ Кувайшин сказал, что я сделал бы глупость, потому что даже в Киренске нет заправочной станции.

Узнав о моём маршруте, он сказал, если будут какие-то трудности с бензином в Подволошино, то я могу обратиться от его имени к начальнику нефтебазы тов. Сергею Пенигину, и он, можно надеяться, в просьбе обеспечить меня бензином, вряд ли тогда мне откажет.

После заправки в Макарово, я наверно раз двадцать вспотел. Представляю, как я выглядел, бесконечно пробуя запустить мотор, он постоянно глох или не подавал признаков жизни. Мимо меня проплыли, словно зовя за собой в голубую даль, пассажирский (туристический) теплоход «Иркутск» и танкер «Москва» …

Кстати с теплохода «Иркутск», с его палуб, на меня снисходительно смотрели сверху «туристы» и члены команды и это особенно злило меня, потому что мои героические усилия запустить мотор, для любителей комфортабельных путешествий, выглядели не столько глупо, сколько смешно.

…На моё счастье, опять ко мне на помощь пришёл местный житель, и опять мотор им был запущен с первого раза. Вот, что значит опыт. И хотя мне снова популярно объяснили, как запускать мотор, и я внимательно слушаю, и согласно «полученной инструкции», пробую запускать мотор сам, но мотор всё равно на малых оборотах продолжает глохнуть.

И вот, где-то с пятого раза, я всё-таки успел вовремя повернуть ручку увеличения оборотов и поехал (поплыл), правда, когда уже темнело, хотя и при свете Месяца (меньше четверти Луны), но километров через десять мотор снова глохнет, как назло посередине реки, и пришлось срочно грести на вёслах к берегу, так как сзади меня догонял танкер, который мог раздавить меня, как слон муху.

На берегу, очень неприютном, как-то мне не хотелось оставаться ночевать, отталкиваю лодку от берега, отгребаю подальше от кустов, и, к моему удивлению, запускаю мотор, чуть ли не с третьего раза. Это уже успех, но к этому времени, можно сказать, что уже стемнело окончательно…

Кстати, тогда же, сразу, не обошлось без неприятных курьёзов. Впереди, как мне показалось в темноте, по горящим фонарям, что у берегов Лены, слева и справа, стоят на якорях две баржи, и я решил проплыть между ними. Хорошо ещё, что скорость лодки была небольшой, и я заметил, что со стороны берега был «перекинут» (проложен на понтонах» временный мостик, но не между баржами, а от левого берега до работающей драги, углубляющей русло реки. И на этом «мостике», почти посередине перегорел красный фонарь, запрещающий плыть по этой стороне реки, баржам и теплоходам. Так что я успел развернуть лодку в сторону правого берега и проплыть дальше по реке вблизи от этой драги.

…После того, как я проплыл мимо драги сильно похолодало и начали понемногу замерзать ноги в резиновых сапогах. Прохожу село Криволугское и вижу перед собой уходящее вдаль прямое русло реки и над ним звёздное небо, и вот, именно там, опять посередине реки, глохнет мотор, ничего не остаётся, как грести к правому берегу. Берег обрывистый и я еле нахожу площадку, где можно выйти на берег и тем более различить, где река впереди делает поворот. Неожиданно, недалеко где-то ниже по течению реки я услышал шум мотора. Наверно моторная лодка, – подумал я, но к моему удивлению, почти прямо передо мной, показывается нос танкера (самоходной баржи), который проплывает в двадцати метрах от моего берега. Отталкиваю лодку от берега, чуть спускаю её с помощью причального фала, по течению реки, чтобы подставить под волны от винта баржи, вместо бортов, её корму.

Танкер проходит мимо, и я уже отчётливо вижу, где река, почти под прямым углом, делает поворот, и становится понятным, что увиденное мной впереди прямое русло реки, на самом деле, представляло собой мираж или отражение реки от её крутого, почти отвесного, левого берега.

Становится ясно, что здесь не переночуешь и нужно перебираться на левый берег, и я на вёслах переплываю реку. Ширина Лены в этом месте 300-400 метров. Причаливаю за деревней на песчаной косе, вытаскиваю лодку подальше на берег, чтобы её не смыло в реку волнами от проходящих мимо деревни самоходных барж.

Опять не учёл того, что вода падает и утром будут неприятности, связанные с разгрузкой лодки, но оттого что стало очень холодно, об этом стараюсь не думать, и начинаю собирать на берегу доски, поленья, брёвна, затем сразу развожу костёр и греюсь.

Затем ставлю кипятится воду в кипятильнике (в туристическом примусе на сухом горючем), завариваю в нём чай, выпиваю кружку чая, и сразу начинаю чувствовать, что не только окончательно согрелся, но и как на моей душе, после всех неприятностей в течении дня, наконец, хотя бы немного, полегчало.

Снимаю сапоги для просушки, надеваю туристические ботинки и снова иду за дровами. По реке, расцвеченные, как ёлки, плывут баржи, ощупывая прожекторами берега реки. Вдруг из-за поворота реки, «в зону миража», выскочила моторная лодка и с грохотом врезалась в берег, где-то ниже по течению, но не так далеко от меня, но явно не в песчаную косу, а в прибрежные камни.

Приношу дрова, бросаю в огонь и только приготовился снова погреться, как услышал хриплый голос и различил сквозь дым костра, фигуру сказочного лешего, в оборванной синтетической шубе, заспанного, а может и с глубокого похмелья. Выслушал его торопливый, сбивчивый с повторами рассказ:

- Плыли мы с тестем за картошкой к брату в Макарово, а брата там не оказалось, но хуже ещё то, что как мы выяснили – картошку он продал. Плывём обратно, темно, холодно, а тут ещё баржи, ну ни туда, ни сюда. Решили пристать, ну и врезались в берег, наверно тесть заснул, потому что даже вылетев на берег, он так до сих пор не проснулся.

Он ещё, что-то объясняет мне, но я плохо вникаю в смысл его слов, потому что на душе снова начали скрести кошки. Периодически ходил за дровами, досками и щепками, чтобы от костра как можно дальше распространялось тепло.

Чуть забрезжил рассвет и «лешего», как ветром сдуло, я решил плыть дальше. Вот тут меня и поджидали не предвиденные неприятности. Лодку оказалось нельзя было сдвинуть с места, так как находившейся в ней груз, весом около 230 кг, глубоко вмял её в прибрежный мокрый песок.

Показалась баржа и я подумал, что может быть мне помогут идущие от неё волны, столкнуть лодку в реку, но они только били по корме, и я только напрасно тужился, хотя на метр, сдвинуть её с места.

Оставалось только философствовать, вытаскивая из себя наружу, непризнанного в СССР поэта:

«С русскими словами, что от сердца,
передающих русский колорит,
Разгружаю лодку, проклиная,
место то, на чём она стоит…».

Вытаскивать пришлось весь груз, и только после этого столкнуть лодку в реку. Снова загружаю её, отталкиваюсь от берега. пробую запустить мотор. После каждого «чиха», снова подкачиваю бензин в карбюратор. Теперь мотор хотя бы подаёт признаки жизни. Меняю положение ручки газа, орудую заслонкой, и нахожу, как кажется мне, общий язык с мотором.

Оказывается, нужно было, после каждого безуспешного запуска:

1. Подкачать бензин;
2. Ручку газа ставить в положение «большого газа»;
3. Заслонку полностью закрывать и только после этого, производить повторный запуск мотора.

Кстати, нельзя не отметить, что место где я столкнулся с миражом, было хорошо «освоено» самоходными баржами, которые неоднократно, возможно с завидным постоянством, на повороте реки, втыкались своим носом в крутой левый берег Лены, оставляя на нём глубокие вмятины, происхождение которых, могло бы поставить в тупик, любых в то время, уфологов и экстрасенсов.

30 мая 1982 года.

Вышел (отплыл) в 5 часов местного времени, запустил мотор, лодка вышла на глиссирование, и я помчался по Лене. Когда мотор пробовал «урчать», уменьшал газ. Лена становилась всё шире и шире. На берегах реки было много рыбаков, стояли палатки, дымили костры. Безостановочно дошёл до Киренска. Хотел и его пройти (проплыть) мимо, но в порту сновали взад-вперёд катера и баржи, поэтому пришлось пристать к берегу. Пристал рядом с баржей, служащей причалом.

16.

Рекогносцировочная экспедиция Константина Коханова 1982 года. Запись в дневнике от 30 мая 1982 года: «Безостановочно доплыл до Киренска. Хотел и его проплыть мимо, но в порту сновали взад-вперёд катера и баржи, поэтому пришлось пристать к берегу. Пристал рядом с баржей, служащей причалом для речного буксира В Киренске лодка «Романтика-2» тоже вызвала интерес. Матрос с буксира даже просил продать лодку, объяснив мне для чего: вот нам бы такую лодку, она так раз бы уместилась у нас на корме, – и обещал отвезти меня в Чечуйск на буксире, но не мог понять, что я буду делать в Чечуйске без своей лодки».

В Киренске тоже заинтересовались лодкой «Романтика-2». Товарищ с катера, приставшего к барже, сказал, – вот нам бы такую лодку, она так раз бы уместилась у нас на корме.

В Киренске опустил в почтовый ящик два письма домой. С большими предосторожностями вышел из Киренского порта, так как я остановился между двумя причалами, а течение было быстрое и с моими способностями можно было и не успеть запустить мотор так, чтобы не оказаться в непосредственной близости с какой-нибудь баржей или с большим портовом катером. Поэтому я закинул верёвку на причальный штырь баржи, так чтобы её можно было легко сбросить после запуска мотора.

Запускаю мотор, скидываю со штыря свою причальную верёвку, включаю «Ход» и выхожу из зоны порта. До Чечуйска от Киренска 66 км. Расстояния в километрах до расположенных перед ним населённых пунктов:

1. Никольское – - – - – - – 6 км;
2. Бубновка – - – - – - – - – 9 км;
3. Змеиново – - – - – - – - – 16 км;
4. Алексеевск – - – - – - – - 27 км;
5. Салтыково – - – - – - – - 41 км;
6. Алымовка – - – - – - – - 47 км;
7. Никулино – - – - – - – - – 52 км;
8. Банщиково – - – - – - – - 58 км;
9. Чечуйск – - – - – - – - – - 66 км.

В устье реки Киренги мотор глохнет. Запускаю мотор снова, выхожу из устья Киренги, но мотор снова внушает подозрение, опять произвольно падают обороты. Наконец причина выясняется. Оказывается, от вибрации кожуха закрывается заслонка карбюратора. Снимаю кожух и плыву дальше. Течение быстрое. После Киренска берега Лены настолько живописны (по сравнению с теми однообразными, с плавными линиями, которые были до него), что я непрерывно их фотографирую, но плёнка в фотоаппарате не бесконечна и быстро кончилась. Перезаряжать фотоаппарат не хочется, хотя красот столько, что только снимать и снимать.

В районе Алымовки увидел сидящий на мели теплоход «Иркутск», с которой его стаскивали поочерёдно три буксира, с помощью прицепленных нему тросов. Буксиры сдёргивали теплоход с разных сторон, но пока я проплывал мимо него, он только от резких толчков буксиров сильно вздрагивал, и я не мог даже представить, как себя в нём тогда чувствовали себя туристы, которые смотрели на меня сверху, «снисходительно и с усмешкой», когда сами проплывали мимо меня в Макарово.

Чтобы самому там не сесть на мель, пробую найти проход (разглядеть на берегу указатель фарватера) и наконец нахожу его рядом с живописной деревянной церквушкой, проходя мимо которой, вдоль берега, только очень сожалею, что поленился перезарядить фотоаппарат. Но красота берегов притупила мою бдительность и в одном месте я всё-таки наскочил на мель и срезал шпонку.

Произвёл замену шпонки и где-то в три часа местного времени прибыл (приплыл) в Чечуйск, проделав (проплыв)в этот день приблизительно 127 км. Средняя скорость включая остановку на замену шпонки и остановку в Киренске была 12,7 км/час, а без учёта остановок 14,1 км/час.

17.

Дневник рекогносцировочной метеоритной экспедиции Константина Коханова 1982 года. 29 мая 1982 года: «…в Макарово, я не раз вспотел, пробуя запустить мотор, который глох почти сразу после пуска. За время пусков мотора мимо меня проплыли: туристический колёсный пароход «Иркутск» и танкер «Москва,», причём с палуб «Иркутска» на меня снисходительно смотрели сверху «туристы» и члены команды. Особенно меня тогда злило то, что мои героические усилия запустить мотор, для любителей комфортабельных путешествий на пароходе, выглядели не столько глупо, сколько смешно. 30 мая 1982 года: «Проплывая район Алымовки, я увидел сидящий на мели теплоход «Иркутск», с которой его стаскивали, поочерёдно, с разных сторон, три буксира, с помощью прицепленных к нему тросов. От резких рывков тросов, «Иркутск» сильно вздрагивал, и я не мог даже представить, как себя в нём тогда чувствовали себя туристы, которые смотрели на меня сверху, «снисходительно и с усмешкой», когда сами проплывали мимо меня в Макарово.

В Чечуйске пробую у местных жителей выяснить, как добраться до Подволошино и как часто туда ходят машины? – сказали, что машины ходят туда часто. Расстояние от Чечуйска до Подволошино фактически 35 км. Расстояние от Подволошино вниз по Нижней Тунгуски до деревни Ерёма приблизительно 400 км. Выяснил заодно также расстояния и до других населённых пунктах на этом участке реки:

1. Соснино – - – - – - – ~ 104 км;
2. Гаженка – - – - – - – ~ 170 км;
3. Непа – - – - – - – - – - – 190 км;
4. Преображенка – - – - 320 км;
5. Ерёма – - – - – - – - – ~ 400 км.

Вожусь с лодкой, разгружаю и мою. Подошёл один местный житель, разговорились. Снова интересуюсь уже у него, – можно ли договориться с шофёрами перевести лодку от берега Лена в Чечуйске, на берег Нижней Тунгуски в Подволошино? Во время моего разговора с ним, подошли местные ребята. Мой собеседник сразу же мне представил одного из них, – а вот кстати, и шофёр!

Я сразу же обращаюсь к этому товарищу с просьбой перевезти меня на Нижнюю Тунгуску, и сразу же получаю неутешительный ответ, – понимаете моя машина в ремонте, но я могу поговорить с другими шофёрами, думаю, что они не откажут.

Чтобы заинтересовать шофёров отвезти меня на Нижнюю Тунгуску, прошу этого товарища, передать им, как я с ними постараюсь рассчитаться за эту поездку:

- Я с ними рассчитаюсь, как они захотят, – либо талонами на бензин, либо деньгами, либо вином и водкой. Не мне же ставить условия?

Местные ребята уходят, но шофёр, с которым я разговаривал, вскоре возвращается и просит меня продать ему одну бутылку водки, но продавать водку я не хочу, и говорю ему, что готов отдать ему бутылку водки даром:

- Нет, продавать водку я не буду, а вот отдать просто так бутылку водки могу. – Но ведь я вам ничем даже не помог, – отвечает мне шофёр. – А вот завтра, когда поговорите с шоферами, с любым результатом, то считайте, что оказали мне самую большую услугу, – объясняю ему я, чтобы, хотя бы как-то разрядить эту неловкую, для нас обоих, ситуацию.

31 мая 1982 года

Ночую в палатке, просыпаюсь в 6 часов местного времени, до семи валяюсь в полудрёме и, наконец, заставляю себя встать. Собираю вещи, упаковываю их так, чтобы было удобно транспортировать на машине. К 8-ми часам мне нужно быть у ворот Чечуйской базы, где я условился встретиться с шофёром. Иду туда, через полчаса появляется шофёр, – здравствуйте, – говорит он мне, – сейчас я поговорю с ребятами. Через некоторое время он возвращается и говорит, что ребята согласны. – Повезут Вас на двух машинах, – в одной лодку и груз, а в другой – вас. – Счастливого пути!

Стою у ворот базы, жду появления машин. Наконец одна из них выезжает, останавливается, из неё выходит шофёр и подходит ко мне и сразу говорит: Везти Вас? – Да, меня! – Сейчас выедет вторая машина и поедим. («Сейчас» – понятие, по местным меркам, по времени, всегда произвольная величина). Через минут тридцать выезжает вторая машина. Едим к моей лодке. Загружаемся. Мотор прикручиваем к борту машины, как к транцу лодки. Около 11 часов местного времени поехали в Подволошино. Дорога безобразная, расстояние от Чечуйска до Подволошино фактически 35 км…

Следует отметить, что не всё написанное в дневнике экспедиции 1982 года, точно совпадало с тем, что происходило на самом деле, некоторые детали, которые могли бы скомпрометировать тех, кто мне тогда помогал, либо не указаны совсем, либо изменены так, как будто не имели к ним никакого отношения. Например, о дороге от Чечуйска в Подволошино, в дневнике написано только то, что «дорога безобразная», но написав так, я, по сути этим, не сказал о ней ничего. Кстати о шофёрах и машинах:

В качестве оплаты за перевозку меня с лодкой на Нижнюю Тунгуску я предложил шофёрам две бутылки водки, две бутылки вина и 25 рублей. От денег шофера отказались, объяснив мне, что у них деньги свои есть, а за водку с вином, сказали, – спасибо.

Поэтому он попросил у меня в качестве аванса одну бутылку водки. Честно говоря, я испугался, не потому, что мне жалко было водки, а оттого, что, если и дальше будет такая же дорога, то доехать до Нижней Тунгуски у меня после того, как шофера её выпьют, шансов станет намного меньше. Поэтому я предложил шоферам дать дополнительно ещё одну бутылку водки и выпить хоть все три бутылки сразу, но только в Подволошино.

18.

Да не бойся ты за нас, сказал один из водителей, что нам будет с одной бутылки водки и мне пришлось достать и отдать им бутылку водки и про себя помолиться Богу, чтобы всё в пути у нас после, обошлось без каких-либо приключений.

С удивлением на этот процесс употребления им водки, смотрю не только я, но и первый водитель. А второй водитель в это время протягивает кружку первому водителю и говорит, не скрывая своего восхищения, – надо же, ещё выпускают такую…, – и первый водитель тоже делает небольшой глоток, и словно продолжая фразу второго водителя, неожиданно для меня говорит, – нет здесь мы эту водку пить не станем, – и что я никогда в жизни не мог даже себе представить, переливает оставшуюся в кружке водку, обратно в бутылку, и завинчивает, на её горлышке, пробку.

…Сразу же поехали дальше. Через полтора часа приехали в Подволошино. Быстро разгружаемся, чтобы у шоферов не было неприятностей со своим начальством. «расплачиваюсь» с ними. И начинаю сортировать привезённый груз. Затем с одним из шоферов, из стоящих поблизости машин, спускаю свою лодку в реку, ставлю на неё подвесной мотор и произвожу её загрузку…

Дальше в дневнике не соответствующая действительности запись, на случай, если со мной что-то трагическое случится и мой дневник попадёт в руки правоохранительных органов:

…Бензин приобретаю у одного из местных жителей – нужно было всего 30 литров, так что обращаться к начальнику нефтебазы, теперь было нечего. В Подволошино пришлось подарить одну бутылку Кубанской водки, чтобы приобрести 5 бутылок водки Киренского разлива. Со всеми проволочками, это мероприятие заняло у меня несколько часов…

Что-либо понять из этой записи и последующих за ней записей, кому-либо из посторонних, будет невозможно, а дальнейшие подробности его запутают окончательно:

…За это время успел завести новые знакомства, даже кое с кем обменялся адресами и получил рекомендательные письма в Преображенку к нач. партии НГЭ Безделеву Марку Афанасьевичу и управляющему села Ерёма, с просьбой заправить меня бензином от Владимира Ивановича Иванова и его товарища Дручука Ю. Е.

Моё длительное пребывание в Подволошино заинтересовало милиционера, и он проявил бдительность, но я ответил на все его вопросы, а потом ему задал свои, и оказалось, что он инспектор ГАИ, а обязанности участкового инспектора, видимо, выполнял по собственной инициативе. Но ничего, мы благополучно расстались, правда напоследок, он поинтересовался моей фамилией, хотя она ему ничего не говорила, его же фамилией, я интересоваться не стал…

Почему я уделил столько времени какому-то милиционеру и каким образом я получил рекомендательные письма от Иванова и Дручука, которые действительно оказались приложенными к дневнику и в тоже время не сказал ни слова о местном жителе, который «просто» продал мне бензин, там, где «деньги у всех есть и мало кого в малом количестве интересуют», и не получил от меня никакой «вещественной» благодарности?

Скорее всего, только потому, что, когда я буду редактировать дневник, может спустя много лет, как и получилось на самом деле, то я на это, разумеется сразу обращу внимание, и без труда вспомню всё, что тогда происходило на самом деле:

[Начальник заправочной станции (ГСМ) в Макарово, товарищ Кувайшин Юрий Георгиевич, когда продал мне бензин и поинтересовался дальнейшим маршрутом, посоветовал, если возникнут трудности с приобретением бензина в Подволошино, обратиться от его имени там к начальнику нефтебазы Сергею Пенигину, который в просьбе (от его имени) мне откажет. Поэтому в Подволошино, когда я рядом с причалами для самоходных барж, загрузил свою лодку на Нижней Тунгуске, то сразу поплыл на нефтебазу, встретился там с Сергеем Пенигиным и сославшись на Юрия Кувайшина из Макарова, «заправился» у него бензином.

Слово «заправился» я выделил кавычками, потому что Сергей Пенигин наливал в мои три 10-литровые канистры бензин над корытообразным поддоном из резервуара с горючим с помощью толстого шланга, которым наполняются ёмкости на простых и самоходных баржах. Поэтому руки по локоть у меня были в бензине, а снизить его напор из шланга, видимо, было нельзя.

После того, как мои канистры были заправлены бензином Сергей Пенигин решил посмотреть поближе на мою «Романтику-2», а потом даже пошутил, что готов налить мне бензин прямо в лодку, по самые борта, потому, что заправок дальше до Ербогачёна уже не будет, а в этом случае бензина мне хватит наверняка на всё моё путешествие.

Одно неудобство, - в свою очередь пошутил я, - сидеть придётся по пояс в бензине и во время запуска мотора, есть вероятность, что бензин взорвётся, и я вместе с лодкой, тогда завершу своё путешествие, полётом над Нижней Тунгуской.

Брать у меня деньги за бензин Сергей Пенигин категорически отказался, водки «Кубанской» у меня оставалось всего две бутылки, практически «стратегический резерв», поэтому я предложил ему взять у меня хотя бы две большие конфеты «Сластёна» для ребёнка.

Вероятно, на нефтебазе я и познакомился с товарищами Ивановым и Дручуком, которые собственноручно написали записки своим знакомым в Преображенке и в Ерёме, с просьбой по заправке меня бензином.

Водки в продаже, как я выяснил тогда в магазинах в Подволошино не было, но зато она была на продовольственной базе. Поэтому я попробовал «достать» её там и с нефтебазы поплыл в её сторону. Со стороны берега продовольственная база была огорожена, но я проплыл мимо ограды и причалил уже на её территории.

У первого же встреченного мной работника продовольственной базы, я спросил, где мне можно найти её директора. К директору продовольственной базы я пошёл с бутылкой московской «Кубанской водки» экспортного исполнения. Объяснил ему сложившуюся у меня в этих местах ситуацию, где за деньги, практически никто бензин тебе не продаст, могут просто дать, но не в том количестве, которое тебе нужно, а водка и вино у меня закончились. Поэтому попросил его продать мне 5 бутылок водки, а в качестве «презента» за это, взять у меня последнюю бутылку московской водки, которая не идёт ни в какое сравнение с водкой киренского разлива.

Директор мне объяснил, что продуктами и спиртными напитками у него распоряжаются заведующие соответствующих пакгаузов, так что мне нужно обратиться к одной из тех, кто у него заведует спиртным и уже ей предложить в подарок свою бутылку водки. При этом, – особо подчеркнул он, - можете сослаться на меня и сказать ей, что я не возражаю, чтобы она вам «отпустила» водку.

Пошёл к пакгаузу, который показал мне директор базы, зашёл внутрь и постучался в дверь заведующей этим заведением. Так как на мой стук никакой реакции не последовало, я заглянул внутрь и, увидев рядом с заведующей пакгаузом милиционера, сказал ей, что меня к ней послал директор базы.

- Подождите немного, - сказала заведующая пакгаузом, - и кивнула головой в сторону милиционера, поэтому я вышел в коридор, а потом стал ждать снаружи пакгауза, когда от него выйдет милиционер.

Минут через пять милиционер вышел, и я пошёл к заведующей пакгаузом, но она услышав, что я пришёл купить у неё водку, опять попросила меня подождать, потому что сейчас ей нужно срочно уладить некоторые неотложные дела.

Как только я вышел из пакгауза, в него сразу же вошёл милиционер и я понял, что какие-то неотложные дела, у заведующей пакгаузом, связаны именно с ним.

Минут через десять милиционер вышел, но как я понял, уходить он всё-таки никуда не собирался, хотя меня удивило ещё больше то, что заведующая пакгаузом опять меня попросила подождать.

Я вышел из пакгауза, а милиционер снова в него вошёл, но минут через пять вышел из него и теперь стал смотреть на меня, если сказать помягче, уже явно неодобрительно. На этот раз, я уже прямо спросил у заведующей, - сколько мне ещё ждать или снова пойти к директору базы. - Ну, подождите, ещё немного, - сейчас я закончу со своими делами, и мы уже поговорим.

Когда я вышел из пакгауза то понял, что у милиционера уже начали сдавать нервы, если не зная, как ко «прицепиться, он стал выяснять, - а кто я собственно такой, и что мне здесь на базе нужно?

Видимо, вы здесь работаете недавно и поэтому не знаете, что я начальник экспедиции и кто такой Константин Коханов, каждый начальник в Чечуйске и в Подволошино знает, - спокойным голосом объяснил ему я, и чтобы он не задавал дальше лишних вопросов, раскрыл смысл своего появления на продовольственной базе, потому что для этого ничего не нужно было сочинять и тем более делать из этого тайну:

- Просто у меня кончилась водка, а без водки, у меня можем встать вся работа, поэтому и пришёл к директору базы, чтобы он мне продал 5 бутылок, а директор послал меня в этот пакгауз и уже почти час не могу понять, почему без конца меня заставляют ждать из-за каких-то непонятных мне срочных дел у заведующей этим пакгаузом.

Мало сказать, что лицо у милиционера просияло, как солнце сквозь тучи, оно просто просветлело, оттого, что всё оказалось проще, чем всё о чём он мог только подумать и эта игра с ним в «подождите», велась с ним, чтобы он только устал ждать и от неё отвязался, но милиционер проявил и стойкость, и бдительность, и в результате получил за отобранные у зятя заведующей водительские права, «положенное» ему материальное вознаграждение, в виде объёмистого свёртка, с которым он потом прошмыгнул мимо меня, не скрывая своего довольного вида.

Наконец, мне удалось изложить заведующей пакгауза свою просьбу, но видно до его сознания никак не могло дойти, что предложенная мной бутылка «Кубанской водки», отдавалась ей бесплатно, только за то, что она мне продаст 5 бутылок водки киренского изготовления и разлива.

Во время разговора с ней в комнату зашла работница пакгауза, видно с таким же уровнем мышления, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, которая даже усомнилась, - а вдруг в бутылке не водка, а просто вода. После этого женщина и заведующая пакгаузом начали щупать винтовую пробку на бутылке, нюхать её горлышко, и мне даже пришлось попросить их принести три стакана и убедиться, что в бутылке действительно водка, а не какая-то вода.

- Да и потом, какая разница для Вас, что в этой бутылке, даже будь в ней вода, посмотрите, какая она красивая, в неё можно налить любую водку, и даже так украсить праздничный стол, к тому же, всё равно, я отдаю вам эту бутылку бесплатно, - и только последнее слово «бесплатно» заставило заведующую пакгаузом убрать мою бутылку со своего стола, и принести (продать) мне 5 бутылок водки.]

…В 20 часов местного времени продолжил свой путь по Нижней Тунгуске, через двести метров срезал шпонку, заменил её и стал плыть более бдительно, руководствуясь прибрежными знаками, как капитан большой самоходной баржи:

Средняя скорость лодки была приблизительно 14 км/час. остановился на ночлег в зимовье приблизительно в 60 км от Подволошино около 24-х часов.

19.

20.

Вскипятил чай, съел банку снетка в томате. Выпил пару кружек чая с сушками и лёг спать. Сначала бдительно распугивал мышей, потом махнул на них рукой и заснул.

1 июня 1982 года.

Проснулся около 13 часов местного времени. Наступило лето. Не спеша собираюсь в дальнейший путь и привожу в порядок дневник.

Пройден 2-й этап пути «Чечуйск-Подволошино», 3-й этап «Подволошино-Ерёма» начат 30 мая 1982 года.

Сегодня нужно приготовить топливо (смесь), так как осталось только 2 канистры. Периодически, ближе к вечеру, по Нижней Тунгуске возвращаются в Подволошино баржи.

21.

Дневник рекогносцировочной метеоритной экспедиции Константина Коханова 1982 года: «…1 июня 1982 года: Периодически, ближе к вечеру, по Нижней Тунгуске возвращаются в Подволошино баржи…». В качестве снимков для коллажа использованы скрины с видео Владимира Кочергина «Нижняя Тунгуска (Подволошино – Непа), 2015» (https://video-muzika.ru/look/OGa0JOYpRfk/n-tunguska-podvoloshino-nepa-2015/). Несмотря на разницу во времени, «судоходство» в конце мая – начале лета на Нижней Тунгуске в 2015 году выглядело почти также, как и в 1982 году.

Ну, вот собраны рюкзаки и чемодан. Перетаскиваю их от зимовья к реке. Вытаскиваю из лодки канистры с бензином и начинаю готовить топливную смесь в количестве 70 литров. Приготовленное топливо для подвесного мотора в 10-литровых канистрах неторопливо загружаю в лодку.

22.

23.

Дневник рекогносцировочной метеоритной экспедиции Константина Коханова 1982 года. 1 июня 1982 года: «…Перетаскиваю рюкзаки и чемодан от зимовья к реке. Вытаскиваю из лодки канистры с бензином и начинаю готовить топливную смесь в количестве 70 литров. Приготовленное топливо для подвесного мотора в 10-литровых канистрах неторопливо загружаю в лодку. Время 21 час по местному времени. Думаю, пройти хотя бы 30-40 км, перед тем, как окончательно стемнеет…».

Время 21 час по местному времени. Думаю, пройти хотя бы 30-40 км, перед тем, как окончательно стемнеет. Запускаю без всяких осложнений мотор. На 80-ом километре вижу на правом берегу человека рядом с лодкой. Он машет рукой, приглашая пристать около него. Показываю ему на часы и направление движения, но человек всё равно машет рукой и мне приходится приставать к берегу, хотя бы потому, что у него может быть что-то случилось.

Разговор этот человек (охотник или рыболов) начинает со мной издалека. – Знаете, – говорит он мне, охота сейчас запрещена, а я слышал подряд два выстрела. – Что вы, – отвечаю ему я, у меня не только ружья нет, но даже спиннинг ещё не собран. – Если хотите, можете проверить! – Нет, проверять я не буду, – получаю я от него ответ, – а предупреждаю всё-таки на всякий случай.

Знакомимся. Дальше идёт обычный в этих местах разговор о моём маршруте. Охотника зовут Володя (точнее Нерух Владимир Яковлевич). Оказывается, у Володи вышел из строя мотор, и он еле дотянул до своего зимовья. В зимовье у него есть «Ветерок-12», но он не пользовался три года. Далее он просит передать охотникам в Соснино (бывшая деревня, в настоящее время три избы и амбар), чтобы они за ним приехали.

Сколько километров до Соснино? – спрашиваю я Володю, – оказывается около 25 км. – Так может быть я Вас сам туда отвезу, лодка кажется выдержит, – приходится мне делать ему встречное предложение.

Бензин нужен, – спрашивает Володя. – Литров двадцать, мне бы не помешало, – отвечаю я, и мы переливаем бензин из его 20-литровой канистры, в мои две 10-ти литровые. Затем Володя садится в лодку сверху на мои вещи, и мы плывём в Соснино.

Лодка явно перегружена – груз в ней теперь порядка 350 кг, но она идёт (плывёт) всё-таки не с плохой скоростью 8-10 км/час.

Несколько слов о Володе. Сам он с Украины, в этих местах появился в качестве туриста, на байдарке проплыл от Подволошино до Ербогачёна. Потом решил остаться в этих местах и остался. Осталась за ним (как прилипла к нему) кличка, – смеясь говорит от мне, – «турист!»

Как и все местные жители он недоволен индустриализацией Иркутской области, но по всей видимости район перспективный, о чём говорят повсюду по берегам Нижней Тунгуски и по её притокам, вышки буровых установок. Главное нефть есть, только уточняются её запасы. Боятся конфуза, как в Марково, месторождение отмечено на всех картах, а добыча прекращена.

В час ночи приплываем в Соснино (104 км от Подволошино), где на берегу нас встречают лаем собаки. Идём к зимовью. Зимовьё просторное, настоящая хата. Знакомлюсь с двумя её обитателями. Ужинаю с ними жаренной дичью. После короткого разговора, ложусь спать.

2 июня 1982 года.

Запись в дневнике от 1 июня 1982 года, что после «короткого разговора ложусь спать», имела на самом деле, совсем не безобидный характер. Друзья Володи Неруха, когда я с ним вошёл в избу, были явно далеко не в трезвом состоянии и стоящая на столе одна из непочатых бутылок, говорила, что ещё следовало ожидать продолжение банкета. Так оно и получилось. Пить водку с ними я и Нерух отказались, только поужинали, после чего Нерух ушёл куда-то спать, а мне ещё некоторое время пришлось общаться с его друзьями, пока одного из них окончательно не развезло.

Утром этого охотника я уже не увидел, поговорил только с его собутыльником и с Володей Нерухом, которому, что было после его вчерашнего ухода, конечно, ничего рассказывать не стал.

24.

Рекогносцировочная экспедиция Константина Коханова 1982 года. 1 июня 1982 года: «…На 80-ом километре от Подволошино вижу на правом берегу человека рядом с лодкой. Он машет рукой, приглашая пристать. Знакомимся. Владимир Нерух просит сказать охотникам в Соснино, чтобы они за ним приехали. Интересуюсь, – сколько километров до Соснино? – оказывается около 25 км. Делаю ему предложение, – так может я Вас туда отвезу сам, лодка кажется выдержит…». Володя садится в лодку сверху на мои вещи, и мы плывём в Соснино. Лодка явно перегружена – груз в ней теперь порядка 350 кг, но она плывёт всё-таки не с плохой скоростью 8-10 км/час». (На снимке слева – Володя Нерух)

Утром моросил дождь. Завтракаю с охотниками и собираюсь в дорогу. Охотники снабжают меня на дорогу солёными щуками. Прощаемся оставляю Володе Неруху, на всякий случай, свой московский адрес.

На полпути до Непы, встречаю три моторные лодки. Хозяин одной из них, просит остановиться. Останавливаюсь. Опять разговор о моей лодке «Романтике-2». И вопрос в лоб, – не собираюсь ли я её продавать? Но я уже в Подволошино передумал продавать лодку. Теперь у меня в отношении её были совсем другие планы.

Поэтому, потенциальному покупателю моей лодки, я говорю, – единственное, что я могу для Вас сделать – это спросить в магазине, – с могут ли они, договориться с поставщиком, чтобы прислать Вам, такую же лодку, через посылторг. Записываю адрес хозяина лодки: «Иркутская область, Катангский район, с. Непа, Инашину Дмитрию Александровичу».

Плыву дальше, до села Гаженка (170 км от Подволошино, где делаю небольшую остановку и узнаю у хозяина одного из домов, что в Непе есть в продаже бензин.

Приплываю в Непу (190 км от Подволошино) в 18 часов 45 минут. Магазин закрыт. Ночевать в Непе не хочется. Плыву дальше. Прохожу устье реки Непа. После впадения в Нижнюю Тунгуску Непы, она становится в два раза шире и чем дальше, тем больше раздвигает свои берега. Правда зимовья стали встречаться значительно реже и к тому же в неудобных для стоянки местах. Берега реки стали значительно круче и размытей, и ещё во многих местах лежат не растаявшие после ледохода льдины.

По реке стало встречаться много рыбаков, об этом говорили и курящиеся над трубами зимовий белые дымки, указывая на присутствие в них людей и поэтому найти пустое зимовье было очень затруднительно. Пришлось заночевать на берегу реки между столбами с указателями расстояний между 230-ти и 240-ка километрами.

Развожу на каменистом берегу костёр, кипячу чай и запиваю им омлеты. Поджаренными ещё 1 июня 1982 года в зимовье (в 55 км от Подволошино). Палатку не ставил, вздремнул около костра.

3 июня 1982 года.

В 5 часов утра загружаю лодку, отплываю от берега и в течении 4-х часов делаю отчаянные попытки запустить мотор. Пусковой шнур практически протёрт, на руках мозоли, сильно ломит (и болит) спина. В то же время, при по попытках запустить мотор, лодка по течению проплыла 15 км и это меня немного успокаивает.

Отдыхаю, вновь читаю инструкцию по эксплуатации мотора, вроде бы всё делаю правильно. После прочтения инструкции вновь произвожу запуск мотора. На этот раз мотор запустился, и я, как мне кажется «лечу» по реке, «на крыльях романтики», точнее «Романтики-2».

В 14 часов приплываю в Преображенку (320 км от Подволошино). Первым делом узнаю, продаётся ли здесь бензин. Оказывается, продаётся, но продавец колеблится, – продавать ли мне 50 литров, – так как здесь принято продавать бензин бочками, но, в конце концов, всё-таки решается мне продать, сколько я у неё прошу.

Интересуюсь у продавца, – завезли ли бензин в Ерёму? – оказывается привезли. Эта новость меня даже как-то воодушевляет.

На берегу, в кипятильнике на сухом горючем, кипячу воду. Завариваю чай прямо в кружке, а в оставшемся объёме воды варю из кубиков бульон. Скромно пообедав, в 16 часов иду в магазин, где покупаю 1 кг яичного порошка.

Отплываю от Преображенки, но мотор опять не заводится, а когда, наконец, завёлся сразу налетаю на мель и срезаю на винте шпонку, которую меняю на противоположном берегу. и опять трудности с запуском мотора, но всё-таки как-то тронулся и поплыл, без всякой гарантии, что мотор снова не заглохнет. Так оно и было, но в своём горе на этот раз я оказался не один.

Меня обогнала лодка с двумя пассажирами и ящиком в качестве груза (вот почему я тогда запомнил эту лодку). Когда я всё-таки запустил мотор своей лодки, то быстро нагнал эту лодку с ящиком и увидел, что она плывёт по течению и один из её пассажиров делал отчаянные попытки запустить на ней мотор. Через несколько километров, мой мотор заглох снова, и теперь уже эта лодка с ящиком, обошла (обогнала) меня.

Но на этот раз я снова достал инструкцию по эксплуатации «Ветерка-8» и на этот раз понял в чём заключались все мои проблемы. Оказывается, мало было только установить белую метку на рукоятке румпеля рядом с меткой на корпусе румпеля, соответствующей надписи «Пуск». Но ещё оказывается нужно было, чтобы ролик рычага заслонки карбюратора, находился напротив метки на кулачке основания магдино.

Ручка румпеля имела люфт и поэтому установка её на белую метку, соответствовала произвольному положению ролика рычага дроссельной заслонки карбюратора и отсюда были все мои беды.

Когда я сделал всё так, как было положено по инструкции, мотор запустился сразу, и я поплыл дальше и опять обогнал лодку с ящиком.

До Ерёмы добрался благополучно в 1 час ночи. Поднялся по крутому берегу в деревню. Дом, в котором проживал Костя Юрьев, уже явно принадлежал не ему. В деревне было 5-6 новых домов и искать дам в котором сейчас жил Костя, было равносильно тому, что разбудить всю деревню. Итак, при моём появлении у первого дома, собаки подняли неистовый лай и мне пришлось спускаться обратно к реке.

Решил вскипятить воду для чая. Развёл костёр. Поставил кипятить воду в кипятильнике на сухом горючем. Костёр разгорелся вовсю, а с кипятильником произошёл казус. Поднялся со стороны реки сильный ветер, по ней загуляли большие волны, и спички от этого ветра в моей руке, хотя быстро загорались, на также быстро и гасли. Сжёг почти целых два коробка, пока, наконец, сухое горючее в кипятильнике не загорелось. Но и этого оказалось мало. Ветер сдувал пламя в кипятильнике в сторону, и вода не спешила закипать. К тому же вскоре пришлось тушить костёр. Так как ветер стал высоко верх поднимать от костра, не только искры, но и горящие угли и нести их в сторону деревни.
Только ещё не хватало мне устроить в деревне пожар, – подумал я и стал бросать горящие дрова в воду, а угли затаптывать ногами.

Напился чая и стал ходить вдоль берега, волнами накатывалась дремота, в какие-то моменты сознание как будто выключалось, и я поваливался в сон. В этот момент я спотыкался, что-то внутри меня вздрагивало, сон сразу отлетал в сторону и словно выполнявший дозорную службу. Продолжал своё хождение по берегу реки, почти у самой кромки воды.

В 3 часа 30 минут на реке показалась лодка с ящиком, на которой один из пассажиров стал подгребать доской к берегу к месту, на котором в это время, находился я. Лодка с ящиком пристаёт к берегу рядом с моей лодкой. Подхожу к приплывшей лодке. Куда плывёте, – спрашиваю я у ребят, – неужели в Ербогачён? – но они говорят, что им нужно плыть на буровую в Усть-Чайку, но у них барахлит «Вихрь-30», потому что, вероятно, пробита прокладка.

Пока ребята проводят разборку мотора, кипячу для них чай. Ребята завтракают. После завтрака ребята снова пытаются запустить мотор, но мотор чихает, но не «заводится».

- Может быть горючее плохо перемешено или в нём грязь, – спрашиваю я. – Вполне может быть, – соглашаются со мной ребята. Приношу им воронку с мелкой сеткой. Пропускаем сквозь неё горючее и видим, что действительно грязи в нём много. После фильтрации горючего, мотор у ребят начинает запускаться.

Примерно в 7 часов утра на берегу появляется первый местный житель. Интересуюсь у него, где теперь проживает Костя Юрьев и он мне сразу показывает его дом. В семь часов иду к Косте, дверь в его дом не заперта, и я захожу внутрь. Перед входом в комнату интересуюсь, – дома ли хозяева? Оказывается, дома. Не совсем ещё проснувшись Костя начинает одеваться, и мы идём с ним к реке за моим грузом.

4 июня 1982 года.

Когда я с Костей Юрьевым подошёл к своей лодке и начал её разгружать, ребята с буровой на Усть-Чайке, помогли донести мои вещи до Костиного дома. Костя предлагает ребятам зайти к нему в дом погреться и позавтракать. Ребята интересуются, есть ли в Ерёме в продаже бензин, оказывается завезли 170 бочек и пока, количество его при продаже, не ограничивают.

Магазин в Ерёме открывается в 9 часов, и я с ребятами с буровой пошёл к его открытию. Ребята думают купить сначала 50 литров, потом, немного поколебавшись покупают бочку. Я тоже думаю купить столько же, чтобы себя в нём больше не ограничивать. Возвращаюсь домой к Косте Юрьеву и говорю ему о своём намерении купить бочку бензина, но Костя, как всегда, советует не торопиться.

Но я не хочу рисковать и договариваюсь с ним, что его двоюродный брат Иван, поможет мне привезти бочку из магазина. Провожаем ребят на буровую. В магазине они купили ещё 5 бутылок водки. Предлагают выпить за отъезд. Я отказываюсь, а Костя выпивает символическую для него дозу – 150 грамм.

Косте сегодня нужно лететь в Ербогачён, за новым мотоциклом для почты, и он собирается в дорогу, но отлёт самолёта из Преображенки его всё-таки застаёт врасплох, и он сломя голову бежит в ерёминский аэропорт (на луг за селом Ерёма). Как потом он сказал, – успели в самый раз, самолёт только заглушил мотор, как мы к нему подъехали.

Во второй половине дня покупаю бочку бензина – 145 кг (или 200 литров) и 9 кг (10 литров) автола за 58 рублей. С Иваном подвозим бензин к дому Кости Юрьева, и теперь, когда самое главное сделано, можно ложиться спать.

[Вроде бы в дневнике, о том, что было со мной 4 июня 1982 года в Ерёме, написано достаточно подробно, но самое главное всё-таки отсутствует. Об этом я узнаю из приложенных к дневнику телеграммы и последнего письма к жене от 8 июня 1982 года:

В телеграмме, отправленной к жене в Малаховку, было написано: «Таня вышли 60 рублей (по) адресу Иркутская область Катангский район Ерёма телеграфным переводом Коханову», а письмо от 8 июня 1986 года, начиналась с фразы: «Здравствуй Таня! (Спасибо за перевод) …»].

25.

5 июня 1982 года.

Проспал 15-17 часов и как мне потом сказали, я храпел, как медведь, но будить меня почему-то стеснялись, ночью от храпа просыпаясь, и продолжали его терпеть.

Сегодня думаю заняться лодкой. Ещё вчера договорился с Сашей, Костиным соседом, испытать ход лодки с его «Ветерком-12». И вот во второй половине дня я иду с ним на речку. Сначала пробуем не загруженную «Романтику-2» с моим «Ветерком-8», и только потом с его «Ветерком-12» Саши Каменного. Сразу заметили, что транец моей лодки с «Ветерком-12» подозрительно вибрирует, поэтому нам становится понятно, что его нужно обязательно надёжно укрепить, тем более ясно зачем, пока «Ветерок-12» не оторвал транец лодки.

«Романтика-2» развивает с двумя пассажирами против течения скорость 25-30 км/час, говорит мне Саша Каменный, как и его лодка с «Вихрем-20». Доплыли до устья Большой Ерёмы, сделали в устье разворот и вернулись обратно в Ерёму. На берегу начали обдумывать, как закрепить транец и сошлись на том, что нужно поставить треугольный кронштейн, закрепив его на транце и днище болтами. На ерёменской свалке находим подходящий материал.

Саша, в своей мастерской (в балке рядом с дизельной станцией, где он работает дизелистом), начинает изготавливать кронштейн, а я отправляюсь к реке за транцевой секцией лодки. Несу её вдоль берега к дизельной станции и вдруг слышу, что какие-то ребята просят подойти отдохнуть, а если есть желание, то и выпить с ними. Оказывается, это ребята с буровой, среди них мой знакомый Серёжа, которые приплыли в Ерёму на двух лодках за бензином. Купили ещё две бочки бензина и ящик водки. Поговорили. Я решил отправить с ними свои 40 литров бензина, для того чтобы они спрятали его на левом берегу Большой Чайки рядом с устьем реки на Большой Ерёме (в 70 км от устья Большой Ерёмы), когда поплывут по Большой Чайке к себе на буровую.

С Серёжей идём домой к Косте Юрьеву, и относим оттуда четыре моих 10-литровых канистры с бензином в лодку буровиков, и я провождаю его на буровую. Обещая к ним приехать (приплыть) через месяц. На одной из лодок буровиков плохо запускается мотор, но в итоге, они всё-таки благополучно покидают Ерёму.

После проводов буровиков, я с Сашей, выпрямляю транцевую секцию лодки. Сверлим в транце и в днище секции лодки отверстия, для крепления винтами и болтами кронштейна. Между транцем и кронштейном, для жёсткости, вставляем доску и распиливаем пополам слани, чтобы через них пропустить грань кронштейна (гипотенузу металлического прямоугольного треугольника). Между нижней гранью кронштейна и днищем лодки прокладываем для герметизации полоску резины.

Провозились почти до 24 часов местного времени, зато теперь транец лодки закреплён надёжно и можно не опасаться, что он отвалится вместе с бортом лодки. Саша выключает дизель и в Ерёме гаснет свет. Связь с Большой Землёй через систему «Экран» прекращается, а Саша смеётся, говоря, мне, как его сейчас матерят в Ерёме, потому что кому-то что-то не дал досмотреть по телевизору. Но он всё-таки находит для себя оправдание, посвящая меня в тайны электрификации деревни: «И так я сегодня включал дизель на час дольше, ввиду приезда в деревню агитбригады, хотя осталось всего три бочки солярки и её приходится экономить».

Возвращаемся домой и действительно от одного товарища слышим претензии, почему ему Саша не дал досмотреть что-то интересное, по мотивам рассказов Михаила Зощенко.

Завтра будем испытывать лодку снова, остаётся только подвести итоги с покупкой и с получением бесплатно в пути бензина:

1. Усть-Кут – - – - – - – 110 литров;
2. Марково – - – - – - – - 20 (бесплатно);
3. Макарово – - – - – - – 40;
4. Подволошино – - – - 30 (бесплатно);
5. Соснино – - – - – - – - – 20 (бесплатно);
6. Преображенка – - – - 50;
7. Ерёма – - – - – - – - – — 200, всего 470 литров.

Куплено масло (автол):

1. Усть-Кут – - – - – - – - 10 литров;
2. Ерёма – - – - – - – - – - 10, всего 20 литров.

На 5 июня 1982 года оставалось в канистрах бензина – 90 литров, в бочке – 200 литров, всего 290 литров.
От Усть-Кута до Ерёмы на всё расстояние 775 км израсходовано 180 литров топлива. Топливного бака (20 литров) хватает при движении по течению реки, на «Ветерке-8» с полной загрузкой лодки «Романтика-2» (свыше 300 кг) на 80 км.

6 июня 1982 года.

Пошёл к реке, сел в лодку, оттолкнулся от берега веслом и стал пытаться запустить лодочной мотор, но ничего не получилось. Подумал, что скорее всего бензобак засорился до предела. Меня отлавливают местные жители около устья Малой Ерёмы, куда мою лодку отнесло течением реки, и приглашают на пикник по случаю праздника (Троицы).

Едем, вернее меня взяли на буксир и волокут к лодочной стоянке. От лодочной стоянки, где я оставляю свою лодку, плывём дальше к достопримечательному месту под названием «Полянка». Знакомлюсь с теми, с кем ещё не общался в Ерёме. Собралась одна молодёжь (моего примерно возраста) с детьми. Пьём разведённый на месте водой питьевой спирт. Выпил всего где-то 150 грамм и помню только, как пришёл обратно в деревню, а как очутился на диване и заснул, уже припоминаю смутно.

Следует отметить, что я хорошо запомнил только то, что перед тем, как все приготовились выпить разведённой спирт, на реке раздался сильный взрыв. Я повернул голову в сторону реки и примерно посередине русла увидел поднявшийся купол воды диаметром около 10 метров и высотой 2-3 метра. – Что это? – спросил я, у сидящего рядом парня, и честно говоря был удивлён его ответом, – ничего особенного, просто «вихорь». С мини-смерчем я впервые встречался за порогом Бур в 1973 году, но тот образовал пенный купол диаметром около 2 метров и поднял его перед носом лодке метра на полтора, издавая только шипение и легкий свист, когда перелетал через реку, а этот словно произвёл орудийный выстрел и после этого, просто исчез.

7 июня 1982 года.

С утра начинаю промывать топливную систему и бак подвесного мотора чистым бензином и затем заливаю в бак топливную смесь. «Ветерок-8» теперь хотя и запускается, но на больших оборотах периодически глохнет. «Возился» с мотором до тех пор, пока не пришёл с работы Саша Каменный и уже с ним стал испытывать мотор снова. Опять промываем карбюратор и вот, наконец мотор перестаёт давать сбои при работе на больших оборотах.

Доплываю с Сашей до устья Большой Ерёмы и возвращаемся обратно. Меняем мой мотор «Ветерок-8» на Сашин «Ветерок-12». И теперь уже плывём к устью Малой Ерёмы. Поднимаемся по Малой Ерёме вверх на 17 км до первого зимовья. Река напоминает Алтыб. После небольшой стоянки возвращаемся в деревню.

На устье Малой Ерёмы увидели ондатру, нужно отметить, что это был на редкость большой экземпляр пушного зверька, который неуклюже шлёпал по воде недалеко от берега. Несколько раз проплыли около него, но на удивление, это была довольно флегматичная тварь, которая даже не делала особых попыток от нас скрыться в прибрежных кустах. В итоге махнули на эту ондатру рукой и вернулись в Ерёму.

Вечером помогал сажать картошку супруге Кости Юрьева (Костя ещё не вернулся из командировки в Ербогачён) и Саше Каменному. Закончили посадку картошки поздно вечером, когда почти уже совсем стемнело.

8 июня 1982 года.

С утра делал визиты к «местным властям» с целью получить разрешение на проведение своей «экспедиции на» Большой Ерёме и на Алтыбе. После приблизительно 2-х часовых переговоров, разрешение всё-таки было получено…

Нужно отметить, что Константин Коханов, никогда ни у кого из местных властей разрешения на проведение своих «экспедиций» не спрашивал, но в 1979 году ему такое разрешение, причём по собственной инициативе, выдал Председатель ерёминского сельского совета Виктор Васильев, но его переизбрали и теперь Председателем сельского совета был директор промхоза, который отказался давать ему справку о прохождении противопожарного инструктажа и предложил за разрешением плавать по Большой Ерёме, лететь в Ербогачён.

После этого, он снова протянул выписанную мне справку Председателю сельского совета и тот молча поставил на ней свою печать.

…Завтра думаю отплыть на Большую Ерёму, а сегодня приготовить ещё смесь (топливо) для мотора и собрать рюкзаки.

Продолжаю список желающих приобрести лодку «Романтика-2»:

- Кузаков Вячеслав Александрович, Иркутская область Катангский район, С. Ерёма;
- Макаров Юрий Иванович (Николаевич), Иркутская область, г. Ербогачён, ул. Спортивная, 6.

Вечером на дизельной точу топоры и по возвращении оттуда с Сашей Каменным приготавливаем 160 литров топлива для лодочного мотора и разливаем его по канистрам.

Супруга Кости Юрьева испекла мне в дорогу 4 буханки хлеба и теперь уже всё кажется готово для путешествия…

Непонятно почему я не отметил в Дневнике, что написал в этот день последнее письмо
в Малаховку к жене Татьяне Кохановой от 8 июня 1982 года:

Здравствуй Таня! (Спасибо за перевод). Закончил все дела в Ерёме, связанные с регулировкой мотора и официального разрешения на выезд в тайгу. Вчера проводили новые испытания лодки с «Ветерком-12». С моим знакомым Сашей Каменным поднялись на «Романтики-2» по Малой Ерёме на 17 км. Сегодня самостоятельно сам поднялся по Большой Ерёме на 10 км.

Желающих приобрести «Романтику-2» более чем достаточно, но я уже передумал её продавать. На всякий случай мне дают адреса местные жители, чтобы я попробовал помочь им приобрести эти лодки через журнал «Катера и яхты». Бензин стал дорогим даже для жителей Крайнего Севера и в приравненных к нему областях.

«Романтика-2» имеет туже грузоподъёмность, что и большинство тяжёлых лодок, скорость с «Ветерком-12» не уступает «Вихрю-20» (цифры мощность в лошадиных силах) и потребляет значительно меньше бензина, при прохождении приблизительно одинакового расстояния, не говоря уже о том, что она весит в 2-3 раза меньше всех лодок других типов.

Здесь всё ещё продолжается весна. На солнце здорово припекает голову, но к вечеру резко холодает, а комары все ещё впереди. До свидания, привет Вовке, Балашовым и Жуковым. Костя. 8.06.82 г.

По почтовым штемпелям письмо из Ерёмы было отправлено 11 июня 1982 года и пришло в Малаховку18 (или 13 – неразборчиво) июня 1982 года.

Следует отметить, что у меня мелькнула мысль не продавать «Романтику-2», когда я плыл ещё по реке Лене, столкнувшись там с проблемой покупки бензина, но на Нижней Тунгуске проблем с бензином в 1982 году не было, и я решил лодку с подвесным мотором всё-таки кому-нибудь продать и в Москве, к экспедиции 1984 года, купить новую лодку, но уже с «Ветерком-12».

В свою очередь Саша Каменный пообещал к 1984 году сделать необходимый запас бензина, решить вопросы с оформлением на это время своего отпуска и самое главное пообещал, заранее предупредить меня, до весны 1984 года, если у него, вдруг, возникнут какие-либо личные проблемы, отказаться от наших путешествий.

9 июня 1982 года.

Встал в 7 часов утра по местному времени и стал собирать и перетаскивать рюкзаки к лодке. В 11 часов всё было перенесено. До 11 часов 30 минут привязывал в лодке перенесённые в неё вещи. В 11 часов 30 минут отплыл от Ерёмы.

26.

Рекогносцировочная метеоритная экспедиция Константина Коханова 1982 года. Романтика-2 в деревне Ерёма перед началом экспедиции 9 июля 1982 года. Следует обратить внимание, что во время начала экспедиции при наводнении 1979 года половина деревни Ерёма, ближе к берегу Нижней Тунгуски, оказалась на острове, и там все её дома, оказались в воде или подтоплены водой.

Река опять сильно обмелела, так что почти рядом с противоположным берегом Нижней Тунгуски зацепил винтом за дно. На полпути до устья Большой Ерёмы меня догнал на своей лодке Саша Каменный и пожелал счастливого пути.

27.

Рекогносцировочная метеоритная экспедиция Константина Коханова 1982 года. Ещё она фактически не началась, а мной уже строились планы на 1984 год. В дневнике от 7 июля 1982 года не всё соответствует дословно: «Начинаем с Сашей Каменным испытывать «Романтику-2 с «Ветерком-8». Плывём на ней до устья Большой Ерёмы, возвращаемся в Ерёму, ставим на лодку «Ветерок-12 и плывём 17 км до первого зимовья на Малой Ерёме. Сашу интересует верховья Малой Ерёмы, меня больше верховья Алтыба. Предлагаю ему помочь друг другу. Он согласен».

Скорость лодки против течения по Нижней Тунгуске была 7-8 км/час, а когда я «вошёл» в Большую Ерёму сразу же значительно снизилась. На перекатах создавалось впечатление, что лодка стоит на одном месте при средней скорости лодки 3-5 км/час.

До первого зимовья (в 17 км от деревни Ерёма) «дошёл» в 14 часов и решил там сделать кратковременную остановку, чтобы заполнить новой малоинтересной информацией свой дневник. Рядом с зимовьём, наподобии букета, расцвели жарки. На небе лёгкие облака, солнечно, даже временами жарко. Всё бы хорошо, но атаковали первые оводы.

В нескольких километрах от порога Ворон, встретил охотников с Кирикана. Они на лодке плывут в Преображенку. Предложили за знакомство выпить. Я отказался. Тогда они предложили жаренных карасей, которых я с удовольствием взял.

Порог Ворон «прошёл» протащив лодку волоком, не разгружая, вдоль левого берега Большой Ерёмы. Далее большие перекаты с бурными гребнями и порог Явкит, «прошёл» под мотором, выделывая лодкой зигзагообразные направления движения вдоль волн, обходя, главные, основные потоки воды, вблизи берегов, по уловам (с обратным течением воды), около образованных ими водоворотов.

Один раз на перекате, мотор неожиданно заглох, и меня понесло по нему вниз с гораздо большей скоростью, чем я по этому перекату поднимался вверх. Но я, при этом всё-таки не растерялся и сумел запустить мотор и уже со второй попытки справиться с этим перекатом.

В зимовье на Явките (называют его по-разному, даже на картах, как Евкит или Авкит), я решил заночевать, но только начал разгружать лодку, как подошла моторная лодка с буровой на реке Большая Чайка. В лодке оказались знакомые мне ребята, среди которых был Костя, с которым я отправлял, несколько дней назад, на устье Большой Чайки, свой бензин.

Ребята плыли в Преображенку на выходные дни (10 дней вахта – 5 дней выходные). Вместе со мной они перекусили и поплыли дальше. С их слов, следом за ними, должна плыть в Преображенку ещё одна лодка.

У зимовья снова ставлю кипятиться воду в кипятильнике на сухом горючем. Не успела вода закипеть, как появилась моторная лодка. В ней снова знакомые мне ребята. Здороваемся. Серёжа, с которым я спускался до Ерёмы, рассказывает мне, что через день, после того, как они приезжали в деревню за бензином и распрощались со мной, – они тогда не уехали из Ерёмы. – На одной из лодок бочки сдвинулись, и эта лодка перевернулась, к тому же из одной бочки тогда вытек весь бензин. – Пришлось тогда остаться в Ерёме и посмотреть выступление агитбригады.

Приглашаю ребят перед дальнейшей дорогой выпить чай. Ребята соглашаются. Приношу кружки. Пьём чай с хлебом, с намазанным на нём какао со сгущённым молоком. Провожаю ребят. Обещаю на обратном пути заехать к ним на буровую в гости. Ложусь спать, Комаров немного, но беспокоят. Не знаю почему, но в этот день сильно устал.

10 июня 1982 года.

«Выехал», как и вчера в 11 часов 30 минут местного времени. Вчера до порога «Ворон» (Орон) в 30 км от деревни Ерёмы, едва хватило бака бензина (20 литров). Это меня больше всего беспокоит. Показался порог «Бур» (по-эвенкийски «Остров»). Фотографирую его с середины реки, затем пристал к левому берегу и пошёл изучать левую протоку и сразу понял, что не гружёною лодку по ней вполне можно провести за порог.

Пройдя ещё метров четыреста вдоль левой протоки порога Бур и, найдя подходящее места для предстоящей загрузки лодки, возвратился назад. Вытаскиваю из лодки четыре рюкзака с десятью канистрами с горючим и перетаскиваю их на 150 метров выше вдоль левой протоки, и туда же волоку лодку вместе с мотором.

28.

Дневник рекогносцировочной метеоритной экспедиции Константина Коханова 1982 года. 10 июня 1982 года: «…Показался порог «Бур» (по-эвенкийски «Остров»). Сфотографировал его с середины реки, затем пристал к левому берегу и пошёл изучать левую протоку, где сразу понял, что не гружёною лодку по ней вполне можно, без особых проблем, провести за этот порог…». Фотографии порога «Бур» получились плохого качества, правда и в Интернете цветная фотография этого порога была ненамного лучше (www.clab-mayak.ru), поэтому пришлось простейшими способами их немного «улучшать», меняя фон и корректируя цвет.

Загружаю лодку вещами и канистрами и веду её дальше, вверх по левой протоке порога ещё метров 250-300. Путь преграждает перекатный гребень с волнами высотой около 0,5-0,7 метра. Пробую протащить через него гружёную лодку, упираясь в дно протоки ногами. Поднятые ботфорты болотных сапог захлёстывает водой, но я не обращаю на это внимания и с четвёртой попытки всё-таки переваливаю лодку за этот перекатный гребень и протаскиваю её ещё дальше вперёд, метров на 50-сят и завожу в большую и глубокую береговою вымоину.
Немного передохнув, сажусь в лодку, привязываю в ней рюкзаки и канистры к бортам, произвожу пуск лодочного мотора и оставшиеся 300 метров порога прохожу с помощью работающего на малых оборотах подвесного мотора.

Переход через порог «Бур» занял немногим более 1 часа 30 минут. За порогом «Бур» пошли плёсы, и лодка заметно увеличила ход. К тому же я стараюсь плыть вдоль берега, где течение почти незаметно.

Встречные перекаты и пороги «проходу сидя в лодке, но мощность порога маловата и не каждый большой перекат или порог удаётся «взять» сходу. Поэтому приходится вилять на лодке вдоль его гребня, искать на нём наиболее слабое место и вытянувшись вдоль лодки от кормы к носу, видеть, как она словно переталкивается вперёд, медленно переваливаясь через гребень порога и вырывается из круговоротов волн, вздыбленных словно от ярости и бессилия порога, и наконец, не оказывается на плёсе, который сам порог образовал, подпруживая перед собой реку.

В 17 часов подошёл к порогу с зимовьём от которого до бывшего посёлка Усть-Чайка 10 км. Бак мотора пуст, но до этого зимовья пройдено около 40 км и это меня немного обнадёживает, что горючего хватит до конца путешествия. Заправляю бак горючим и начинаю готовить скромный обед.
Бульон с хлебом и какао со сгущённым молоком. Но очередная буханка хлеба оказалось плохо выпеченной и хлеб ни с бульоном, ни со сгущённым какао с молоком, не приносит былого удовольствия.

В 18 часов 20 минут отправляюсь в путь. Через пять минут мотор внезапно глохнет. Запускаю его вновь, но опять после запуска резко возрастают обороты и мотор глохнет. Лодку несёт в сторону порога.

- Спокойно, – говорю я сам себе, – не суетись и запускаю мотор снова. Затем на малом газу причаливаю к берегу. Проверяю винт. Шпонка цела, но винт проворачивается вручную на своей оси и приходится его заменять.

После замены винта, при запуске не успел уменьшить обороты, когда включал «Ход». «летит» шпонка. Произвожу замену шпонки, произвожу запуск мотора и включаю на малых оборотах «Ход».

До Усть-Чайки практически нет «заметных» (больших) порогов. Есть только один, который хотя и бурлит, но намного спокойнее большинства уже пройденных порогов и перекатов.

В Усть-Чайке, куда я приплыл после 20 часов, прибавилось ещё одно деревянное строение. Построена ещё одна изба, видимо, для буровиков. На дверях зимовьев, как и в прошлом году, висят замки и не закрыта опять, только одна баня, в которой я и решаю переночевать.

29.

Дневник рекогносцировочной метеоритной экспедиции Константина Коханова 1982 года. 10 июня 1982 года: «…В Усть-Чайке, куда я приплыл после 20 часов, прибавилось ещё одно деревянное строение. Построена ещё одна изба, видимо, для буровиков. На дверях зимовьев, как и в прошлом году, висят замки и не закрыта опять, только одна баня, в которой я и решаю переночевать… Перед сном вешаю намокшие брюки, тренировочный костюм, носки для просушки на гвоздях в бане. Ставлю с наклоном (подошвами вверх) сапоги рядом с печкой и думаю, что к утру они просохнут. Стелю постель на полоке, где обычно парятся, а не спят, такие, как я, незадачливые путешественники…».

Возвращаюсь к лодке, достаю из неё спиннинг и отправляюсь ловить рыбу. Начало ловли неудачное, почти сразу отрываю блесну. Да ещё комары мешают, как только они одни могут, и приходится мазаться «Детой». Рыба не ловится, но когда уже думал прекратить рыбалку, вытаскиваю щурёнка весом 300-350 грамм и мне теперь становится ясно, что ужин сегодня, будет по настоящему вкусным.

Чищу рыбу, жарю её, используя сухое горючее, на сковородке туристической печки, и заодно, в туристическом кипятильнике на сухом горючем, кипячу воду, и в нём завариваю чай. Ужинаю.

Перед сном вешаю намокшие брюки, тренировочный костюм, носки для просушки на гвоздях в бане.
Ставлю с наклоном и сапоги и сапоги рядом с печкой и думаю, что к утру они просохнут. Стелю постель на полоке, где обычно парятся, а не спят, такие, как я, незадачливые путешественники.

По пути к Усть-Чайке у меня начала «намурлыкиваться» новая песня:

Молчит гитарная струна,
И ты молчишь, ведь понимаешь,
У нас огромная страна.
За жизнь её всю не узнаешь.

И там, где был уже не раз,
Всё что-то новое находишь,
Что было спрятано от глаз,
Но что-то снова проворонишь…

11 июня 1982 года

Встал в 7 часов местного времени. Солнечное утро. Выпиваю из термоса тёпленький чаёк. Ем хлеб, обмазанный какао со сгущённым молоком. Собираюсь в дорогу. На устье реки Большая Чайка нужно приготовить 40 литров топлива из бензина доставленного туда ребятами с буровой.

К устью Большой Чайки приплыл в 8 часов и стал искать канистры с бензином. Ребята «запорошили» их травой и ветками, поэтому нахожу их не сразу.

В часов 45 минут топливо приготовлено (бензин разбавлен автолом) и я снова отправляюсь в путь. Участок реки от Усть-Чайки до Кирикана самый нудный, река сильно петляет, в различной последовательности направления своего русла, около 2-х часов, то вперёд, то назад, когда Солнце, если по нему ориентироваться, то спереди, то сзади, то слева, то справа.

В 20 км от Кирикана встретил моторную лодку из Ангаро-Ленской экспедиции. В лодке два геолога. Интересуются, как выглядят пороги. Говорю, что пройти их можно, только на Буре нужно быть повнимательнее, спускаясь по большой протоке, мимо острова, со стороны правого берега.

В 1 км от базы Ангаро-Ленской экспедиции в баке лодочного мотора кончился бензин (20 литров топлива хватила где-то на 35 км. Произвожу заправку бака, «прицепив» лодку к кусту у левого берега, посередине небольшого переката.

Базу Ангаро-Ленской экспедиции увидел сразу, на подходе к острову, на правом берегу реки. На берегу вижу, группу людей, провожающих глазами мою лодку. Никто из них, жестом руки, пристать к берегу не приглашает. И мне мешать им работать не хочется, поэтому проплываю мимо них не останавливаясь.

30.

Дневник рекогносцировочной метеоритной экспедиции Константина Коханова. 11 июня 1982 года: «…Базу Ангаро-Ленской экспедиции увидел сразу, на подходе к острову, на правом берегу реки. На берегу вижу, группу людей, провожающих глазами мою лодку. Никто из них, жестом руки, пристать к берегу не приглашает. И мне мешать им работать не хочется, поэтому проплываю мимо них не останавливаясь…».

В 14 часов был в зимовье Октябрина Ивановича Верхотурова, но пообедать решил на берегу. Обедаю, можно сказать пока в этом году «традиционно», куриный бульон (из кубиков импортного концентрата) и какао со сгущённым молоком. В зимовье читаю приколотую на стене вырезку из местной газеты со статьёй «Следопыты к празднику» (1978 год), где было отмечен рекорд по промыслу ондатры, который установили О. И. Верхотуров и его сын Юрий, которые добыли 741 зверька. После обеда снова в путь.

После ручья «Шанар» (или «Сонар», начинаю всматриваться со стороны правого берега в тайгу на стороне левого берега, стараясь разглядеть на нём вторую избушку Октябрина Ивановича, на которую случайно «наткнулся» в 1979 году. Она оказалась приблизительно в том же месте где я её отметил на копии карты с руслом реки Большая Ерёма, снятой на кальку, с геологической карты в 1973 году. Сориентировался по одиноким деревьям и березняку, не смотря на то, что она была еле различима, к тому же только на очень небольшом участке реки, если смотреть на неё с противоположного берега (всего по реке 10-15 метров).

В 18 часов 20 минут приплыл к своему сараю (лабазу), построенному мной на левом берегу Большой Ерёмы ещё в 1974 году. Большой водой вход в него преградило сухое ветвистое дерево. Обрубаю сучья и влезаю в сарай, в котором ещё сохранилась кружка с ложкой и пустые банки от голландского пива, из буфета канадского посольства – как часть былой «роскоши» моей экспедиции 1976 года. Оставляю в сарае коробок спичек, закрываю в него лаз и возвращаюсь к лодке.

Достаю из лодки спиннинг и на пороге, напротив моего сарая, приступаю к рыбной ловле. Блесну бросаю в большую вымоину берега перед порогом почти рядом с лодкой. И почти сразу кричу, – Есть! – и вытаскиваю щуку весом 700-800 грамм. Ужин обеспечен. Ловлю рыбы прекращаю, щуку чищу на берегу, режу её на кусочки и складываю их в кастрюлю от туристической печки.

Снова сажусь в лодку и плыву до зимовья в 1-1,5 км выше моего сарая, где и готовлю себе ужин. Жарю щуку на туристической печке и завариваю в кипятильнике чай.

31.

Дневник рекогносцировочной экспедиции Константина Коханова 1982 года. 11 июня 1982 года: «В 18 часов 20 минут приплыл к своему сараю (лабазу), построенному мной на левом берегу Большой Ерёмы ещё в 1974 году… Оставляю в сарае коробок спичек, закрываю в него лаз и возвращаюсь к лодке. Достаю из лодки спиннинг и на пороге, напротив моего сарая, приступаю к рыбной ловле. Блесну бросаю в большую вымоину берега перед порогом и вытаскиваю щуку весом 700-800 грамм. Ужин обеспечен… Снова сажусь в лодку и плыву до зимовья в 1-1,5 км выше моего сарая, где и готовлю себе ужин. Жарю щуку на туристической печке и завариваю в кипятильнике чай…».

Сегодня пройдено около 60 км. Завтра нужно пройти 70 км, чтобы послезавтра начать «штурм» порогов перед устьем реки Алтыб.

12 июня 1982 года.

Ночь провёл плохо, то и дело приходилось мазаться «Детой», от набившихся в зимовьё комаров. И поэтому в 7 часов утра был уже «на ногах». Выпил кружку какао со сгущённым молоком и быстро собрался в путь.

Зимовья в «Хомокашево» оказались «обитаемыми». Встретил там двух охотников. Старший охотник – Мирк Геннадий Иннокентьевич, – сказал, что их три дня назад забросили туда на вертолёте и теперь они думают здесь порыбачить несколько дней. Геннадий Иннокентьевич работает в аэропорту села Преображенка (адрес: 666660, Иркутская область, Катангский район, с. Преображенка).

Разговорились. Оказывается, в этих местах объявился ещё один чудак, выдающий себя за писателя (и как выразился о его фамилии Геннадий Иннокентьевич, – «псе́вдомен» Владимиров). – В прошлом году, глубокой осенью, его чуть живого вывезли из тайги на вертолёте. – Говорил, что шёл с Алтыба, но зачем и для чего, никто не знает. Известно только, что этот товарищ откуда-то из Красноярского края, из сельской местности. – Вот и вся информация о нём, – закончил свой рассказ Геннадий Иннокентьевич и посмотрел на меня, как будто, оценивая моё сходство с этим «писателем» …

В дневнике не отмечено, что я тогда успокоил охотника, сказав ему, – что с Алтыба ещё никуда пешком не ходил, а только в 1972 году из Усть-Чайки в деревню Ерема, но подняться вверх по Алтыбу уже три раза пробовал, в 1973, 1976 и 1979 годах. А на этот раз, в 1982 году, хочу подняться ещё на 20-30 км повыше.

…Поинтересовался у охотников, как у них обстоят дела с бензином. Узнав, что с бензином у них всё в порядке, «робко» интересуюсь, не выручат ли они меня своим горючим, потому что к этому времени мне стало ясно, что на обратную дорогу, у меня бензина явно не останется и пообещал, что, когда вернусь в Ерёму, взятый у них бензин, тогда обязательно верну.

Охотники дали мне сколько я попросил – 20 литров бензина и даже пообещали, что если у них бензин останется, то они бочку с ним выкатят поближе к берегу реки. Взятый у охотников бензин, перелитый в две мои 10-литровые канистры, я решил оставить у них, но они предложили мне всё-таки канистры спрятать на берегу в тайге, не потому, что кому-нибудь понадобится мой бензин, а потому что алюминиевые канистры в Иркутской области пока ещё редко продаются.

Заодно я выяснил, что охотники сегодня тоже отправляются к тому зимовью, в котором я решил переночевать. Они угощают меня ухой, а я делюсь с ними концентратами, блёснами, крючками-тройниками и леской.

Около зимовья валяются несколько пар лосиных рогов. Спрашиваю у охотников, – можно ли мне забрать одну пару из них? – так как один из моих начальников, уже несколько лет просит, чтобы я ему их привёз. Охотники отвечают, – бери их хоть все, только приподними их над землёй, чтобы они просохли на солнце. Приподнимаю рога и обещаю на обратном пути, их забрать. Не прощаюсь, так как сегодня должен с ними ещё раз встретиться.

В 18 часов был у зимовья перед порогами. Последние несколько километров перед ними лодка стала глиссировать и её скорость увеличилась раза в два – то ли течение реки упало, то ли сбалансировался груз с мощностью мотора.

Поставил палатку. Приготовил кипятильник и туристическую печку для приготовления ужина. После 19 часов появились охотники. В зимовье на Девано оказывается побывал медведь, разобрал его крышу, вытащил из него все шкуры и съел.

Да и в этом зимовье, медведь, наверно, тоже был, – говорю я, показывая какой в нём беспорядок. Разумеется, это его работа, – соглашаются со мной охотники.

Я готовлю гречневую кашу с тушёнкой, завариваю в кипятильнике чай, а охотники на костре себе суп. Ужинаем. После ужина охотники прощаются со мной, приглашают в Преображенке зайти в гости. Приглашение я принимаю, и охотники отплывают, чтобы переночевать где-нибудь, в более приличном месте.

Вытаскиваю из лодки вещи, при этом роняю в воду фотоаппарат. Быстро вытаскиваю его из воды, но уже поздно, вместе с водой во внутрь фотоаппарата попала ещё грязь. Затвор не работает, объектив, как выкручивать из «Вилии-авто», я не знаю, но на всякий случай крутанул, – что-то в нём хрустнуло и что делать с фотоаппаратом, мне ставится, от злости на себя, «предельно» ясно. – Посильнее размахиваюсь и бросаю фотоаппарат, чуть ли не на середину реки. – Не будет отвлекать, – злорадно думаю я, – и следом за фотоаппаратом, бросаю в реку и подмоченную кассету.

Никто так не вылечивает от мелочности, как тайга. Войди в тайгу, живи в ней, а хладнокровие и мужество приложатся, если она станет твоим вторым домом.

В одном из строений этой базы геологов 1950-х годов, где находилось около одного строения, приспособленного под зимовьё, стояла моя палатка, оставляю три пустые 10-литровые канистры.

Завтра предстоит пройти один из самых сложных участков Большой Ерёмы, каскады порогов перед устьем реки Алтыб. В зимовье за этими порогами в бывшем геологическом посёлке, думаю сделать день отдыха. Иногда кажется, что когда гребёшь на вёслах устаёшь меньше, а тут на моторной лодке не знаешь, как приткнуться на сиденье, то в одном месте трёт, то в другом месте что-то жмёт, то вдруг задремлешь от монотонного шума мотора, когда встряхиваешься от сна только, «залетев» в кусты, или чуть ли не «вылетев», на берег. Тогда резко разворачиваешься, повышаешь бдительность, но этого хватает ненадолго и всё повторяется сначала.

В палатке тепло. Один спальный мешок-одеяло стелю под себя, а другим накрываюсь. Утром снизу повеяло холодом. Пришлось спальный мешок-одеяло, на котором лежал, свернуть вчетверо, и, только после этого, спать снова стало нормально.

13 июня 1982 года.

Проснулся в 8 часов 30 минут. Позавтракал вчерашним ужином, которого сегодня хватит и на обед. Загружаю лодку, говорю, – до свидания, – гостеприимному берегу и отправляюсь снова в путь.

В 10 часов был у порогов перед устьем реки Алтыб. Сначала было всё хорошо, перекат проплыл в лодке и первый каскад порогов решил тоже «взять» сходу, но в последний момент не решился.

Разгружаю лодку, оставляю в ней только подвесной мотор с топливным баком, а все вещи отношу за «первый» каскад порогов (если считать их перед Алтыбом от устья Большой Ерёмы), пройдя с ними около 50 метров до вымоины в береге, со спокойной водой. Затем, без особых сложностей, отволок туда и свою лодку.

Второй каскад порогов, который с виду показался безобиднее первого, тоже сначала решил пройти в лодке, хотя бы попробовать «взять» его сходу. Подплыл в лодке почти вплотную к основному сливу и направил её по нему лодку вверх, мотор взвыл, но его мощности явно не хватило преодолеть волны высотой под метр и меня начало сносить течением воды вниз. Предпринимаю вторую попытку, подняться через порог левее основного слива, но результат тот же и приходится приставать к бкрегу. Лодку всё-таки решил не разгружать и проволок её вверх, вдоль левого берега, на расстояние примерно 150 метров.

Болотные сапоги, конечно, залил, устал, как собака и, когда отдышался за порогом, подумал, что может быть было бы лучше лодку разгрузить, а все вещи туда перетаскать.

После второго каскада порогов, был большой плёс, длиннее чем плёс, между первым и вторым каскадом порогов, да ещё с перекатом в его конце. Со стороны левого берега были живописные скалы с большими валунами у самой кромки воды, один из которых особенно выделялся своими размерами. Раз двадцать я проходил его почтительно стороной, перенося груз и заодно исследуя русло реки. Вещи перетащил за порог на 150 метров, мотор, слани, вёсла и прочие мелочи отнёс от лодки на расстояние 100 метров. Во время последнего захода за порог поставил там кипятиться в кипятильнике воду и подогреваться на туристической печке суп.

Возвращаюсь к лодке и провожу её к месту куда перенёс лодочный мотор, его бак, слани и прочие мелочи. Ставлю на лодку мотор, укладываю слани на дно секций лодки, топливный бак, сиденье на корме, черпак для сбора попадающей в кормовую секцию воды, при посадке в лодку и брызг, во время прохождения в лодке порогов. И уже в таком, частично груженом виде, провожу лодку дальше, ещё на 50 метров, где находится её основной груз, рюкзаки и канистры с топливом, и там обедаю – ем суп и пью горячее какао.

После обеда задумываюсь, как следует лучше уложить рюкзаки со снаряжением и все остальные вещи и заодно, свои приключения на порогах, записываю в дневник. Сижу в красивом месте, кругом цветут жарки и гвоздички. Погода разгулялась и дождя, видимо, не будет, но всё равно стараюсь побыстрей загрузить вещами лодку.

Четвёртый порог, как и все предыдущие тоже попытался «взять» сходу и опять ничего не получилось, пришлось заниматься проводкой лодки, её не разгружая, вдоль левого берега, но пятый порог я всё-таки прошёл сходу, хотя у пятого порога река делает поворот практически под прямым углом.

Шестой порог отделялся от пятого небольшим плёсом, левый берег обрывистый, поэтому через шестой и седьмой порог провожу, не разгружая лодку, вдоль правого берега.

Между седьмым и восьмым порогом плёс быстрым течением, который в принципе можно было бы «пройти» под мотором, хотя бы 200 метров, но не захотелось рисковать.

Восьмой порог, практически представлял собой, несколько каскадов порогов и нечего было думать, что можно было провести через него лодку не разгружая. В 1979 году я здорово на нём попотел и порядком вымок. Правда и в этом году, на всех уже пройденных порогах, я без конца, только и занимаюсь тем, что выливаю воду из болотных сапог и выжимаю носки.

Начинаю разгружать лодку, оставляя только в ней лодочный мотор с топливным баком, кое-какие мелочи в носу лодки и слани (решётчатые реечные настилы на дне секций лодки).

После проводки лодки к тихой заводи плёса с небольшим течением за девятым порогом, возвращаюсь за выгруженными вещами перед восьмым порогом. Считая до него шаги. Получилось 850 шагов. Если три шага – это 2 метра, то пройдено за вещами было где-то 600 метров.

Правда, чтобы перенести все вещи и снаряжение понадобилось совершить 4 ходки (туда и обратно). А нести пришлось 8 канистр (10-литровых с топливом), 4 рюкзака, вёсла и спиннинг. Когда я хотел отметить сколько мне понадобится времени на переноску своих вещей, еще при начале проводки лодки, то заметил, что часы стоят, потому что я просто забыл их завести. Поэтому я сразу завёл часы и отметил чистое время, которое мне понадобилось для «перевалки» всего своего груза через 8-ой и 9-ый пороги, которое в общей сложности составило 2 часа.

Загрузив лодку за 9-ым порогом я снова поплыл дальше. Лодка под мотором, теперь можно сказать, просто «полетела» по тихим плёсам. До зимовья за устьем Алтыба оставалось всего около 3-х километров, но мимо устья Алтыба я всё-таки проплывать не стал и сразу же направил лодку в его сторону и проплыл до первого алтыбского порога. Мне было интересно посмотреть, как он выглядит и оценить обстановку, связанную с его прохождением при подъёме по реке вверх. И только, когда я понял, что подъём через порог будет не лёгким, развернулся лодку носом к устью Алтыба и поплыл, выйдя их него, по Большой Ерёме, в сторону бывшего геологического посёлка. Солнце сильно припекало и мне пришлось снять с головы кепку и положить её сверху на ближайший ко мне рюкзак. И тут неожиданно, на небольшой высоте надо мной, пролетел вертолёт.

- Наверно вертолёт взлетел от «зимовья» в геологическом посёлке, – подумал я, и так оно впоследствии оказалось. Пристаю к правому берегу, разгружаю лодку и начинаю переносить вещи к зимовью, для которого приспособили часть дома-пятистенка начальника геологической экспедиции 1940-1950-х годов.

Обращаю внимание на то, что угли костра, который недавно горел у зимовья, ещё не успели остыть, так что мне становится ясно, если бы я не поплыл изучать первый порог после устья реки Алтыб, то вполне мог встретиться в этом зимовье, с побывавшими в нём людьми.

Но, когда я переносил к зимовью второй рюкзак, вертолёт показался снова и по всему было видно, что он делал в небе сложный манёвр, или какой-то странный заход, чтобы сесть на большую таёжную вырубку перед зимовьём, предназначенную для вертолётной площадки, но почему не посередине вырубки или рядом с зимовьём, а на её противоположном конце.

Ещё винт вертолёта вращался, как из неё вышел один из пилотов, и начал махать мне рукой, приглашая жестом к нему подойти, и я побежал к нему, уже быстро идущему ко мне навстречу.

На ходу здороваюсь с ним и быстро представляюсь: Коханов, из Москвы, метеоритная экспедиция по Алтыбу. – Вас двое? – спрашивает пилот. – Нет, я один, – отвечаю я, понимая, что за второго человека он мог принять, увидев лодку сверху, только лишь мою кепку на рюкзаке.

Пилот, не очень-то удивляется, что я один, но больше его удивляет другое, как я буду подниматься по Алтыбу 100 км, когда он сейчас, по его мнению, на лодке, не проходим.

Экипаж вертолёта обслуживает две экспедиции Непскую и Ангаро-Ленскую, может помочь и мне. Я отказываюсь, сказав, что самое главное я здесь и всё остальное зависит только от меня.

- Как у вас с бензином, – интересуется пилот (Шашмин Юрий Александрович. Усть-Кут, аэропорт). Я говорю не отказался бы от 20 литров. Могу дать 50 – литров говорит мне пилот и я заранее благодарю его, и пилот показывает из каких бочек его брать, примерно из десяти бочек, расставленных вокруг вертолётной площадки, приговаривая, что в Москве сочтёмся. Что же рад буду встретить Вас в Москве, – говорю ему я, и записываю для него на пустой съёмной странице дневника свой домашний адрес и телефон, а также, один из номеров телефона на свою работу.

И разговор, и «загрузка» вертолёта, и знакомство, с обменом адресами, происходит словно на бегу и длится не больше пяти-шести минут. И вот, наконец, вертолёт улетает, и я опять остаюсь один…

Следует отметить, что полностью свои дневники с 1976 года по 1986 год я никогда литературно не обрабатывал и тем более не публиковал в своих книгах и не выкладывал в Интернете, хотя некоторые из них части, всё-таки включал в свои воспоминания и в отдельные очерки, связанные со своими путешествиями. Так вот, работая над очередным очерком (который не был закончен), примерно 10 лет назад, я включил в него, в качестве примера, встречу с вертолётчиками 13 июня 1982 года, используя не только записи Дневника, но и некоторые существенные подробности, которые к тому времени ещё сохранились в памяти:

К. П. Коханов – «Дневник 1982 года», 13 июня 1982 года (некоторые сохранённые в памяти подробности):

«…Неожиданно на небольшой высоте, прямо надо мной, пролетает вертолёт. Наверно взлетел от зимовья, – подумал я, – так оно и оказалось. Разгружаю лодку, перетаскиваю от реки к зимовью вещи и, глядя ещё на не успевший остыть костёр, понимаю, что если бы не поплыл к порогу на Алтыбе, то здесь, мог бы, в принципе, встретить людей.

Но когда я переносил к зимовью второй рюкзак, вертолёт показался снова, и по всему было видно, что он начал делать заход, чтобы сесть, на явно недавнюю вырубку (в 1979 году её не было), которая, служила вертолётной площадкой недалеко от зимовья.

Так оно и было. Вертолёт произвёл посадку на противоположном от меня конце вырубки. Винт вертолёта продолжал вращаться, и не чувствовалось, что его стремились остановить. Открылась дверь и наружу из неё вылетела одна доска, а за ней следом вышел, пригибаясь один из пилотов или её пассажиров. Он шёл по направлению ко мне и понятным каждому жестом, явно просил идти навстречу. Глядя на вращающийся винт и думая, что наверно товарищи очень торопятся, я побежал к нему навстречу.

На ходу здороваемся. Представляясь, – Коханов, метеоритная экспедиция из Москвы.

- Сколько вас человек, интересуется «лётчик», два, или четыре?
- Откуда вы это взяли? – спрашиваю, с удивлением я, уверяя, что кроме меня больше никого нет.
- Но мы видели сверху, что в лодке, по крайней мере, два человека!

Мне показалось, что «лётчик» даже вздохнул с облегчением и, показывая широту своей души, предложил взять, если понадобится, даже 50 литров.

Отмеченное курсивом это всё то, что сохранилось в памяти, так как не всё, что можно было занести в дневник в 1982 году, я писал. Ведь случись, что со мной, всякие откровенные записи, кому-то могли принести неприятности, хотя бы тем же «лётчикам» и поэтому, догадаться, что пряталось за следующими строчками путевого дневника, мог знать только автор. Теперь снова вернёмся к дневнику:

…И разговор, и загрузка вертолёта, (выброшенной из него доской) и знакомство с обменом адресами буквально происходит на бегу, и длились не более пяти-шести минут. Вертолёт улетает – опять остаюсь один. – Вопрос надолго ли?

Всего одна строчка или слово в дневнике, а как она (или оно) точно подмечает (намекает или заставляет задуматься), насколько я буду «рад» подобным встречам, понимая, что всё равно никто, никогда, мне не поверит, как тому, что я здесь один и без оружия, так и тому, что мне, когда я уже в тайге, ни от кого никакой, тем более, «бескорыстной» помощи, не нужно – всегда что-то отдам взамен, что в этих местах не купишь или вышлю по почте.

…На ужин съедаю приготовленную вчера кашу. И радуюсь, что, наконец, сыграл свою роль и коротковолновый радиоприёмник «Олимпик», который я иногда, включаю, и теперь узнаю по нему, какое сейчас точное время. Оказывается, мои часы стояли около 50 минут.

Ложусь спать в зимовье, которое теперь изрядно переоборудовано и мне кажется в худшую сторону – уж очень в нём стало темно. Прорублено новое окно, а бывшие два заглушены. Правда крыша и печь новые. Появились полки. Много журналов и всякого охотничьего снаряжения.

Рядом с зимовьём отремонтирована и оборудована баня – там ни к чему не придерёшься, – всё сделано, как надо, – и крыша, и печь и полок, чтобы от души попариться. Даже есть предбанник, что для местных зимовий, точнее бань, явная роскошь.

Правда, здесь, всё в основном было сделано ещё в 1950-е годы. Просто пришло в запустение. Ни у кого, видимо, не хватало времени, а может просто желания, здесь, как следует обосноваться. Теперь здесь, видимо (мне кажется), забурлила новая жизнь…

Кстати, утром мне стало понятно, почему вернулся вертолёт. Зимовье представляло собой пятистенок, который имел по сути два входа в каждую половину зимовья. Левая часть использовалась для проживания, а правая, как сарай, в котором хранились рыболовные и охотничьи принадлежности, сети, бочки, капканы и многое из того, что могло пригодиться в тайге. Там же «лётчики» сгрузили несколько ящиков с продуктами и консервами. Одного сахара в полукилограммовых пачках было 10-15 кг.

Действительно было отчего «запаниковать», – не успели разгрузиться и взлететь, как на всё готовое приплыла какая-то компания, явно не на день-два, так как до ближайшего села Ерёмы, на Нижней Тунгуске, было порядка 230 километров. К тому же на таких, ярко-раскрашенных лодках, местные охотники в этих местах не плавают, а экспедиций, работающих в этих местах на Большой Ерёме в этом году не было, и они не предвиделись.

14 июня 1982 года.

На завтрак пью какао с хлебом. Думаю, сегодня оборудовать временную базу за алтыбским порогом. Собираю рюкзак с учётом, что нужно взять всё самое необходимое для автономного существования, если в этом возникнет необходимость. Переноска рюкзака за алтыбский порог заняла 1 час 25 минут. В пути несколько раз отдыхал и не раз вспоминал московских горе-советчиков рекомендовавшие мне взять 20-литровые канистры. И чтобы я с ними здесь делал?

Иду, рюкзак гнёт к земле, 10-литровые канистры оттягивают почти до земли руки, а под ногами не тротуар – вымоины, валуны, кусты и коряги. Идёшь то по берегу вдоль реки, то углубляешься в тайгу, то по самой реке, там, где считаешь идти наиболее удобней. После того, как порог кончился, всё равно прохожу ещё немного вперёд, чтобы выбрать наиболее удобное место для установки палатки и причаливания рядом лодки.

И вот место найдено недалеко от первого ручья, на левом берегу реки. Расчищаю место для палатки и ставлю на нём палатку. После установки палатку, перед ней расчищаю небольшую площадку 30х30 см для установки туристической печки и кипятильника. В палатку заношу рюкзак с продуктами и снаряжением. Под тент польской палатки кладу охотничий топор и упаковку сухого горючего (100 грамм).

В 12 часов 30 минут по местному времени временная база за алтыбским порогом создана. На базу доставлено:

1. Палатка;
2. Спальный мешок-одеяло;
3. Туристическая печка;
4. Кипятильник;
5. Кружка и миски;
6. Сухое горючее – 2,3 кг;
7. Топор;
8. Топливо для мотора – 20 литров;
9. Яичный порошок – 0,5 кг;
10. Сахар – 1 кг;
11. Сушки – 2 кг;
12. Чай – 1 пачка;
13. Суп-куриный, югославский – 2 пачки;
14. Суп домашний – 3 пачки;
15. Каша рисовая – 7 пачек;
16. Куриный бульон, югославский;
17. Говяжий бульон, югославский;
18. Тушёнка – 1 банка;
19. Мясной завтрак – 1 банка;
20. Какао – 2 банки;
21. Мясная начинка – 3 пачки;
22. Брюки, футболка, носки.

На обратном пути шагами измерил расстояния от базы до порога – 345 шагов (~ 230 метров) и длину порога 3350 шагов (~ 2,2 км) и в 14 часов был у лодки.

Заморосил и быстро кончился дождь, но небо по-прежнему хмурое и не предвещает ничего хорошего. Возвращаюсь в зимовьё. Готовлю обед: куриный суп, омлеты и чай. Затем замочил в кипятке и съел кружку изюма…

Кстати об изюме. Читая сыну Володе как-то детскую книжку о Робинзоне Крузо, я неожиданно обратил внимание на такую фразу, что он собирал и сушил много винограда, потому что только в нём есть все необходимые для организма полезные микроэлементы.

Вот тогда-то Даниель Дефо и просветил меня «открытием Робинзона» и я стал брать с собой изюм, сначала 2 кг, а потом ограничивался одним килограммом. И теперь, как только, я начинал испытывать после сытного обеда чувство голода, я съедал в первый день кружку вымоченного в кипятке изюма и на следующий день, ещё полкружки и чувство голода после принятия пищи, больше не повторялось до конца моего путешествия.

…Завтра если не будет дождя попробую сделать две ходки по переноски за порог оставшегося груза, а на послезавтра планирую основной штурм или начало 4-го заключительного этапа путешествия – ради которого, всё остальное, уже пройденное мной расстояние, не имело бы тогда для меня никакого смысла.

15 июня 1982 года.

Встал почти в 10 часов. Пью чай с омлетами. В лодку гружу два рюкзака и плыву к Алтыбскому порогу. Рюкзак легче вчерашнего, где-то килограмм под двадцать, но всё равно устаешь, прыгая с колдобины на колдобину. Опять руки оттягивают почти до земли 10-литровые канистры с топливом для мотора.

Сегодня солнечно, со лба падает крупными каплями пот и наседают комары, так что не до веселья, но всё равно улыбаешься, увидев земляка – цветущий среди жарков одуванчик. Про себя обдумываю создавшееся положение, что завтра, если сделаю, хотя бы одну ходку с рюкзаком и канистрами, то мне будет уже не до лодки, и поэтому сажусь отдыхать на ближайший валун, ставлю на землю канистры и в изнеможении опускаю перед ними руки.

Отдыхаю недолго, иду дальше к своей палатке, но всё чаще и чаще делаю кратковременные остановки для отдыха, до тех пор, пока к ней, не только подхожу, а уже кажется, что подползаю. Запихиваю в палатку рюкзак и ставлю рядом с ней канистры.

Во время обратного пути взгляд скользит по реке, отмечая, где придётся изрядно попотеть, во время проводки через порог лодки. Жарки, почти везде, сплошь, словно раскрасили берега Алтыба оранжевым цветом и в некоторых местах вместе с пятнами цветущих «гвоздичек» (мелких гвоздик), создают впечатляющие узоры. Но впереди, к сожалению, мне придётся испытывать совсем другие эмоции, которые у меня вызовут, ещё один рюкзак и две канистры с горючим.

И вот приходится взваливать на плечи третий рюкзак и превозмогая ломоту в плечах, снова обдумывать создавшееся положение, и, в конце концов, понимаешь, что четвёртый рюкзак нужно тащить сегодня, а завтра заниматься только проводкой через порог лодки, а вот от перетаскивания ещё двух канистр придётся отказаться.

Маршрут через порог длиной в 3350 шагов, мной теперь изучен досконально, отметил на нём даже достопримечательности, например, валун получивший от меня название «рюкзак», потому что уж очень похожим на рюкзак он мне показался с самого начала, как я его увидел. От валуна «Рюкзак» до моей палатки, где-то 500 шагов, но около него мне всё равно всегда приходилось делать остановку для отдыха.

Ну вот и третий рюкзак в палатке, шесть канистр в ряд за ней. Влезаю сам в палатку и думаю, – а может переночевать мне в ней сегодня? – и сразу представил унылый вид зимовья, с набившимися в него комарами и без конца бегающими по нему грызунами, которых постоянно приходиться отгонять от рюкзаков. Эта мысль мне понравилась, и я уже бодрее иду назад к своей лодке, потому что у палатки я всё-таки догадался вскипятить воду в кипятильнике и выпить кружку какао.

Из лодки достаю спиннинг и иду с ним к плёсу с водоворотом почти в самом конце порога и бросаю там несколько раз в воду блесну. И вот почувствовал, как почти у самого берега леску с блесной рвануло в сторону, и я без труда вытаскиваю на берег щуку весом явно больше одного килограмма. Сначала подумал, что нужно поймать щуку поменьше, по почувствовав разыгравшийся у меня к этому времени аппетит, решил, что я вполне справлюсь во время ужина и с этой.

Опять, когда вытаскивал из пасти щуки блесну, сломал один их крючков тройника. Щуку чищу на месте стоянки лодки, там же режу её на кусочки, которые складываю в полиэтиленовый пакет, затем сажусь в лодку и плыву к зимовью.

У зимовья на сковородке туристической печки жарю кусочки щуки, она у меня сегодня, так уж получилось, и на обед, и на ужин. После ужина, оставшиеся вещи укладываю в четвёртый рюкзак и отношу его в лодку. В зимовье оставляю, на всякий случай, на обратную дорогу, продукты (и две стограммовые упаковки сухого горючего, которые положил в плетёную сумку-авоську и повесил её на гвоздь в стропиле потолка).

В бак лодочного мотора наливаю 10 литров топливной смеси (бензина с автолом), а две 10-литровые канистры (одну уже пустую и одну ещё полную), оставляю в кустах на берегу реки, напротив зимовья.

Снова плыву к Алтыбскому порогу, привязываю около него лодку, надеваю на плечи четвёртый рюкзак, беру в руки спиннинг, туристические вёдра и лодочное сиденье и несу их к палатке.

Идти было легче, чем сегодня с третьем рюкзаком, но сильнее донимали комары. К тому же смущало хмурое небо и было понятно, что вот-вот может пойти дождь. Но всё равно несколько раз останавливался, чтобы отдохнуть и намазаться от комаров «Детой».

При подходе к палатке, как уже мной и ожидалось, заморосил дождь, но я всё-таки перед началом настоящего дождя успел вскипятить в кипятильнике воду, выпить две кружки какао со сгущённым молоком и обосноваться в палатке. В палатке, как только я переоделся, действительно начался дождь, но это уже было мне не так страшно. Дождь шёл приблизительно 20-30 минут, во всяком случае закончился ещё до того, как я закончил записи в своём дневнике.

Завтра самый ответственный день – проводка лодки через Алтыбский порог и хотя потом примерно через километр снова будут пороги, но вся-таки меньшей протяжённости, чем этот, хотя на некоторых из них тоже придётся и пропотеть и изрядно помучиться.

16 июня 2022 года.

Проснулся от холода в 5 часов. Подсунув под себя, как следует, спальный мешок-одеяло, снова задремал. Проснулся окончательно в 7 часов. Разогрел воду в кипятильнике, приготовил себе какао и выпил, предварительно закусив перед этим, зажаренной вчера щукой.

Небо хмурое и к тому же на нём многоярусные облака без просветов. Ничего не поделаешь, хотя всё клонится к дождю, приходиться идти к лодке. Вода немного спала, но ещё не так угрожающе мала. Отвязываю лодку и подвожу её к первому перекатному гребню порога туда, где наиболее сильный слив воды, но всё обходится благополучно. Затем, собственно говоря и пошли первые трудности.

Везти лодку за собой на верёвке, оказалось практически невозможным, из-за нагромождения валунов почти по всему руслу реки, которые делали траекторию проводки лодки такой извилистой, что пришлось взяться за нос лодки и толкать её перед собой вперёд, как норовистую лошадь.

Это приводило к тому, что почти через каждые пять метров, я оказывался в очередной промоине, размытого водой берега, где под водой ноги постоянно скатывались, с находящихся там валунов, и я проваливался в воду до пояса и что было особенно неприятно, когда я проваливался ниже пояса, а ноги иногда в этих промоинах, не чувствовали или не доставали до дна.

Неудивительно, что при этом течением воды лодку разворачивало и мне даже дважды пришлось удерживать её за корму или за мотор до тех пор, пока под ногами не появлялась надёжная опора. В одном месте с наиболее сильным сливом воды, пришлось переваливать лодку через валун, что и для меня, и для моей лодки, было очень рискованным делом.

Береговая линия Алтыбского порога, наверно привела бы в умиление любого эстета, помешенного на водном туризме. Она не только сильно извилиста, но и ещё в промоинах берега, часто обрывается в реку, очерчивая уловы с обратным течением воды настолько густым низкорослым кустарником, что путь по нему, где он не особенно высок, переплёлся его ветвями, за которые цепляются ноги и легко упасть, теряя равновесие, вытаскивая их из него, не только на берегу, а даже в бурлящую рядом реку.

Медленно продвигаюсь вперёд и рядом с небольшими плёсами, снимаю болотные сапоги, и выливаю из них воду, чтобы через минуту опять ими зачерпнуть воды и брести уже по воде, навстречу, даже большим волнам, готовым захлестнуть через борта мою лодку. Главное при этом, попасть носом лодки в основной слив воды, между залитыми и торчащими из воды большими и огромными валунами.

Ближе к концу порога плёсы становятся длиннее, течение на них спокойней, даже появляется соблазн, пройти через оставшиеся перекатные гребни под мотором, но благоразумие берёт верх, и я снова продолжаю волок лодки.

Как ни странно, но «вести» за собой «Романтику-2» против течения, несравнимо легче, чем менее грузоподъёмную и поэтому более лёгкую дюралевую самодельную лодку, которую я проводил через этот порог в 1979 году.

На «Романтику-2» можно, в прямом смысле, опереться, чтобы оттолкнуться от очередного валуна и повиснув на её одном борту, подплыть вокруг лодки, к другому борту. И вот, наконец все трудности с проводкой лодки позади. Лодка привязана к кусту, почти напротив палатки. Остаётся только вскипятить воду для чая, а суп был сварен ещё накануне проводки лодки.

Проводку лодки начал в 8 часов 45 минут, закончил в 12 часов 5 минут, затратив на неё 3 часа 20 минут.

Пока кипятил воду для чая, повесил на кустах для просушки намокшие ещё вчера вещи и заодно повесил «проветриться» два спальных мешка-одеяла. Хотя и выглянуло солнце, дождь всё-таки идти не передумал. Пришлось снова вещи забрасывать в палатку, и там же есть суп, пить чай и переодеваться.

А дождь с небольшими перерывами всё идёт и идёт, – хорошо ещё, что до него успел «перевести» лодку через порог, а то представляю, какое было бы настроение у меня в этот день. А дождь шёл где-то до 17 часов 30 минут. Иногда, во время дождя, проглядывало из-за туч солнце и сразу налетал ветер и начинали стучать с разной (но с большей) частотой по тенту палатки капли дождя. За это время успел отлежать в палатке свои бока, и несколько раз просмотреть свой маршрут по Алтыбу на участке имевшейся у меня самодельной карты до Четвёртого ручья.

В 18 часов снова развесил свои вещи для просушки. На этот раз удалось просушить частично вчерашние и самое главное сегодняшние вещи, особенно болотные сапоги. Также сегодня оборудовал в палатке спальное ложе из трёх досок и двух лодочных сидений от «Романтики-2», предназначенных одно для пассажира, а другое для гребли на вёслах.

Доски я ещё напилил у зимовья (3 штуки) для стола на своей базе «Алтыб-1», которую я начал строить в 1979 году, но они пригодились, намного раньше, чем я предполагал. На доски и сиденья от лодки, я положил свёрнутое в три раза спальный мешок-одеяло, потому что сегодня ночью замёрз, и теперь сам себе сказал, – посмотрим какого мне будет ночью или утром завтра.

17 июня 1982 года.

Встал в 7 часов утра. Пасмурно. Позавтракал куриным супом, но как начал собираться в дорогу, как назло заморосил дождь. В результате, в суете погрузки лодки, забыл на своей покинутой палаточной базе «Алтыб-1», свой спиннинг. Правда база тогда была, только с примятой травой, часть прибрежного лужка, отмеченная воткнутой в сук куста, пустой банкой от какао со сгущённым молоком.

Под мотором «подошёл» к порогам, точнее к двум каскадам порогов, примерно в 1 км от моей покинутой базы «Алтыб-1». Первый каскад порогов был в два раза длиннее второго (первый каскад состоял из 4 порогов, второй из 2-х). Пороги были отделены друг от друга плёсами длиной 50-70 метров, а между двумя каскадами был плёс длиной 300-400 метров.

После этих двух каскадов порогов был «обширный» плёс, за ним снова пошли пороги, объединённые в каскада, причём шли один за другим и я в итоге перестал их считать.

Правда в 15 км от устья Алтыба меня ждал сюрприз. Там, где в 1979 году я бродил, изучая интересное место, почти рядом с ним, на левом берегу, стояло зимовьё, а на противоположном берегу лежала дюралевая лодка. Ну, вот, – подумал я сразу, – теперь есть, где на обратном пути переночевать.

Зимовьё изучать не стал и поплыл дальше. А пороги словно повторялись, насколько они были похожи друг на друга, через которые всё-таки провожу лодку не разгружая. При этом лодку ведёшь в основном держась за её нос, упираясь ногами в болотных сапогах в речное дно. Иногда ноги скользят на подводных камнях, и лодка готова потащить меня за собой, в круговорот волн за уже почти пройденным порогом.

Но тут уже ничего не поделаешь и примерно, начиная с 30-го километра от устья Алтыба, лодку больше ведёшь за собой по реке, чем плывёшь по ней под мотором. Поэтому трудно даже представить сколько пройдено за день километров, но по 1979 году помню, что впереди должна быть ложбина с двумя плёсами, отделёнными от озера небольшой поросшей кустарником перемычкой со стороны левого берега, после которой должен быть «Большой порог» с круглым плёсом.

Ну, вот количество порогов резко увеличилось, горы словно начали раздвигаться и после горы с камнепадом и обнажениями пород, я, наконец, попадаю в ложбину, до которой казалось мне никогда уже не доплыть.

Красивая гора со стороны правого берега сильно пострадала после, явно недавнего пожара, на ней появились осыпи и теперь стоят обгоревшие деревья без признаков жизни. А такой в 1979 году был живописный вид. Я ещё тогда отметил, что мне хотелось бы для полной идиллии, у подножья этой горы, увидеть базу охотников или хотя бы просто зимовьё.

После ложбины было ещё несколько порогов. Река сильно «запетляла», но всё рано около часа, удалось проплыть под мотором, хотя перед упавшими в реку деревьями, постоянно сбавляя газ.

С утра, пробуя проходить, как мне казалось безобидные пороги сходу, срезал пять шпонок на винте.
Один раз даже врезался во что-то так, что мотор чуть, вообще, не свернуло с лодки. Лодка встала поперёк течения и только за счёт того, что я быстро, откинул мотор вверх, её тогда не перевернуло посередине порога.

Затем, уже обходя стороной затопленные и упавшие в реку отдельные деревья, и тем более сторонясь на ней больших завалов из поваленных и нагромождённых друг на друга деревьев, я всё равно умудрился срезать на винте шпонку и там, где меньше всего этого ожидал (или мог подумать).

Наконец, показался «Большой порог». Я назвал его «большим», потому что он был очень крутым, почти как первый от устья Алтыба, хотя сам был намного короче, всего 10-15 метров. Сразу же за ним был тихий плёс. Порог «прошёл» после 19 часов, и волей не волей, нужно было уже готовиться к отдыху. Привязал к кусту лодку, и пошёл искать место для ночлега.

Сначала облюбовал одно место за порогом, потом нашёл ещё лучше почти у самого порога. Это был песочный, почти не заросший пригорок с плоской вершиной. Расчистил его и перенёс туда из лодки рюкзак с палаткой.

Ставлю палатку, перетаскиваю к ней рюкзаки и канистры. Ставлю кипятить воду сразу в двух кипятильниках на сухом горючем, а потом иду к лодке и «перевожу» её через порог. Не смотря на крутизну порога, при его небольшой длине, я свою пустую лодку, сравнительно легко провёл через него и проволок на верёвке ещё дальше вдоль берега, до песочной косы, где и привязал её к ближайшему кусту.

Возвращаюсь к палатке. Переодеваюсь. Варю на туристической печке рисовую кашу с мясной начинкой. Ужинаю, запивая кашу горячим какао. Мокрую одежду для сушки развешиваю на кустах, а болотные сапоги, с подвёрнутыми ботфортами, ставлю подошвами вверх, на вбитые в песок колья, так, чтобы мысы были выше пяток.

Можно было бы уже ложиться спать, но перед сном, ещё нужно перебить несколько десятков, уже залетевших в палатку, комаров.

Сегодня приблизительно «пройдено» 50-60 км, а завтра, если всё будет идти подобным образом, думаю доплыть до своей базы «Алтыб-1» (теперь уже «Алтыб-2»), до точки моего максимального «продвижения», на вёслах вверх по Алтыбу, в 1979 году.

18 июня 1982 года.

Ночью начался дождь и, не переставая, продолжает идти до сих пор (в 8 часов 30 минут). Это не вчерашний, слегка моросящий, да и то периодически прекращающейся дождичек, а самый настоящий дождь. Одежда, вывешенная вечером на кустах для просушки, теперь уже точно промокла насквозь. К тому же я сам добавил даже к себе в палатку воды, опрокинув в ней кипятильник с горячим какао. Пришлось срочно ликвидировать лужу, нанося, в отношения себя, нелестные эпитеты, к тому же, как писал Евгений Евтушенко об одном детском писателе, о его манере говорить – также, как и он, и я свою при этом речь, – «уснащал великим и могучим, русским нецензурным языком».

По радио гидрометцентр обещает везде кратковременные дожди, даже там, где я сейчас нахожусь и сижу пережидая дождь в палатке и уже готов дать опровержение. На счастье, службы погоды, я не знаю, как его и с кем послать, но всё-таки не унываю и все свои текущие и предыдущие впечатления складываю в незатейливые рифмы:

В таёжной речки берега,
Жарки вплелись в густую зелень,
И чтоб она не полегла,
Мной робко ставится нога,
По редким пятнышкам расселин
(Где не сошедшие снега,
Звенят ручьями из расселин) …

19 июня 1982 года.

Дождь не перестаёт, моросит и моросит, да так, что тент палатки вымок дальше некуда. Вещи, развешенные для просушки на кустах, теперь уже можно выжимать. Возник соблазн «тронуться» дальше в путь, но понимаешь, что это приведёт к тому, что уже вымокнешь не только уже сам, но и намокнут все, ещё оставшиеся, сухими вещи. Готовлю скромный завтрак, – бульон и чай, – завтракаю и понимаю, что сегодня у меня опять будет день поэтического творчества:

Тайга молчит, пожарами палима,
Под визг пилы, удары топора,
Тайга ни с чем на свете не сравнима,
Вы если друг, – желает Вам добра, -
А, если враг? – в пропавших, ваше имя…

Дождь кончился около 14 часов. Показалось солнце. Быстро бегу к развешенным для просушки вещам, снимаю их, выжимаю и снова развешиваю для просушки. Стал готовить для загрузки вещами лодку, в которой после дождя, в каждой из её четырёх секций, набралось по несколько вёдер воды. Пока вычерпывал из лодки воду, палатка высохла, разбираю её и укладываю в рюкзак. Около 17 часов высохли развешенные на кустах вещи, которые распихиваю по рюкзакам. Произвожу загрузку лодки и в 17 часов 30 минут, отплываю от Большого порога.

Река петляет, но завалов русла деревьями практически нет, но с полной скоростью плыть всё же не решаюсь. Ширина реки в редких местах 20 метров, а в основном 10-15 метров. Через два часа (около 19 часов 30 минут), подплыл к порогу (скорее всего к перекату) с островом. После него «пошёл» сплошной топляк, завалы и просто упавшие деревья, перегораживающие русло реки. Лодку приходиться больше волочить за собой, чем «идти» по реке под мотором. Несколько раз благополучно натыкался на затопленные препятствия, но в конце концов, всё же срезал на винте шпонку. Поэтому под мотором теперь плывёшь медленно, к тому же «пошли» сплошные повороты русла реки, и за каждым поворотом, просто не знаешь, что ещё можно ждать.

Появились первые приметы моего пребывания в этих местах в 1979 году. Обрубленная верхушка дерева и затёсы, где, недалёко от них, повстречался с медведями. И вот ещё одно примечательное место, которому в 1979 году я дал название «телевизор», потому что со стороны левого берега в прибрежной тайге словно вырезали сцену или экран, сквозь который открывалась перспектива уходящего далеко вдаль открытого, скорее всего, заболоченного пространства.

Подхожу к большому плёсу у места моей базы «Алтыб-1» (теперь «Алтыб-2») и вижу там на берегу дюралевую лодку, а прямо на месте моей базы, стоит ещё не совсем достроенное зимовьё. Пристаю к берегу и вижу, что мою базу разобрали, часть пошла на дрова, часть была разбросана вокруг и пошла на постройку зимовья.

От увиденного, неожиданного для себя зрелища, в моей душе возникли сразу два, несовместимых вместе чувства, – с одной стороны вроде бы меня обокрали до нитки, и в то же время, вроде бы сделали для меня подарок – новое зимовьё для моих ещё предстоящих экспедиций.

В зимовье под нарами нашёл свою лопату, а вот ножовку я в нём не нашёл, хотя на нарах лежала моя записка, с просьбой лопату и ножовку из сарая не уносить. Ну, что ж, не все понимают русский язык, и когда ты забываешь об этом, отсюда в жизни и все неприятности. Кроме моей записки на нарах лежали буханки хлеба, консервы, кружки и бывшие в употреблении пузырьки с «Детой» (средства от комаров).

32.

Дневник рекогносцировочной метеоритной экспедиции Константина Коханова 1982 года: Первую перевалочную базу Константин Коханов решил построить на реке Алтыбе в устье реки Норионгны, которую в 1979 году принял за Правый Алтыб. Сложил в «черновом» виде традиционный сруб, без подгонки вплотную брёвен, сделал даже что-то наподобии кровли – настил из тонких стволов деревьев, с положенными на него сверху пустотелыми трубчатыми берестяными стволами, с полностью сгнившей внутри их берёзовой древесиной. Окончательно достроить перевалочную базу он собирался в 1982 году, поэтому оставил внутри «скелета базы» ножовку, лопату и в полиэтиленовом пакете записку, с просьбой к охотникам, геологам и туристам, – «инструмент из сарая не уносить». Какое же было его удивление, когда в 1982 году, он практически на месте, строительства своей «перевалочной базы», увидел почти полностью построенное зимовьё, в котором под нарами нашёл свою лопату и на нарах свою помятую записку, с просьбой не уносить инструмент. Не смотря на просьбу Константина Коханова, ножовку всё-таки украли. При возведении навой перевалочной базы в 1982 году, ввиду отсутствия ножовки, пришлось от традиционного сруба отказаться, и в четырёх угловых вертикальных столбах вырубить теслом на всю высоту стен, перпендикулярно друг другу по два паза, в которые укладывались брёвна стен, с обтёсанными на глубину пазов концами. Вертикальные брёвна закапывались в землю, и каждая стена при этом, могла возводиться и отдельно, и все стены сразу.

На берегу, рядом с плёсом, валялась, казалось, только что выброшенная требуха щук. Также в других, разных местах, рядом с плёсом валялись полубуханки хлеба и даже одна, не вскрытая, банка консервов. Казалось, что люди внезапно сорвались с насиженного ими места, чтобы убежать из него навсегда. Возможно, эту братию только сегодня вывезли на вертолёте, так завтра должны были проходить выборы в местные советы народных депутатов.

Хотя время около 12 часов ночи (около 24 часов) всё ещё достаточно светло. Разгружаю лодку. Рюкзаки отношу в зимовьё. В зимовье сдвигаю на нарах все продукты к стенке, отгораживаюсь от них доской, которая, среди других досок, валялась около зимовья и готовлю (стелю) себе постель.

В оконном проёме зимовья нет со стеклом рамы. Вместо неё была натянута полиэтиленовая плёнка, которая вся изодралась, поэтому закрываю оконный проём своей полиэтиленовой плёнкой. Дверь в зимовье (вернее дверной проём) был еще без двери, так дверь ещё не была установлена и даже не имела петель. Пришлось закрыть дверной проём своими марлевыми занавесками, чтобы в зимовьё не залетали комары, но в зимовье наверно была их таёжная штаб-квартира и это мне совсем не помогло.

Вскипятил в кипятильнике воду, заварил в нём чай, напился и лёг спать. Сначала мазался «Детой», потом накрылся от комаров марлей, но от комаров это всё равно плохо спасало. Поэтому в 3 часа утра уже встал, приготовил завтрак – куриный суп, рисовую кашу с мясной заправкой и чай. Потом вышел из зимовья и пошёл изучать окрестности, при этом спугнул с дерева глухаря.

20 июня 1982 года.

День, как я уже отметил в дневнике, начался с изучения окрестностей рядом с моей уже не существующей базой «Алтыб-1(теперь-2)». Прошёл немного вверх по течению реки Алтыб. Примерно в том же месте, где я уже был в 1979 году, на реке оставался завал. Не хочу зарекаться, как уже было однажды, без учёта погоды, но завтра хотелось бы поплыть дальше. Раз нет больше здесь моей базы (и на её месте теперь уже заканчивают строить зимовьё), то теперь моей главной целью остаётся Правый Алтыб и создание рядом со слиянием его с Левым Алтыбом теперь новой базы, в более укромном месте, чтобы больше не повторился «прецедент», связанный с её последующим сносом.

Немного расстраивало только то, что небо начало постепенно заволакиваться тучами и быстро посерело, потом потемнело, слегка начало моросить, но дождь всё-таки идти передумал. Сквозь тучи «проклюнулось» солнце, правда ненадолго, так что с погодой на завтра полная неопределённость.

Нажарил почти полное плоское маленькое ведро омлетов (из комплекта плоских туристических вёдер, одно в другом, на 10 и 5 литров). На ужин (вечером) решил приготовить ещё кашу. Откровенно говоря, трудовой подъём, на который я рассчитывал, для завершения строительства своего сарая (перевалочной базы «Алтыб-1») на плёсе, очень быстро улетучился, а строительство новой базы, которое не входило в мои планы на этот год, тем более, особого энтузиазма, не вызывало.

Из марли пришлось сшить мини полог, который закрывал только лицо и часть груди, но под ним спать тоже было неудобно, так что вторая ночёвка в зимовье, оказалась тоже не лучше первой.

21 июня 1982 года.

Встал в 7 часов. Кашу вечером не варил. На завтрак съел вчерашний суп (остатки) и напился чая с омлетами. Погода вроде бы не вызывает опасений, поэтому в 9 часов уже собрался в путь и в 9 часов 30 минут поплыл дальше.

Завалов на реке было немного, причём в основном они были легкопроходимыми, а дальше по руслу реки, вообще, пошли длинные и чистые плёсы, как со спокойным, так и с быстрым течением на протяжении 1 часа 30 минут, где хотя я и пробовал плыть под мотором на максимальной скорости. но всё-таки плыл достаточно быстро.

Мне уже стало казаться, что где-то в 13 часов, буду на месте слияния Правого и Левого Алтыбов, но вскоре пошли такие завалы, что плыть под мотором приходилось 50-100 метров, а затем «протискиваться» через перекрывавшие русло реки деревья. Через одно из таких деревьев (ни над ним, ни под ним), гружёную лодку мне всё-таки протащить не удалось, и лодку пришлось разгружать.

Прошёл приток с правого берега, который сначала принял за Правый Алтыб, но река далее почти не изменила своего характера и радость оказалась преждевременной. Вскоре частота завалов на реке и топляка в реке увеличилось и даже стала, явно и значительно, возрастать. Часто приходилось рубить стволы деревьев со стороны какого-нибудь берега и там же «проводить», вдоль него, лодку. В шестом часу (после 17 часов) подплыл к порогу и «проволок» лодку со стороны левого берега. А через какое-то непродолжительное время я «подошёл» к другому порогу, на котором перепад уровней воды на расстоянии 10-15 метров, был не менее 1,5 метра.

Со стороны правого берега было протока немного уже моей лодки, но я всё равно решил «протискивать» лодку по ней и для этого произвёл полную разгрузку лодки. Рюкзаки, канистры, мотор и бак от мотора перенёс за порог на 50 метров, вероятно по звериной тропе, которую пришлось использовать, как дорогу. При переноске лодочного мотора на плече, споткнулся об корневище, но падая, я всё-таки задержал его на весу и, хотя при этом моё плечо получило сильный удар от мотора весом 26 кг, испытывая боль, с удивлением отметил, что непонятно откуда, в таких случаях, у меня силы берутся.

Проводке («протискиванию») лодки через порог сильно мешали поваленные и наклонённые в сторону реки деревья и кустарники, поэтому «протащил» её не только по протоке, но и частично по правому берегу. В одном месте, между двумя такими деревьями, было повалено, вроде мостка, третье дерево. Я и пошёл по этому «мостику», но он оказался настолько ненадёжным, что я вместе с ним рухнул в реку. Быстро вылез на берег и не обращая внимания на воду в сапогах, продолжил волочь за собой лодку, к месту, где лежали мои вещи вместе с лодочным мотором. Когда, наконец, в седьмом часу (после 18 часов) лодка оказалась за порогом, я там же решил и «перекусить» омлетами, запивая их заваренным в кипятильнике чаем.

После установки на лодке мотора и её загрузки, поплыл дальше, вернее стал «продираться» через многочисленные завалы вверх по руслу реки. В 22 часа реку перегородила, видимо, недавно упавшая, «живая» лиственница. Нужно было не только перерубить её ствол диаметром 15-20 см, но и отвести её отрубленную верхушку в сторону. После того как «дорога» вперёд была прорублена, и лодка по ней проведена подальше от этого дерева, я понял, что пора готовиться к ночёвке. К тому из веток обрубленной лиственницы, должна была получиться неплохая подстилка для палатки. И действительно настил под палатку, из веток лиственницы, удался на славу, но только я начал ставить на нём палатку, как заморосил дождь, поэтому с установкой палатки пришлось теперь поторопиться.

Ну, вот палатка поставлена. Снимаю мокрую одежду за палаткой, засовываю её под палаточный тент, сапоги, подошвами мысами вверх «надеваю» на два, вбитые мной рядом с палаткой, кола. Влезаю в палатку и в ней надеваю сухую одежду и сразу же отгоняю «Детой» (аэрозолем), насевших на меня комаров.

Готовлю ужин. Вместо чая «завариваю» в кипятильнике какао со сгущённым молоком и пью его с омлетами, которые уже надоели до тошноты и которых ещё осталось половина пятилитрового туристического ведра.

Спать ложусь в 1 час ночи. Моросит дождь, ноет спина, но сон так быстро начинает обволакивать всё тело, что нет даже сил накрыться спальным мешком-одеялом. Сегодня, как никогда выдался трудный день, более чем 12-часовая «езда» на лодке с барьерами завалов с её перетаскиванием, через полузатопленные деревья в реке, не говоря уже о рубке стволов и веток, перегораживающих русло реки деревьев.

22 июня 1982 года.

С утра слегка моросящий дождь и сильный ветер. Палатка, если её сдует ветер в реку, как парусный корабль, готова отправиться в кругосветное плавание. Хорошо ещё вчера вечером не поленился обложить тент вокруг палатки, ветками лиственницы, а то сейчас бы было совсем не юмора. Но во всяком случае, первый раз за несколько дней хорошо выспался. Было тепло и мягко и самое главное не надоедали комары.

Сегодня делаю день отдыха, а завтра, в зависимости от погоды, продолжу «поход» дальше по Алтыбу, пока ещё есть на это время и главное, пока есть ещё, для этого, силы.

Позавтракал: съел банку мясного завтрака, потом пил какао с омлетом на хлебе. После завтрака сделал записи в дневнике о своих приключениях, а потом в конце, растянувшейся на несколько часов, «творческой паузы», перенёс в дневник свои стихотворные лирические впечатления и фантазии:

Река ревёт в порогах,
Рвёт камни сгоряча,
То гладкою дорогой,
Тих вид и величав.
А то пойдёт закружит,
Откуда только прыть,
Чем дальше вверх, тем уже,
Но всё же нужно плыть…

23 июня 1982 года.

Встал в 7 часов. Выпил какао с омлетами и в 9 часов продолжил путь. В этот день я установил своеобразный рекорд – за 2 часа не проплыл и 100 метров. Всю «дорогу» по реке практически приходится прорубать, чтобы сделать себе проход среди завалов. От этого «берёт» уныние. В бессильной злобе пру напролом, но здесь этот метод неприемлем – «стихия» сильней.

Где-то около часа дня (13 часов) «пошли» небольшие, затем подлиннее открытые места и я поплыл под мотором. До этого от завала к завалу плыл на вёслах. Около одного завала увидел разбитый плот, часть брёвен была сбита берёзовыми стволами. Попалась также на глаза бутылка, закрытая пробкой, с какой-то маслянистой жидкостью. Потом, за одним из поворотов реки увидел шест с белым флажком и затем вертолётную площадку. Сделал остановку, чтобы посмотреть, что здесь могло быть. Оказывается, здесь основательно поработали какие-то люди, но явно не геологи: кругом валяются стеклянные банки, рваные сапоги, кружки, снятая с деревьев кора, вырыты ямы и к одному из деревьев прибиты лосиные рога, на другом висят верши и рядом валяется пришедший в негодность топор.

Оказывается, со стороны левого берега, находится большое озеро, отделённое от русла реки, узкой полоской березняка. Теперь часть березняка была вырублена для вертолётной площадки и больше ничего интересного там не было, и я поплыл дальше. Снова «пошли» завалы, но всё реже и реже, и, наконец, как награда, показалась чистая гладь огромного озера. Озеро кажется круглым. Вокруг него вдали, как ожерелье на шее, невысокие горы. Берега чистые. В поперечнике озеро, мне кажется приблизительно 600-700 метров – обхожу его вокруг под мотором. Снова «вхожу» в Алтыб, хотя есть красивые место на одном из мысов озера, но строить на нём свою «перевалочную базу» не решаюсь, понимая, что её будет ждать та же участь, как и моего «сарая на плёсе».

Опять пошли завалы, но теперь всё чаще и чаще, и поэтому плыву практически только на вёслах. Рублю стволы деревьев, иногда подкапываю берег реки, чтобы проталкивать лодку под каким-нибудь упавшим в реку «деревом-исполином», которое пришлось бы долго рубить или перерубать, а то, балансируя посередине реки, на полузатопленном стволе дерева, приходится «переваливать» через него лодку, с поднятым вверх лодочным мотором. При этом лодка крутится волчком, оттого, что толкаешь её то с одной, то с другой стороны, пока она, словно нехотя, начнёт поддаваться.
В 18 часов решил прекратить бессмысленную борьбу, так как встретился завал, причём довольно свежий из трёх «живых» лиственниц, рубить которые мне пришлось бы несколько часов. Поэтому решил остановиться на ночлег здесь, а потом, когда искал на берегу место для палатки, то подумал, что оно вполне подходит для моей «промежуточной базы». Но, когда подходящее место для палатки было найдено, и я стал разгружать лодку, то обнаружил, что во время его поисков, где-то забыл лопату. Стал вспоминать, где я ходил с лопатой и отправился её искать. Во время поисков лопаты, решил перейти реку по перекрывшему руслу полузатопленному стволу большого дерева, без коры, но частично, ближе к середине, покрытого мхом, на котором я поскользнулся и свалился в реку.

Погрузившись в воду почти по плечи, я почувствовал, как ноги в болотных сапогах, в глубине реки, понесло её течением и стало заносить под ствол другого дерева, затопленного глубже, а это могло закончиться для меня совсем плохо, поэтому я быстро подтягиваюсь на руках на ствол дерева, с которого упал в вводу, вылезаю из воды на него, и буквальна выползаю по нему на берег. Оказавшись на берегу, вылил из болотных сапог воду, снова пошёл искать лопату, хотя мой брезентовый костюм, после пребывания в воде, задубел на мне уже, как скафандр.

Когда нашёл лопату, переходил обратно реку уже по-другому, поваленному через неё, дереву и возвратился к месту стоянки лодки. Переоделся. Мокрую одежду повесил сушиться на верёвках, натянутых мной между деревьями. Поставил палатку, затем приготовил обед: рисовую кашу с мясной начинкой и куриный суп. В двух кипятильниках вскипятил воду и в них заварил чай. Поужинал и забрался в палатку.

Не успел в ней удобно устроиться, как послышался многоголосый волчий вой. Положил с двух сторон от себя два, утяжелённых и похожих на туристические, охотничьих топора, включил радиоприёмник, но волчий, вблизи большого озера, «церковный хор», всё равно не давал мне покоя. Поэтому, я высунулся из палатки, и сильно ударил двумя топорами друг по другу и, видимо только это, заставило волков, на всякий случай, перестать выть. А я уже впадая в дремоту, подумал, – только этих соседей мне здесь не хватало.

За всеми моими хлопотами, незаметно наступил 1 час ночи. Заполняю впечатлениями дневник, но букв не вижу, а только оставляемую ручкой строку. Хочется спать. Всё-таки всё складывается пока не так уж и плохо. Успокаивает только то, что всегда, где-нибудь, кому-то приходится хуже, чем тебе сейчас, и ты даже можешь им посочувствовать.

24 июня 1982 года.

Проснулся. Посмотрел на часы 5 часов 45 минут московского времени, и подумал, значит тут без чего 11 часов, и только тогда обратил внимание, что часы стоят. Включил радиоприёмник. По «Маяку» прослушал часть какой-то передачи и узнал, что сейчас в Москве 2 часа ночи, и только 7 часов здесь, снова закрыл глаза и подремал ещё около двух часов.

Вещи за ночь не высохли. Позавтракал вчерашней рисовой кашей и почти сразу начал накрапывать дождь. Вещи пришлось прятать в палатку, но дождь так и не начался. Решил разметить площадку под «избушку». Решил ограничиться размерами 2х2х2 метра и строить избушку в виде кубика, прекрасно понимая, что с большими габаритами, мне, своей новой «промежуточной базы», не осилить.

Учитывая, что 4 столба для избушки будут диаметром приблизительно 25 см и длиной по 2,4 метра, потому что их придётся закапывать в землю, даже при габаритах моей базы 2х2х2 метра, то моей силёнки также может не хватить, чтобы нарубить такие брёвна, таскать, а потом ещё устанавливать их по углам, закапывая, приблизительно на 0,5 метра, в землю.

Когда разметил под избушку площадку, сначала вытащил из палатки для просушки вещи и только потом пошёл искать соответствующие назначению (под столбы), сухие деревья. Когда с одного такого срубленного дерева сдирал кору, обнаружил под ней короедов, которых набрал около десятка и положил в банку для предстоящей рыбалки. Потом целый день рубил, долбил и ставил два столба…

Следует заметить, что когда кто-то говорит, что «срубил» дом, то всегда явно кривит душой, не упоминая пилу, а так как мою пилу в тайге украли, я рубил избушку, в прямом смысле этого слова. У меня было два остро наточенных в Ерёме охотничьих топора и топор-тесло с полукруглым лезвием для рубки пазов, который мне дал там во временное пользование Саша Каменный.

На срубленных столбах длиной 2,4 метра, я выдолбил теслом по два перпендикулярно друг другу два паза длиной по 2 метра, потом закопал их в землю, с двух сторон, от намеченной мной стены, после чего срубил ещё два бревна длиной по два метра, обрубил их концы с двух сторон на глубину прорубленных в столбах пазов и вставил их в них, прижав одно бревно к другому, положив этим начало возведения одной из стен моей избушки.

…Правда получилось не совсем то, что мне хотелось бы сделать, но убедился, что брёвна в будущей стене, вроде бы, хорошо держатся. Для обработки концов брёвен для стен, хорошо помогла бы ножовка или пила, но её украли, и поэтому в следующей своей экспедиции, я понял, что обязательно нужно дублировать, нужный для строительства, инструмент.

И тут ещё, совсем некстати, появилась мошка, набросилась на меня тучей, и стала с остервенением грызть. Она пролезала всюду, в рукава одежды, за воротник, грызла руки и шею, мало обращая внимания на применяемое мной средство от комаров.

На обед доедал куриный суп, ужинал, доедая омлеты. Поэтому после ужина пошёл на рыбалку. Сделал удочку, правда неудачную из ствола тонкой ели. Получилось не удилище, а по весу, как будто водопроводная труба соответствующей длины. На короедов поймал четыре рыбки, потом поклёвки прекратились и рыбалку пришлось прекратить. Рыбу поджарил на сковородке туристической печки и съел – разумеется рыбы было мало, съел бы значительно больше.

В 23 часа местного времени забрался в палатку. Первый трудовой день закончился, а ещё почти ничего не сделано.

25 мая 1982 года.

Проснулся в 7 часов. Послушал, как там дела в космосе. Потом обратил внимание на то, что правую кисть руки не могу сжать в кулак. Смог её сжать только помогая кистью левой руки. Делаю пальцами правой руки гимнастику, но это совсем не помогает. Спина тоже болит, видимо вчера всё-таки сильно перетрудился. В таком «помятом» состоянии провалялся в палатке до 11 часов, затем провёл ревизию запасов съестного, оказалось, что не густо, но на 10 дней хватит. Правда последние пять дней явно уже будут диетическими днями.

Правда за устьем Алтыба, в зимовье на Большой Ерёме, оставлены продукты на обратный путь и это немного успокаивает. Там кроме всего прочего 1 банка тушёнки, 1 банка мясного завтрака и 2 банки какао со сгущённым молоком.

Приготовил завтрак и обед. На завтрак – каша рисовая, с добавленной в неё половиной банки тушёнки, на обед – суп «Русский», он же и на ужин. Перед завтраком съел кружку изюма, ошпаренного кипятком и это немного взбодрило. В 12 часов приступил к работе, связанной с постройкой моей «перевалочной базы».

Первым делом повалил стоящее рядом с ней дерево высотой 15-17 метров и т с диаметром у основания приблизительно 30 см. Рубил дерево не у его основания, а выше его на 60 см. Рубил долго, хотя думал, что если его только подрубить с одной стороны, оно само упадёт, но не тут, то было, практически, пришлось подрубать ствол дерева со всех сторон, почти до самого центра. Только после этого, когда я это дерево покачал из стороны в сторону, оно, наконец, рухнуло.

Из этого дерева получилось два хороших столба длиной 2,4 метра, для углов моей избушки и два столба по 1,8 метра, на её дверной проём. В столбах для углов избушки выдолбил пазы, такие же, как на двух уже установленных и затем их закопал, правда не совсем там, где отметил для них места, так как копать, именно там, мне помешали корни деревьев. Затем (после ужина), я притащил к месту своей стройки, ещё два бревна, длиной по 2 метра, и обрубив их концы на глубину пазов в установленных столбах, приступил к возведению второй стены.

День сегодня оказался на редкость солнечным и жарким. Температура воздуха в палатке в 21 час была +24°C. Сегодня даже догадался просушить на солнце и два своих спальных мешка-одеяла, куртку и окончательно все свои вещи.

Производительность труда сегодня, по сравнению со вчерашним днём, заметно выросла, но дел, связанных с постройкой избушки, всё равно ещё остаётся очень много. Сегодня на помощь комарам и мошке́, прилетели ещё оводы. Одного поймал, насадил на крючок удочки, закинул его в реку и поймал рыбу. Рыбу пришлось отпустить, потому что оводов и короедов больше не было, а рыба была не такой большой, чтобы ей наестся.

После того как впечатления от пройденного дня, я занёс в дневник, у меня даже нашлось время для поэтического творчества:

То дождь шумит в реки извивах,
За ветром шастая в тайге,
То солнце выглянет игриво,
И берег высохнет кой-где.

То всё затихнет, затаится,
Не слышно даже комара,
А это дождь идёт резвиться,
И (снова) прятаться пора…

26 июня 1982 года.

Весь день собиралась гроза, гремел гром, начинал накрапывать и сразу переставал дождь, но, в общем, было солнечно и жарко. Появилась ещё одна нечисть – слепни. Мошка летает тучей, сама в отдельности крохотная, а грызёт, как бешеная собака.
Сегодня срубил два средней «упитанности» сухих дерева. Установил столбы для дверного проёма и начал с его стороны возводить стену. В 9 часов всё-таки пошёл дождь, сначала очень бурно, но вскоре заморосил, периодически прерываясь на короткий «отдых», но многообещающе гремел гром. Поэтому и работа всё-таки идёт медленно.

1 июля 1982 года собираюсь, как и планировал отправиться в обратный путь, хотя дел, на оставшиеся четыре дня, ещё невпроворот. Температура в палатке в 21 час местного времени +24°C. Ночью снова пошёл дождь и казалось, что ему не будет конца.

27 июня 1982 года.

Утро, всё-таки, как не странно, было солнечным и даже облака на небе, не вызывали особых опасений. В этот день хотел закончить стену с дверным проёмом и поэтому быстро съел приготовленный завтрак и пошёл «валить» сухие деревья. «Свалил три дерева. Из самого большого дерева вышло для стен три бревна, которые потом пришлось ошкуривать (сдирать с них кору). Кора плохо поддавалась и сдирая её, не раз про себя подумал, что наверно зря «связался» с этим деревом.

Где-то в 15 часов 30 минут кратковременный дождь всё-таки загнал в палатку. Когда дождь закончился, приготовил ужин и, заодно, обед на завтра. Впервые сварил перловую кашу с мясной начинкой. Оказывается, если запивать перловую кашу чаем, то есть её действительно можно, хотя без аппетита и только при отсутствии других продуктов. Честно говоря, в сущности, в походных условиях, эта перловая каша, просто дрянь.

В восьмом часу вечера (после 19 часов) дождь опять загнал меня в палатку. Во время его небольшого затишья подогрел в кипятильнике чай, но пил его уже в палатке. А стену я так сегодня и не закончил делать, и это меня больше всего расстроило. Правда у меня есть ещё 5 брёвен для самой длинной стены по 2,15 метра. Кстати, изба получается у меня не квадратной, как я задумал, а в виде четырёхугольника, со сторонами 1,85х1,95х2,00х2,15 метра, так как закопать четыре столба по углам избу, где я предполагал не удалось – мешали корни деревьев.

Температура воздуха в палатке (во время дождя) в 21 час +18°C. Перед сном всё же нашлось время и для поэтического творчества:

Читаешь романы и смотришь кино,
Часто Сибирь место действия,
Природа показана, снята, лишь, но,
Где оно главное бедствие?..

…Как там актёрам сыграть, свою роль,
Не отбиваясь от гнуса,
Только б давили на лбах комаров,
И материли искусство…

28 июня 1982 года

День пасмурный, мошка пропала, но всё на грани дождя, который мне на радость всё-таки сегодня не торопится. Вчерашний дождь шёл практически всю ночь. Вода в реке поднялась больше чем на 0,5 метра и даже полностью затопила то дерево, с которого я свалился в воду. Хорошо было бы, если вода в реке и дальше продолжала подниматься, тогда было бы можно уже спокойно достраивать свою избу.

Стена с дверным проёмом оказалась «крепким орешком», всё время приходилось смотреть в оба, чтобы она не рассыпалась, и в итоге два столба, служащие её каркасом пришлось поверху скреплять жердью из ствола небольшой лиственницы. В результате провозился со стеной с дверным проёмом, практически 6 часов и только затем приступил к «возведению» самой длинной стены своей «промежуточной базы».

В моём распоряжение было 5 брёвен, три по 2,15 метра и два по 2,4 метра. Два бревна по 2,4 метра пришлось укорачивать до 2,17 метра, так как два столба, служившие её каркасом имели по всей длине, между собой разные расстояния и «гуляли» где-то, относительно друг друга, плюс-минус 3 см. Потом опять пришлось «валить» деревья. Одно сухое дерево стаяло от стен избы почти рядом, а два других на расстоянии, приблизительно, 25 метров.

Я обратил внимание, что, как и вчера, два дерева упали так, что пришлось придумывать систему рычагов, чтобы их сдёрнуть с ветвей других деревьев, на которых они повисли. В десять часов вечера (в 22 часа) работу прекратил, когда для завершения стены осталось уложить в пазы столбов, ещё два бревна.

Сварил суп, для завтрашнего завтрака и вскипятил в кипятильнике воду для чая. Температура воздуха в палатке в 22 часа была +15°C. В 22 часа 30 минут заморосил дождь, который периодически прерывался, но не собирался переставать.

Сегодня опять остановились часы, потому что всё время забываю их заводить. Оказывается, часы стояли всего 20 минут, но зато, когда включил радиоприёмник, чтобы узнать точное московское время, узнал последние новости и у нас в стране, и за рубежом, и в космосе, и какая в Москве погода.

Узнал даже то, что Тихонов, Броневой и Табаков награждены (орденами) пропорционально «заслугам» в деле именуемом «Семнадцать мгновений весны». Фильм, конечно большое дело, особенно многосерийный и про войну – тут можно раздать и боевые награды, чтобы полностью сравнять воевавших с прихлебателями от войны.

29 июня 1982 года.

Весь день собирался дождь, где-то глухо гремел гром, то и дело надвигались чёрно-синие облака и слегка моросило, но дальше, до ливня, так и не дошло. К тому же солнце за тучами пряталось самое непродолжительное время и поэтому работать приходилось на жаре. Опять появилась мошка́, вились тучей комары и как только «Дета» улетучивалась с открытых частей тела, они принимались, в прямо смысле слова, меня жрать. Поэтому работа, к своему завершению в этот день, продвигалась очень медленно и мне пришлось, ещё не кончив постройку третьей стены, переходить к работам на четвертой стене. Когда начал возводить четвёртую стену из тонких брёвен, в пазы столбов третьей стены, оставалось ещё вложить 2-3 бревна, но и четвертую стену я смог «осилить» только на треть, от её полной высоты.

А тут ещё в реке, уровень воды продолжал падать так, что из воды вновь показался ствол того самого злополучного дерева, с которого я свалился в воду. На кустах красной смородины уже появились зелёные ягоды, но шиповник продолжал ещё цвести, и цветёт ещё также брусника.

Температура воздуха в палатке в 22 часа +18°C. Кончилась тушёнка, сушки и изюм. Осталось на 3-4 заварки чая. Зато ещё сахара 1,5 кг и 1 кг яичного порошка.

30 июня 1982 года.

Жаркий солнечный день. Температура воздуха в палатке в 20 часов +24°C. До середины дня было безоблачно, после появились тучи и где-то стороной прошла гроза. Белка, живущая где-то рядом, совсем перестала меня бояться и занимается своими делами, не обращая на меня никакого внимания.

Вода в реке по-прежнему падает, но сегодня я, наконец-то, закончил строить избу. Из последних сил крышу из вплотную подогнанных к друг другу стволов тонких деревьев, полиэтиленовой плёнкой снизу и сверху прорезиненной тканью (серебрянкой) и алюминиевой фольгой, вбивая сверху в покрытие крыши последние гвозди. Завтра закрою дверной проём прорезиненной тканью (серебрянкой), закрепив её полотно в верхней части дверного проёма, внутри избы, и тогда можно будет сказать, что «промежуточная база» метеоритной экспедиции Константина Коханова будет закончена и останется только её укомплектовать тем, что я решу оставить в ней до 1984 года.

Но уже сейчас можно сделать предварительные выводы о постройках моих «промежуточных баз» в районах возможного падения Тунгусского метеорита:

1. Судя из оконченного сегодня мной эксперимента, с постройкой первой, по сути, уже законченной «промежуточной базы» – это глупость. Даже работая втроём, в течении недели (по 6-7 часов, а я работал практически по 12 часов) её всё равно не построишь. Я имею ввиду такую избу, которую сразу же, можно было приспособить для жилья;

2. Даже здесь, в Иркутской области, редко кто сам из охотников «ставит» зимовья. Потому что сначала заготавливают брёвна, ошкуривают их и дают им просохнуть в течение года, а потом уже приступают к изготовлению сруба с полным комплектом инструментов и необходимых материалов: железа или рубероида для кровли, готовых остеклённых рам, заводских печей или изготовленных их 200-х литровок бочек от бензина, трубы для печки, и даже досок для потолков, полов, нар, столов и полок, чтобы не изготавливать их на месте, распуская на них бензопилой часть заготовленных брёвен. Зачастую этим занимаются специальные бригады.

А как всё было у меня, я достаточно подробно описал в дневнике, лишь не сказал, что при строительстве избы у меня даже сны имели специфических характер и примерно одного и того же сюжета, как будто я перекладываю брёвна с одной руки на другую, по несколько раз в течении всего сна или ночи.

Поэтому, если создание промежуточных баз, максимально приближенных к вероятным районам падения Тунгусского метеорита не реально, то для создания более комфортных условий для проживания на маршрутах новых экспедиций, необходимо:

1. Иметь две палатки, – одну большую, герметичную от проникновения насекомых, в которой можно было бы вставать в полный рост и вторую из водонепроницаемого и негорючего материала, приспособленную в качестве бани;

2. Средство передвижения на ближайшие несколько лет, – лодка «Романтика-2» и подвесной мотор «Ветерок-12»;

3. В деревне Ерёма, купить или построить небольшой домик (балок), с общей площадью 12-16 м2 для хранения снаряжения экспедиции и отдыха. Желательно, чтобы рядом с домом была баня, хотя бы у соседей, которые могли бы дать ей несколько раз воспользоваться (расходы ~ 500 рублей);

4. Состав экспедиции 2-3 человека;

5. Маршруты следования до деревни Ерёма:

а) Москва (самолёт, поезд) – Усть-Кут (самолёт, теплоход «Заря») – Киренск (самолёт) – Преображенка (самолёт, моторная лодка) – деревня Ерёма;

б) Если осуществляется перегон лодки с подвесным мотором: Москва (поезд) – Усть-Кут («Романтика-2», «Ветерок-12») – Чечуйск (грузовой автомобиль) – Подволошино («Романтика-2» с «Ветерком-12») – Ерёма.

6. Продолжительность экспедиции 40-45 дней.

Экспедиция хотя и не вышла в место слияния Правого и Левого Алтыбов (сплошные завалы из деревьев в русле реки и низкий уровень воды) достигла «Большого Алтыбского озера», создала «промежуточную базу (как и намечалось), оборудовала её оставив на ней до 1984 года следующее снаряжение:

1.Туристическая печка;
2.Туристический кипятильник;
3.Плоские туристические алюминиевые вёдра – 2 шт.;
4.Палатку с комплектом для установки («Малютку»);
5.Охотничий топор;
6.Лопату;
7.Кружки – 2 шт.;
8.Миска, сковородка, кастрюля, в комплекте с туристической печкой;
9.Ложка, вилка;
10.Марлевый полог;
11.Нитки, иголки;
12.Соль спички;
13.Сухое горючее – 500 грамм;
14.Пачка югославского куриного бульона на 20 тарелок;
15.Рыболовные принадлежности – комплект.

Таким образом экспедиция Константина Коханова почти все поставленные перед собой задачи на 1982 год, она выполнила.

Попутно было произведено испытание «Романтики-2» с подвесным мотором «Ветерок-8» (с модернизацией крепления транца лодки, за счёт установки дополнительного кронштейна), на реках:

1.Лена;
2.Нижняя Тунгуска;
3.Большая Ерёма;
4.Малая Ерёма;
5.Алтыб.

Полностью пройденное по рекам расстояние, более точно, придётся посчитать, когда приплыву в деревню Ерёма.

Завтра в обратный путь. Интересно сколько ещё придётся пройти на вёслах на реке завалов и сколько придётся сквозь них пробивать себе путь? Но сегодня я окончательно выжат – ощущение «побитости» и полная вялость. Вот и конец стресса, хотя впереди предстоят ещё трудные дни, и начало завтрашнего обратного пути будет не из лёгких, но всё же они будут не страшнее последних, уже прошедших, нескольких дней.

Алтыбский поход на топографических картах 1:200000 (к сожалению, появившихся в наличие у Константина Коханова только после 2009 года (во время возобновлённых рекогносцировочных метеоритных экспедиций с 2008 года):

33.

34.

35.

36.

37.

Дневник метеоритной экспедиции Константина Коханова: (23 июня 1982 года) …Снова «пошли» завалы, но всё реже и реже, и, наконец, как награда, показалась чистая гладь огромного озера. Озеро кажется круглым. Вокруг него вдали, как ожерелье на шее, невысокие горы. Берега чистые. В поперечнике озеро, мне кажется приблизительно 600-700 метров – обхожу его вокруг под мотором. Снова «вхожу» в Алтыб, хотя есть красивые место на одном из мысов озера, но строить на нём свою «перевалочную базу» не решаюсь, понимая, что её будет ждать та же участь, как и моего «сарая на плёсе». Опять пошли завалы, но теперь всё чаще и чаще, и поэтому плыву практически только на вёслах. Рублю стволы деревьев, иногда подкапываю берег реки, чтобы проталкивать лодку под каким-нибудь упавшим в реку «деревом-исполином», которое пришлось бы долго рубить или перерубать, а то, балансируя посередине реки, на полузатопленном стволе дерева, приходится «переваливать» через него лодку, с поднятым вверх лодочным мотором. При этом лодка крутится волчком, оттого, что толкаешь её то с одной, то с другой стороны, пока она, словно нехотя, начнёт поддаваться. В 18 часов решил прекратить бессмысленную борьбу, так как встретился завал, причём довольно свежий из трёх «живых» лиственниц, рубить которые мне пришлось бы несколько часов. Поэтому решил остановиться на ночлег здесь, а потом, когда искал на берегу место для палатки, то подумал, что оно вполне подходит для моей «промежуточной базы».

В 2022 году маршрут Рекогносцировочной метеоритной экспедиции Константина Коханова 1982 года можно было уже проследить по спутниковой карте и даже, если очень захотеть, увидеть на них и построенную им, его промежуточную базу. Ниже приведены спутниковые снимки от промежуточной базы Коханова на Левом Алтыбе до правого притока Алтыба реки Норионгна (в масштабе соответствующим длине прямоугольников 300 метров, указанных в нижних углах приведённых на коллажах снимков:

38.

39.

1 июля 1982 года.

Встал в 8 часов 30 минут и где-то до 12 часов собирался в обратный путь и до 13 часов вычерпывал из лодки, набравшеюся от дождей воду и мыл её секции, а также произвёл загрузку лодки. На избе сверху прибил ещё одну стропилу, параллельно нижней, вернее прямо над ней. В избе (в базе) на гвоздях повесил:

1. Палатку «Малютку»;
2. 2 плоских ведра, с перечисленными вчера в дневнике предметами;
3. Комплект для установки палатки;
4. Топор и лопату;
5. Куртку и фетровую шляпу (для посетителей с чувством юмора);
6. Правила пользования пассажирским лифтом, со скоростью 0,65 м/сек с подвижным полом на листе из дюраля, толщиной 0,5 мм (для юмора) и для дела, если понадобится тонкая дюраль для ремонта лодки или для других целей;

В правом углу избы сделал настил из трёх досок длиной ~ 80 см, на котором установил туристическую печку с комплектом посуды и кипятильник. Правую стенку, если смотреть от входа (от дверного проёма) обтянул алюминиевой фольгой, ей же ещё вчера покрыл часть кровли.

Закрыл дверной проём полотном из ткани-серебрянки и отправился на лодке в обратный путь примерно в 13 часов 30 минут. Большую часть, сегодняшнего пути, проплыл под мотором, часть пути на вёслах между завалами деревьями русла реки, пропихивая там лодку через полностью и частично затопленные стволы деревьев. Рубить сучья деревьев пришлось только один раз и также один раз сдирать кору с полузатопленной лиственницы. Сделанные мной при подъёме вверх по реке проходы, очень облегчали путь при движении лодки вниз по течению.

В половине шестого (17 часов 30 минут) был на месте моей стоянки (с ночёвкой) 21 июня 1982 года и 22 июня 1982 года (стоянка и ночёвка), а так как в это время заморосил дождь, я здесь снова решил остановиться на ночёвку, учётом того, что место для палатки уже было подготовлено.

Быстро поставил палатку, перетаскал в неё рюкзаки и практически перед самым проливным дождём, забрался в неё сам. Дождь, нужно отметить, был довольно сильным, с редким громом, шёл около 30 минут. После дождя приготовил ужин и завтрак (суп домашний, омлеты, чай).

Если этот отрезок пути при подъёме по реке вверх, я преодолел за 9 часов, то спускаясь по реке вниз всего за 3 часа. Моя перевалочная база, по моим приблизительным расчётам, находится выше «Большого Алтыбского озера» ~ 1-1,5 км, на правом берегу реки, за сравнительно широкой долиной ручья (5-6 метров), на своеобразном пригорке, который хорошо просматривается с реки.

После «Большого Алтыбского озера», в нескольких километрах от него, русло реки раздваивается, огибая остров, не особенно широкий ~ 50 метров, но длинный ~ 150 метров. На всём протяжении по Алтыбу от устья до моей «перевалочной базы», здесь самый неприятный завал русла реки. Даже на обратном пути, вниз по реке, мне пришлось делать довольно сложный манёвр, чтобы проплыть через него в лодке, по уже мной подготовленному (при движении по реке вверх) проходу.

В этот день уровень воды был незначительно выше, чем 23 июня 1982 года, но это всё равно мне здорово помогло, потому что лодку нигде не пришлось разгружать.

Температура воздуха в палатке 1 июля 1982 года, в 20 часов, +25°C.

2 июля 1982 года.

Сегодня пятница – узнал какой день недели по радиоприёмнику. Встал в 7 часов. Позавтракал. Поплыл дальше в 8 часов 45 минут. До Большого порога (Б-2-2) плыл стоя в лодке. Управлял её движением при помощи одного весла. При подходе к очередному завалу выставлял весло вперёд, как абордажную пику, чтобы смягчить удар лодки об дерево или о его сук. Ночевал я рядом с большим ручьём (речкой – шириной ~ 1-1,5 метра) слева и перед порогом (БП №2-2, тоже проплыл почти такую же речку (шириной ~ 1,5-2метра).

Порог БП №2-2 был теперь сильно приглажен и к тому же оказалось, что расстояние от порога БП2-2 до порога БП №2-1 было всего лишь ~ 200 метров. При движении вверх мне это расстояние показалось значительно большим, наверно потому, что я терял время на подъём через эти пороги и на прохождении завалов между ними.

До порога плыл ~ 2 часа. После Большого порога №2-1 до Большого правого притока (реки) «шёл» то на вёслах, то под мотором, но всё-таки расстояние вёслах было «пройдено» больше. «Большой правый приток» меня не только сильно удивил, но ещё больше озадачил.

Теперь это была самая настоящая большая река, которая бурным, как на порогах, пенящимся и шумным потоком перегородило всё русло реки и своим течением явно «забило» (остановило) течение самого Алтыба, которое словно натыкалось на него, как на перегородившую реку плотину, при этом сам Алтыб, после впадения в него Большого правого притока, становился уже значительно шире.

Пришлось пристать к правому берегу, ниже впадения в Алтыб Большого правого притока и пойти исследовать его русло. Если бы при подъёме по Алтыбу вверх, я увидел Большой правый приток в таком виде, я бы не минуты не сомневался, что это и есть Правый Алтыб. Шириной он был не менее, чем сам Алтыб до его в него впадения, но зато скоростью своего течения превосходил Алтыб в несколько раз.

По всему руслу Большого правого притока, на протяжении 500 метров, что я прошёл по его правому берегу, были многочисленные завалы из упавших в реку деревьев. Вновь появились сомнения и не без причины, так на устье Большого правого притока были затоплены кусты и деревья, что указывало на то, что его ширина в обычное время (при отсутствии долговременных сильных дождей), здесь всё-таки раза в три меньше.

При подъёме по Алтыбу вверх, я совсем не заметил, чтобы он как-то повлиял, на характер русла реки (изменил его вид, ширину или скорость течения) и теперь только по точной карте (масштаба 1:100000. 1:200000 или хотя бы 1:500000), которой у меня нет и даже поглядеть на неё не у кого, можно было бы сделать «окончательный приговор», что это действительно Правый Алтыб (хотя я уже «нутром почувствовал», что это действительно он).

После Большого правого притока, прошёл, вполне благополучно, ещё два речных завала, даже тот, где при подъёме вверх по течению реки, полностью разгружал лодку и снимал лодочный мотор. Всю остальную часть пути (до зимовья на плёсе, где был мной построен сарай в 1979 года, как предполагаемая «промежуточная база») «прошёл» под мотором.

Вот, где я уже вздохнул полной грудью от ощущения скорости моей «Романтики-2» и открывающихся перспектив местности по обеим берегам реки. Вода в реке оказалась значительно выше той, которая была 10 дней назад и поэтому на её берегах стали хорошо просматриваться озёра.

В 14 часов 30 минут был на месте своей бывшей «промежуточной базы» (на плёсе в устье Правого притока, который в 1979 году, я принял за Правый Алтыб).

Туда, где я поставил свою удочку, прислонив её к дереву, нельзя было подойти в болотных сапогах, даже подняв ботфорты, поэтому пришлось её сбивать метровой палкой в воду и потом ей же подгребать удочку к берегу. Судя потому, где оказалась моя удочка, уровень воды в реке поднялся приблизительно на 1-1,3 метра выше того, который был 10 дней назад (дерево с удочкой стояло не у воды, лодка была вся на берегу, а теперь уже вся находилось в воде и кустарник вдоль берега оказался под водой полностью).

Во время изучения окрестностей вокруг недостроенного зимовья «собирал» оводов, которые пробовали меня кусать и за это поплатились своей жизнью. Думал порыбачить. Но в момент моего причаливания напротив зимовья, уже надвигалась гроза и небо потемнело. Сильный ветер погнал по плёсу волны и сразу закапал дождь. И первая мысль сегодня плыть отсюда дальше, как-то у меня сразу улетучилась из головы, потому что пришлось быстро разгрузить лодку и оттащить рюкзаки в зимовьё.

Но гроза прошла мимо, и я с удочкой, которую достал из воды, пошёл ловить рыбу на оводов и мух, пойманных в зимовье. Попалось 16 небольших рыбёшек, на целую средних размеров сковородку, которая была в зимовье, на которой я их поджарил и с удовольствием съел. Даже добавки не захотелось. Оставалось только гадать, какая погода будет завтра, – не всегда же грому греметь и дождям поливать землю?

Перед сном воткнул рядом с водой на плёсе палку, что завтра точно знать, на сколько за ночь упадет в реке вода.

3 июля 1982 года (суббота).

Ночь прошла плохо. Было душно и сыро. Я уже ругал себя, что снова решил заночевать в недостроенном зимовье. Под утро пошёл дождь, но я всё равно решил плыть. В 9 часов тронулся в путь. Дождь слегка моросил и создаваемая им рябь на поверхности воды, не скрывала всевозможных в реке препятствий.

Алтыб был неузнаваем. Казалось это совсем другая река. Завалов на пути почти не было. Я только три раза глушил мотор, чтобы проплыть над каким-нибудь затопленным стволом дерева. Правда всё-таки, пройдя одно такое дерево, «воткнулся» в другое. Многие поваленные в воду деревья, которые в малую воду могли стать для меня препятствиями, теперь не достигали своими верхушками берегов, и я просто обходил их почти у самой кромки берега.

На какое-то время выглянуло солнце, затем снова скрылось, но зато перестал дождь. Большой порог №1, выглядел, как перекат, но я всё-таки не решился пройти его под мотором и поднял его вверх. Все остальные пороги до второго от устья Алтыба ручья, по левому берегу, прошёл на полной скорости, иногда лишь немного сбавляя скорость, если вдруг мне могло показаться, что есть вероятность налететь на камень. Дух захватало от скорости лодки на порогах и перекатах, поэтому на плёсах стало казаться, что лодка на них еле «идёт» или еле «тащится».

Пороги сначала проходил посередине, по основным гребням. Лодку на них подбрасывало вверх, меня окатывало брызгами воды и удовольствия от такой «быстрой езды», я не получал никакого. Поэтому я стал срезать каждый порог по его вершине и «идти» (плыть) параллельно его основному сливу. Это уже было совсем другое дело. Некоторые места реки зачаровывали своим видом, но, в основном, всё-же чаще, просто «угнетало» надоедливое однообразие её берегов, особенно там, где встречались старые и относительно свежие следы от пожаров и гарей.

Примерно в 10 км от устья Алтыба, решил остановиться и посмотреть, что из себя представляет построенное там зимовьё, как снаружи, так и внутри. К моему удивлению, когда я заглянул в окно зимовья, оттуда раздалось рычание, и на меня оттуда взглянула морда пса, развалившегося под окном на столе. Внутри зимовья был беспорядок и не трудно было догадаться, что именно этот пёс в нём и помародёрничал. Дверь в зимовье, когда я к нему подошёл, была приоткрыта, а может и открыта самим псом, который обосновался в нём, как в своей конуре, но явно, как хозяин. Висевшие мешки с макаронами и мукой, скорее всего, порвал тоже этот пёс. Я принёс из лодки сахар и решил им угостить пса, но пёс в моём присутствии, к сахару не притронулся, так что мне сразу стало понятно, что этот пёс в зимовье, явно не голодал.

Когда я сходил к лодке за туристической печкой и кипятильником и снова зашёл в зимовьё, пёс уже не рычал и вилял хвостом, а сахара на полу уже не было. Заниматься уборкой зимовья у меня не было ни малейшего желания и тем более готовить в нём обед. Рядом с зимовьём стоял стол, накрытый клеёнкой, так что приготовить себе обед, я решил на нём.

Сварил в котелке туристической печки куриный югославский суп. В котелок, валявшийся около зимовья, насыпал две горсти макарон, из порванного в зимовья мешка, и залил их половиной бульона от куриного супа. Когда это «макаронное блюдо» остыло, я дал его собаке и через минуту, давно не мытый этот котелок блестел, как после его тщательной чистки, каким-нибудь моющим средством.

Конечно, мне было жаль собаку, но я был не её хозяин, и она в подобных ситуациях, должна оставаться там, где была случайно им остановлена, потому что где-то бегала по тайге, когда за охотником прилетел вертолёт. Помани её я пальцем, собака побежала бы за мной, хоть на край света, а иногда и манить не нужно, когда «потерявшийся пёс», может быть сильно проголодавшийся, долго преследует лодку вдоль берега и сердце щемит тоска, что ты ничем ему не можешь помочь.

Проявляя иногда минутную гуманность к нашим меньшим братьям, мы проявляем самую большую жестокость. Пёс либо должен приспособиться к сложившейся ситуации, либо вписаться в новую, но в привычную для себя среду, – самому добывать пропитание и, если не искать хозяина, то должен дожидаться там, где он его потерял или тот его оставил…

Сколько было случаев, когда охотничьи собаки «потерявших хозяев», «прибивались к геологам» и в их коллективах теряли свои навыки «зарабатывать себе пропитание» своим трудом, на охоте, выслеживая и преследуя дичь, так что, когда, они находили своих хозяев (или возвращались к ним), после того, как геологи бросали их в конце сезона в населённых пунктах, часто оказывались полностью не пригодными для охоты и поэтому охотники их потом, просто безжалостно убивали, особенно, если они начинали съедать наживку в установленных ими капканах.

…Вот и этот пёс, как я понял, решил «увязаться за мной, поэтому садясь в лодку пришлось прикрикнуть на него и даже отпугнуть от лодки веслом В результате я поплыл один дальше, а пёс вернулся в своё зимовьё.

Вскоре доплыл до основных порогов между Вторым и Первым ручьями. Два первых, явно выраженных каскада порога, проплыл в лодке, на всякий случай, с поднятым вверх подвесным мотором, но пороги после первого ручья, даже так проходить не решился без предварительного обследования русла реки. При этом с трудом нашёл место своей временной базы «Алтыб-порог». Банка из-под какао, нацеплянная на куст, оказалась затопленной вместе с кустом и только надетая пустая пачка югославского куриного супа, на сук куста, росшего выше первого, указало мне на место расположения моей «временной палаточной базы».

Хотя место, где стояла моя палатка было затоплено водой, я пошарив ногой в воде, всё-таки обнаружил на дне свой спиннинг, забытый здесь, когда продолжил подниматься в лодке от своей «палаточной базы» вверх по Алтыбу.

Достав из лодки рюкзак потяжелее и две канистры (по 10 литров) с горючим, я пошёл по левому берегу реки изучать, характер русла реки с ещё торчащими в нём валунами. Спокойно изучать русло реки мешали слепни и оводы, – приходилось почти через каждые 10 шагов делать кратковременные остановки и убивать этих кровососов. Кроме того, сильно мешать ходьбе по берегу стали многочисленные промоины, кусты, полузатопленные валуны и деревья, которые, как говорится «не обойти и не объехать». На кусты приходилось либо лезть, либо перешагивать, либо пригибать к земле, либо перепрыгивать, либо вообще их ломать, наступая на каждый сук сразу двумя ногами. Где и этого было недостаточно, то, вообще, приходилось идти по руслу реки, поскальзываясь на подводных камнях и черпая, спотыкаясь на них, сапогами воду. Один раз решил прыгнуть с одного валуна на другой и только по счастливой случайностью не разбил одну из канистр с бензином. Но, как только я стал тщательно выбирать дорогу между валунами, то почти сразу угодил в промоину, сначала одной ногой, зачерпнув сапогом на ней воду, а потом, в другой промоине, зачерпнул воду сразу двумя сапогами.

Накладывая на эти неприятности, нападавших сверху комаров, слепней и оводов, можно ещё лучше оценить весь кошмар этого пути, учитывая, что в двух руках у тебя канистры (по 10 литров бензина в каждой) и с ними от гнуса не отмахнуться, а слепень, если он на тебя сядет, всё равно успеет тебя укусить перед тем, как ты его убьёшь.

Не удивительно, что когда я подошёл к концу порога, можно сказать, что выдохся окончательно, но немного отдохнув и то воюя с гнусом, пошёл обратно. И чем дальше я шёл обратно, тем меня всё больше брало сомнение, каким образом провести лодку в некоторых местах по порогу, если там нельзя провести её ни по течению, удерживая верёвкой на левом берегу, ни удерживая нос лодки, ведя непосредственно её по воде, между перегородившими русло реки валунами.

Поэтому я стал всё чаще поглядывать на правый берег и, в конце концов, после того, как несколько раз окунулся в воде, почти с головой, в береговых промоинах, всё-таки принял решение проводить лодку через порог вдоль правого берега. Когда я подошёл к лодке, слепни уже начали свирепствовали вовсю. Я только успевал убить одного, как меня слёту кусал другой, в результате на укусы комаров, я даже перестал обращать внимание, но ничего не поделаешь, – плыть всё равно надо, хотя правильней было сказать проводить через порог лодку.

Тщательно привязал в лодке два оставшиеся в ней рюкзака и четыре пустые канистры (одну, которая была полной, я перелил в топливный бак лодочного мотора), а к ним одно весло и спиннинг, я отплыл с помощью второго весла от левого берега. В результате перед тем, как пристать к правому берегу, я проплыл в лодке метров триста, через три перекатных гребня. Там я привязал в лодке подвесной мотор так, чтобы его винт стал выше корпуса лодки. После этого намотав причальный шнур на правую руку (на руках были надеты кожаные перчатки, к этому времени уже протёртые на пальцах до дыр) и страхуя лодку левой рукой. «Повёл» лодку, вернее «пошёл» за лодкой. Лодка двигалась кормой вперёд, и я только упирался ногами в дно реки, чтобы она чересчур не набрала большую скорость.

Я бы (не без гордости) сказал, что проводка лодки через порог вдоль правого берега сэкономила мне часа два чистого времени, возможно, ещё потому, что уровень воды в реке был выше, чем во время подъёма по ней вверх. Хотя и вдоль правого берега, я тоже проваливался в скрытые травой береговые промоины берега и несколько раз, в них поскользнувшись, падал, плашмя в воду, и даже один раз мне ничего не оставалась, как поплыть следом за лодкой и ловить сорвавшуюся с руки верёвку, которую я использовал для её проводки. Но правый берег был в основном чист и это служило мне хорошей страховкой, в случае если лодка натыкалась на какое-то в воде препятствие.

Хотя лодка несколько раз «садилась» на камни, но не получила ни одного жёсткого удара в борт, хотя её иногда и разворачивало, носом вперёд, на торчащие из воды камни.

Но чем ближе к финишу, тем сложнее становилось «вести» лодку. Берег становился круче, снова стали мешать кусты и деревья, где приходилось перекладывать причальную верёвку из правой руки в левую руку и главное, больше становилось камней и валунов вдоль кромки правого берега.

Когда порог оказался позади было 19 часов. Весь путь от бывшей моей палаточной базы занял до конца порогов 10 часов. В 1979 году для преодоления этого участка пути мне понабилось 19 часов, причём лодка у меня тогда была легче и совсем почти не загружена. Сплавал на левый берег Алтыба за своим рюкзаком и двумя канистрами и там же за порогом решил порыбачить с помощью спиннинга. Сделав десятка два забросов блесны, я понял, что рыбы там просто нет, и прекратил рыбалку.

Когда я тронулся в путь, опять заморосил дождь. Но теперь плыть было недолго, приблизительно 2 км до устья Алтыба и потом вверх по Большой Ерёме к месту расположения там бывшего геологического посёлка. И разве я мог подумать, приплыв туда, что сразу, при разгрузке лодки и перетаскивания к зимовью первого рюкзака, что меня будет там ждать, скорее всего, самый главный сюрприз моей метеоритной экспедиции в верховья Алтыба:

Всё, вокруг зимовья и в самом зимовье было «разворочено» самым диким образом. Дверь зимовья была открыта настежь, стекло в раме зимовья, закрытое снаружи ставней, выбито, и всё что было в зимовье изодрано, помято и поломано и что можно было в нём съесть – съедено. Даже умудрились попробовать сожрать фотоплёнку вместе с бумажной фабричной упаковкой, но, видимо она пришлась не по вкусу и её отшвырнули в угол зимовья.

Все мои концентраты, сушки, сахар, как я понял, тоже сожрал медведь. Под беспорядочно разбросанными вещами мне всё-таки удалось найти 1 банку тушёнки, 1 банку «ланчен мита» (мясного завтрака) и две банки какао-со сгущённым молоком с упаковкой, слегка придавленного, явно зубами, сухого горючего. Авоська с моими продуктами и сухим горючим, мной была повешена на гвозде стропилы потолка и медведь, видимо, забравшись в зимовье сразу вцепился в неё зубами, но почувствовал, наверно, горечь во рту от раскусанного им сухого горючего, сразу бросил жрать мои продукты и даже к банкам потерял интерес.

О ночёвке в избе, я понял, что не могло быть и речи, а дождь тем временем становился всё сильнее. Пришлось идти в баню, закрыть дыру от разбитого стёкла в оконной раме полиэтиленовой сумкой и располагаться в ней на ночлег. Там же в бане, приготовил себе ужин: домашний суп (последний пакет) с тушёнкой, омлет и чай. Хотелось бы отдохнуть здесь денёк, да что-то желание пропало и продуктов для того, чтобы здесь отдохнуть, на это уже нет.

В зимовье ещё по крайней мере осталось с десяток банок свиной тушёнки, но взять хотя бы одну, я не в силах, даже не смотря на сложившиеся обстоятельства. Просто не хочется быть чем-то обязанным незнакомым мне людям.

4 июля 1982 года (воскресенье).

Утром заметил, что вода в Большой Ерёме, отступила от берега приблизительно на 0,5 метра. Берег реки в этом месте пологий, так что уровень воды в ней за ночь стал на ~ 10-15 см ниже.

Ночью периодически мазался «Детой». В бане было сравнительно тепло, но к утру ни сапоги, ни одежда не просохли. Самое неприятное было то, что всё ещё моросил дождь. Погода была такой, что надеяться на прояснение было сегодня невозможно.

Но не смотря на состояния погоды, я всё равно стал собираться в дорогу и одновременно разогревать завтрак. Позавтракав, снова пошёл к зимовью, в надежде ещё что-нибудь найти там из своих несъеденных медведем продуктов. Обнаружил только часть обёртки от пачки говяжьего бульона и еще одну изрядно пережёванную медведем упаковку сухого горючего в своей авоське недалеко от зимовья, напротив от открытой в него двери. Видимо, почувствовав неприятную горечь во рту, медведь в ярости сначала начал трясти авоську в зимовье, судя потому, как далеко друг от друга в нём разлетелись, бывшие в авоське банки, а потом просто выбросил мою авоську с разжёванным в нём сухим горячим за дверь зимовья или выскочил с ней из зимовья сам. Конечно, что было на самом деле угадать было невозможно, но то, что медведь жрал всё, что в зимовье было белого цвета или в бумажной упаковке, не трудно было догадаться по следам от его зубов, правда, что ему сразу не понравилось он больше не пробовал грызть, но всё что было в зимовье съестного сожрал, явно с большим удовольствием.

Медведь даже погрыз один из белых облицовочных камней, которыми был обложен угол зимовья, где была печная туба, кирзу чехла с охотничьим ружьём и потрёпанное, правда временем, автомобильное мягкое сиденье.

Левая часть избы-пятистенка использовалась, как сарай и в него вертолётчики положили целый ящик сахара, около 10-15 кг. Теперь ящик был разломан, а снаружи зимовья, повсюду валялись в основном только мятые верхние части бумажных полукилограммовых коробок быстрорастворимого (прессованного) сахара. Нижние части коробок с сахаром, медведь, наверно съедал вместе с сахаром, целиком отправляя лапой в свою пасть, стряхнув (сбив), с них при этом, только верхние крышки.

Под навесом (в сенях правый части избы-пятистенка) зимовья, перед моим отплытием на Алтыб, была большая горка сахара, в бумажных упаковках по два кусочка, с эмблемами «Аэрофлота», не менее 1,5 кг, от которой не осталось даже ни одной бумажной упаковки.

Около бывшего костра валялся большой кусок невыделанной лосиной шкуры, которую медведь тоже попробовал уже жрать и поэтому можно было ждать, в любое время, его прихода в «гости» снова. Чтобы мне не стать для медведя приятным сюрпризом, (в качестве мясной закуски), я решил «унести» свои ноги от этого зимовья, не только побыстрее, но и как только можно от него подальше.

Перед отплытием от зимовья, я вычерпал из каждой секции лодки воду, погрузил в неё обратно, принесённые в баню рюкзаки и заодно с ними, спрятанные на берегу реки две пустые канистры, закрыл дверь бани, подперев её дверь, валявшимся рядом с ней, железным прутом и только после этого сел в лодку, оттолкнувшись от берега гребным веслом и запустил лодочный мотор, не смотря на то, что дождь продолжал моросить и не думал переставать.

Если бы ещё выглянуло солнце, то это был бы самый настоящий сервис, которым могло было быть обставлено моё дальнейшее путешествие на моторной лодке по широким и спокойным плёсам этой сибирской реки.

Порог выше стоянки лодки, который хорошо оттуда просматривался, сейчас выглядел безобидным перекатом и у меня (в душе) возникла уверенность, что и все пороги ниже стоянки моей лодки, будут выглядеть в основном также, и я, возможно, буду избавлен от проводки лодки вдоль берега и смогу пройти через пороги (спуститься по ним), не выходя из лодки.

Но у порогов, в том месте, куда я в последний раз перенёс свои вещи, при подъёме по Большой Ерёме вверх к устью Алтыба, я решил всё-таки остановиться и, на всякий случай, пройти вдоль правого берега вниз по течению реки, хотя бы 1 км, чтобы всё-таки оценить обстановку (или изучить русло реки), не смотря на то, что вдоль правого берега, трава и кусты были мокрыми от дождя и легко было поскользнуться и упасть не только на них, но и провалиться в скрытую травой глубокую промоину берега, зачерпнув в ней воду, «ковшами» ботфортов сразу обоих болотных сапог.

Пороги шумели, вздыбливали валы волн, которые бились друг об друга, иногда катясь словно против течения, загибая вперёд свои пенистые гребни, пугая своей мощью, рявкая, падая и шлёпаясь на валуны, которые то полностью скрывались под водой, то словно выныривали из неё, как будто ждали, что с какой-нибудь лодки их не заметят, и она налетев на них, либо перевернётся, либо получит пробоину и окажется на дне реки. Над порогами стоял гул, как от летящих над ними на разных уровнях (на разной высоте) нескольких самолётов.

Пеший осмотр русла реки на порогах, позволил мне выявить возможные пути прохода порогов лодки с поднятым мотором, изменяя направление её движения, стоя в лодке с помощью весла. При этом половину изученного с правого берега пути, мне нужно было в лодке держаться ближе к левому берегу, а вторую половину пути, держаться ближе к правому берегу.

Вернулся к лодке к лодке и поплыл, стоя в ней, слегка поправляя веслом направление её движения, навстречу пенистым гребням волн, по наиболее чистым от камней и валунов сливам речных бурных потоков. Сливные валы, делая углубления в течениях речных потоков воды, стремились при выходе из них лодки, развернуть её, но она плавно пошлёпывая своим ребристым днищем по затухающим там волнам, всё-таки выравнивалась и казалось разрезала эти волны своим высокоподнятым носом.

После четвёртого порога, я опустил в воду мотор, произвёл его запуск, и помчался к третьему порогу, который благополучно проскочил. Со вторым порогом все обстояло не так благополучно, как с третьем порогом, потому что на нём, почти посередине бурного потока, я на полной скорости, «со всего маха» врезался «сапогом» лодочного мотора, в скрытый под водой валун. Мотор в лодке «подпрыгнул» и встал на ограничитель, при его ручном подъеме, продолжая при этом работать на больших оборотах в холостую. Пока я тянулся к выпавшей у меня из руки ручке управления, чтобы сбросить газ, лодку развернуло, и она понеслась боком по волнам полуметровой и большей высоты.

Лодку стало быстро заливать водой, особенно секцию, где лежали в рюкзаках мои вещи. Когда я веслом выровнил движение лодки по течению речного потока, то первым делом проверил исправность лодочного мотора. Я просто опустил его в воду и произвел запуск – мотор оказался в исправном состоянии, и я сразу же, под ним, поплыл вперёд к первому порогу, не вычерпав из лодки воды, хотя рюкзаки, в своей секции лодки, уже явно начинали в ней плавать.

Но всё-таки первый порог, на всякий случай я «прошёл» с поднятым вверх лодочным мотором. Далее после двух перекатов, завершающих все каскады предалтыбских порогов, я сделал небольшую остановку, чтобы вычерпать из лодки воду и только затем продолжил под лодочным мотором дальнейший путь.

Но после этой остановки, что-то мне не понравилось в работе лодочного мотора, и я стал заниматься его «диагностикой», которая свелась к тому, что я стал проверять, – не накрутился ли на винт мотора, какой-нибудь речной мусор и совсем забыл, что русло реки не прямая линия и когда поднял голову вверх, то сразу увидел, как на меня «стремительно стал надвигается берег». Нос лодки врезался в кусты, сама лодка накренилась на бок, средняя секция лодки зачерпнула воду, но мотор продолжал работать и я, развернув его в сторону, вылетел вместе с лодкой, к счастью, что не сам с лодки, сразу на середину реки.

Правда, лодка стала плыть как-то боком, и я сначала подумал, что она получила значительную (большую) вмятину в корпусе, но всё оказалось намного проще, – нарушилась центровка перевозимого мной груза. Поэтому сдвинулся сам к середине лодки, и выровнил лодку собственным весом, не трогая пока сам груз.

А дождь всё не думал прекращаться, иногда усиливался, а иногда просто сыпался на меня с неба, (оседая на одежде), как мокрая пыль. Мокрая одежда и встречный обдувающий ветер, быстро дали мне почувствовать холод, но чтобы как следует высушится нужно было ещё плыть 40 км до Хомокашево, с остановкой где-то в 5-6 км от порогов, чтобы забрать оттуда, от полуразрушенных изб, оставленные там, свои, три пустые канистры.

Наконец, показались эти избы. Делаю у них остановку и прихожу к выводу, что уровень в реке рядом с ними ещё высокий, так место прежней стоянки, при подъёме по реке вверх, было затоплено водой.
Приношу в лодку канистры и снова продолжаю плыть дальше, легко узнавая проплываемые мимо реки: Юкту, Леденянку (так она была названа мной в 1979 году), Девано, избу за рекой Девано на правом берегу, избу после реки Коно, от которой до охотничьей базы Хомокашево ~ 15 км.

Только у этой избы отмечаю время, за которое будет пройдено это расстояние. До «зимовья» я дошёл за 30 минут, – следовательно скорость лодки была ~ 30 км/час и поэтому делаю у него остановку, чувствуя, как уже сам «основательно» (сильно) продрог. Разгружаю лодку и отношу рюкзаки в зимовьё. Потом снова иду к реке, чтобы взять из лодки подсолнечное масло и вымыть взятую из избы сковородку. Сходить к реке пришлось ещё раз за водой, со взятыми в избе чайником и бидоном.

От этой ходьбы к реке и обратно в зимовьё, немного согрелся. Рублю дрова, затапливаю печь, готовлю обед и развешиваю в зимовье намокшие и промокшие вещи. Тепло расслабляет и хочется всё бросить и растянуться на обтянутых шкурами нарах. Приходиться с этим соблазном бороться, хотя и трудно. После обеда отдыхаю и снова затапливаю печь, так как не все вещи, как следует просохли. Умываюсь и мою голову тёплой водой, при этом и усталость, как-то сама собой (то ли) снимается (то ли проходит). Даже появляется желание записать в дневнике все свои сегодняшние приключения и произвести некоторые расчёты по расходу горючего для лодочного мотора:

Для экспедиции по Алтыбу было взято 70 литров топлива (смеси бензина с автолом). Обратно привезено оттуда немногим больше 30 литров, таким образом на Алтыбе было израсходовано – 40 литров. Такая экономия топлива была вызвана только исключительно за счёт завалов в русле реки, где лодку приходилось проводить (протаскивать) через них или плыть на вёслах. Предварительно можно только сказать, что по Алтыбу (и может даже по Левому Алтыбу) пройдено туда (до построенной мной перевалочной базы) и обратно до его устья ~ 200 км.

5 июля 1982 года.

Проснулся в 5 часов, подремал до 7 часов и стал собираться продолжать путь вниз по реке, предварительно поставив подогреваться в кипятильнике, заваренный в нём, ещё вчера вечером, чай. После того, как собрал рюкзаки, положив в них высушенные вещи я собрался пойти за спрятанной мной в тайге канистрой с бензином, сначала просмотрел сделанные в дневнике вчерашние записи и даже в нём решил немного пофилософствовать (сделал записи) на темы морали:

«…Спрятать в тайге пустую канистру, а не оставлять её в зимовье, мне посоветовал охотник Геннадий Мирк, сославшись на то, что кто-то может забрать её из зимовья себе «подумав», что она «специально» приготовлена (оставлена) ему. Я последовал его совету, хотя подумал при этом, что так никто не сможет подумать даже спьяну, скорей уж тому, что сейчас на Марсе водка подешевела.

Но предусмотрительность охотника Мирка, как я понял уже на Алтыбе, получила явное подтверждение. Где от моего, построенного в 1979 году сарая, остались, как говорят в русских сказках, одни «рожки и ножки», то есть одна лопата и моя записка на нарах недостроенного зимовья, с просьбой не уносить из сарая, оставленного в нём инструмента.

А вот ножовка, всё-таки кто-то понял, что она мной была оставлена «специально, для него, а для меня, её отсутствие, сказалось потом дополнительной болью в пояснице, так как там, где по всем законам логики, можно и нужно было что-то распилить, мне приходилось это место разрубать.

Поэтому, если бы кто-нибудь тогда на меня посмотрел со стороны, то я для этого постороннего наблюдателя, мог выглядеть, только явно выраженным кандидатом для сумасшедшего дома.

Понятно, что посторонний наблюдатель, мог оценить мой труд тогда на месте, в прямом смысле, в духе того прошедшего времени, когда процветающие вокруг мелкое воровство, наказывалось в худшем случае общественным порицанием и подобный проступок не считался воровством, а сам взятый на поруки коллективом товарищ, вместо клейма вор, считался обычным «несуном», потому что с производства почти каждый что-нибудь «нёс» для домашнего хозяйства, хотя бы горсть мелких гвоздей или средней длины шурупов. Не говоря уже о каком-нибудь инструменте от гаечного ключа до крестообразной отвёртки, которые тогда просто нельзя было купить в ближайшем хозяйственном магазине. Но, чтобы что-то тогда могли своровать из зимовья, у меня, вообще, несколько лет подряд (с 1970 по 1974 год), просто, это никак не укладывалось в голове.

Но смотреть на меня тогда нужно было прямо, на месте и в той ситуации, в которой я тогда оказался, перед угрозой срыва, задуманного несколько назад эксперимента и поэтому меня, мог понять. Не наблюдавший со стороны за мной современник, а бесконечно далёкий от меня потомок, в дебрях какой-нибудь планеты, встретившись там с зачатками разумной жизни, что у нас сейчас называется цивилизацией, вернувшийся на место посадки своего «галактикалёта» и нашедший там процветающий кабак, где стойкой бара служит «преобразователь мерности пространства», а столиком для игры в (местный) преферанс, «аннигилятор видов материи».

Я думаю, что мой далёкий потомок, не сдвинул бы гневно свои толщиной в пол ангстрема брови, не сверкнул бы глазами, сквозь стёкла «уравнителя внешних сред» и не превратил бы «открытый им мир» в радиусе «миллиона мегапарсеков» в набор «фу-частиц», а улыбнулся бы про себя, в дебрях (тупика) Вселенной, сел бы четвёртым игроком за стол для (местного) преферанса и уж тут-то (за ним) дал волю своим чувствам, чтобы через тысячелетия там вспоминали бы не об Аибе с Землянды, (который после преферанса, предложил бы цивилизованным инопланетянам перейти к рулетке, где вообще ни о чём не нужно было думать), как тот, делая ставки на одно «зеро, пустил эту (их) планету с молотка, а о «Страшным Зером-Зле» (толи Боге, толи Дьяволе), «низведшим», как будут потом считать, процветающую Энскую цивилизацию в обратном порядке до её корней в эпоху «Хуженетвреднейшей обезьяны» (чтобы дать инопланетянам второй шанс, им стать через несколько миллионов лет, действительно разумными людьми)…».

Понимая, что, читая дневник, я отвлёкся от реальной повседневности, решил, что хватит философствовать и пошёл искать спрятанную мной в тайге канистру с бензином. Канистра оказалась на месте и главное с бензином (точнее со смесью бензина с автолом). Всего у меня теперь было 50 литров на предстоящий путь в 170-180 км. Впереди я запланировал ещё две остановки (стоянки) на базе Ангаро-Ленской экспедиции, если для этого будут подходящие условия и в 30 км ниже базы охотников в Хомокашево, на устье реки Большая Чайка, где были мной спрятаны две пустые канистры.

В Хомокашево, я должен был зайти кратковременно в зимовьё охотника Мирка и взять там на всякий непредвиденный случай немного галет. А что непредвиденные обстоятельства в тайге вполне очевидны, подтверждал случай с моими продуктами, оставленными на обратную дорогу в избе бывшего геологического посёлка и в основном доставшиеся только медведю.

В 9 часов 20 минут поплыл к охотничьей базе в Хомокашево, где в зимовье взял только 10 галет, так как их там оказалось не так уж много и в таких же, как я, а может и в худших условиях или обстоятельствах мог оказаться и ещё кто-то другой, а у меня ещё было:

1. 1 банка мясного югославского завтрака;
2. 1 банка какао со сгущённым молоком;
3. ~ 250 грамм яичного порошка;
4. 0,5 литра подсолнечного масла;
5. 5 пачек бульонных кубиков на 100 тарелок;
6. 300 грамм сахара;
7. 0,5 пачки чая;
8. 1,4 кг сухого горючего, для туристической печки и кипятильника.

Около базы Ангаро-Ленской экспедиции плыл на плоскодонке какой-то товарищ, на которого моя лодка подействовала так, что его лицо, приняло состояние полной прострации, и не выражало никаких эмоций, а на берегу в то время никого не было. Вступать в контакт с явно напуганным мной товарищем смысла никакого не имело и было бы верхом неразумности, поэтому я проплыл базу экспедиции, не делая у неё остановки.

На устье Большой Чайки погрузив в лодку пустые канистры, я там же решил пообедать и пройти расположенные ниже зимовья в бывшем посёлке Усть-Чайка, не останавливаясь. Встречаться в тайге с людьми, которые вешают на дверях зимовий замки от честных людей, мне не хотелось. Если кому-то что-то нужно в зимовье, он замок просто отстрелит из карабина или оставит его вместе с выломанной дверью лежать на земле, а то, что будет нужно в зимовье, всё унесёт с собой, даже само зимовьё (разберёт по брёвнышку и поставит его где-нибудь в другом месте).

Плывя по реке дальше, на точно известных мне расстояниях участках реки, прикидывал скорость своей лодки вниз по течению реки – она была в среднем 30-35 км/час, при общей загрузке лодки ~ 200 кг. Все пороги, кроме порога «Бур» прошёл под мотором, да и на Буре 4/5 левой протоки, наиболее спокойной и узкой прошёл в лодке с поднятым мотором, и только его последнюю 1/5 часть, провёл по ней лодку, причём не разгружая, всего за несколько минут.

Когда отплывал от «Бура», оценил состояние его широкой протоки и понял, что и по ней, при таком уровне воды в реке, можно было проплыть (спуститься по порогу вниз) и с работающим лодочным мотором.

В принципе можно было спуститься, в лодке с поднятым мотором и по левой протоке, если в конце её сделать небольшой манёвр. Правда в 1979 году я это уже пробовал сделать манёвр в этой протоке между трёх торчащих из воды камней (хотя уровень воды тогда в реке был меньше и умудрился налететь сразу на три камня. Если бы я просто плыл бы тогда в лодке и не маневрировал в протоке с помощью весла, мне бы, больше чем на один камень, скорее всего, было бы трудно налететь или наткнуться. В связи с этим, я тогда пришёл к выводу, что даже «любой самый строгий и точный расчёт, – это не суровая реальность».

Но всё равно, наивно предполагая, что при таком высоком уровне воды в реке, порог «Ворон» (Орон) должен быть гладко «прилизан» я, перед ним (не пристал к берегу, чтобы посмотреть с него, как он выглядит на самом деле), а только пристал в лодке и облюбовал его язык (слив) у левого берега (и) смело пошёл («полетел» на полном газу) навстречу с (его, как мне показалось, не особенно высокими) волнами. И я полетел, как плоский камешек, который мы бросаем в реку, считая сколько раз он отрикошетит от (водной) поверхности реки.

В Ерёме мне сказали: «Да, ты что, при такой воде, «Ворон» в самой силе». И делаешь тут самый главный вывод, что «Анализируя факты и обнаружив в них стройную систему, не спеши делать прогнозы, если один из примеров или вариантов имеет черты неопределённости, при одном условии, если (сам) не мечтаешь свернуть себе шею» …

В этой части дневника о моём спуске в лодке через порог «Ворон, с работающим на полной мощности лодочным мотором, мне следует уточнить, почему-то пропущенные мной в дневнике, немаловажное детали о том, что тогда всё-таки происходило на самом деле:

Я не оговорился, что именно «полетел», а «не поплыл или помчался», как брошенный в реку плоский камешек, считая сколько раз он отрикошетит (отскочит) от поверхности воды. С ходу, на большой скорости, «влетев» по воздуху, с рёвом на гребень первой почти четырёх метровой волны, я отскочил от неё, под рёв мотора, на гребень второй волны, которая была немного ниже, и дальше полетел к гребню третьей волны, которая была не только ниже второй, но и дальше, чем вторая волна от первой волны и поэтому, не долетев до её гребня, врезался в её середину и можно сказать прошёл её насквозь и вынырнул вместе с лодкой уже за порогом.

Когда я обернулся, и, сидя в лодке почти по пояс в воде, находясь в состоянии ужаса, увидел, что собой представлял, оставшийся позади порог «Ворон» и даже представил, что было бы со мной, если бы мне пришлось спускаться по нему на вёслах, подняв вверх подвесной лодочный мотор, – в лучшем случае, был бы смыт первой же волной в реку и смог бы выбраться на берег, а в худшем, перевернулся бы вместе с лодкой, с застрявшими в ней ногами и просто мог захлебнуться.

Дальше в дневнике, даже, если судить по записям в нём, явно был значительный пропуск в описании дальнейших событий:

…После «Ворона» мотор несколько раз глох на больших оборотах. Проверил количество топлива в баке, там его было совсем мало. Залил в бак ещё 10 литров топливной смеси. Прокачал топливную систему лодочного мотора бензином и около 6 часов вечера (около 18 часов) был в Ерёме. Вода в Нижней Тунгуске была немного ниже той, которую я увидел при «приезде» (после прилёта в деревню Ерема). Разгружаю лодку. Когда я её почти разгрузил, встретился на берегу реки с Сашей Каменным. Договорился с ним, что я оставляю ему лодку и мотор на сохранность (до 1984 года).

Уже за ужином, наконец-то, встречаюсь с Костей Юрьевым. Первый его вопрос, – ну, как ты, не передумал мне продавать свой радиоприёмник? – Что ты, – отвечаю я Косте, – конечно, нет!

Прошло больше сорока лет, после описанных мной приключений на реках Большой Ерёме и на Алтыбе в 1982 году, значительно больше времени, чем после падения Тунгусского метеорита до посещения места его предполагаемого падения (или взрыва) Леонидом Куликом в 1927 году (всего 19 лет), в 1928 году (всего 20 лет) и в 1929-30 годах (всего 22 года), а несовпадений в описаниях этих экспедиций его участниками сотни, к тому же и документов, подтверждающих, каждый спорный эпизод в этих воспоминаниях, никто из авторов мемуаров не приводил, даже академик Евгений Кринов, то что он рассказал в своей монографии «Тунгусский метеорит» (в 1949 году), документально ничего не подтверждал, хотя бы всего того, что касалось его личного участия в экспедиции 1929-30 года, и мы ему должны верить на́ слово.

А вот Константин Коханов даже себе на́ слово не поверил, что он приплыл в Ерёму, после того как искупался на пороге «Ворон», в шесть часов вечера 5 июля 1982 года:

Во-первых, потому, что впервые не написал (не отметил) в дневнике, что после того, как он «прошёл сквозь волну» и оказался за порогом в лодке, сидя в ней по пояс в воде, и во-вторых, как потом пристал к берегу, выгружал из неё вещи и вычерпывал из лодки воду. Не трудно было догадаться, что сухой одежды, чтобы переодеться у него тогда уже не было, а от порога «Ворон» до деревни Ерёма было 30 км, и к тому же, как им было отмечено, – после порога «Ворон», лодочный мотор, на больших оборотах, несколько раз глох.

Поэтому, не трудно догадаться, что он в Ерёму в этот день не приплыл, а сделал вынужденную остановку у первого от устья Большой Ерёмы зимовья, в 17 км от деревни Ерёма, и в 13 км от порога «Ворон».

Именно там он проверил количество топлива в баке, и залил в него 10 литров топливной смеси, и затем проверив работу подвесного мотора, «прокачал его топливную систему бензином», но перед этим разгрузил лодку развесил намокшие вещи для просушки, сначала на кустах, а потом, когда затопил печь, в зимовье. Поэтому весь оставшийся день 5 июля 1982 года, он занимался сушкой одежды, палатки и спальных мешков-одеял, и продолжал этим заниматься весь день 6 июля 1982 года, заодно и проверкой работы лодочного мотора с чисткой всей его топливной системы и только 7 июля 1982 года, в шесть часов вечера, приплыл в Ерёму.

Если бы всё было так, как было написано в дневнике, он бы приплыл бы в Ерёму действительно 5 июля 1982 года, после купанья на пороге «Ворон», то он тогда не только бы сразу стал разгружать там лодку, а сначала бы сбегал в дом Кости Юрьева и переоделся в свою сухую, оставленную им там, одежду. Затем он бы развешивал свои промокшие вещи, палатку и спальные мешки-одеяла на жердях, заборе и верёвках около дома Кости Юрьева, а не только стал бы договаривался с Сашей Каменным, что оставит ему на сохранность лодочной мотор и лодку.

Трудно поверить в то, что за несколько часов пути, всё, что вымокло основательно в воде, за несколько часов, вдруг само собой высохло, потому об этом в дневнике нет ни одного слова, и, следовательно, в Ерёму Константин Коханов приехал сухим, но только не 5 июля 1982 года, а 7 июля 1982 года.

6 июля 1982 года (на самом деле,вероятно, 8 июля 1982 года).

Вернувшийся с работы Костя Юрьев говорит, что сегодня должен быть вертолёт, прямой, до Усть-Кута, только неизвестно во сколько (часов он может прилететь). Правда я предполагал вылететь в пятницу (рыбки накоптить, порыбачить, кое что пофотографировать в деревне Ерёма, хотя и чужим фотоаппаратом). Ну, раз представляется такая заманчивая оказия, то я сразу же побежал к реке разбирать свою лодку.

Где-то часа через два на берегу появляется Костя, который явно неодобрительно смотрит на мою затею (с разборкой «Романтики-2») – (по всему было) видно, (что) на счёт (моей) лодки какие-то (свои) планы. Стоило ли разбирать лодку, – говорит он (мне), – когда её можно было унести (и) так, и поставить (рядом с домом)? Костя, – говорю я (отвечая вопросом на вопрос) в ответ, – а у тебя будет ли время, разобрать её потом – это же не так просто? После длинной паузы, Костя отвечает, – я не в том смысле, думаю, что проще было бы её разобрать и около дома.

Я объясняю Косте, что у реки можно не только разобрать лодку, но и заодно очистить от грязи и вымыть каждую секцию лодки. Говорить вроде бы уже о лодке нечего, и я прошу Костю, помочь (мне) открутить, туго поддающийся отворачиванию винт и после ухода Кости, снова продолжаю работать (отстыковывать последние секции лодки и затем смывать всю, налипшую в них, грязь).

Наконец, лодка разобрана, секции вымыты и перенесены (к сараю Саши Каменного, с наколотыми там дровами, и оставалось лишь в присутствии Саши, расчистить для них место и сложить секции лодки, для их хранения до 1984 года).

А пока (после возни с лодкой), разбираю в доме Кости Юрьева свои вещи и снаряжение экспедиции. Всё снаряжение экспедиции (самое главное – лодочный мотор и канистры) я решил передать (на хранение) Саше Каменному, а все вещи оставить (на хранение) Косте (Юрьеву), в том числе и палатку.

Оставшиеся у меня пачки с югославским бульоном и сухое горючее, делю пополам, и отдаю Саше и Косте.

Но вертолёт, оказывается сегодня не прилетит, но зато будет почтовый АН-2 до Преображенки. Иду к жене бывшего Председателя сельсовета Виктора Васильева покупать билет на самолёт, потому что уже задерживаться в Ерёме расхотелось.

Жены Васильева дома не оказалось, но зато дома был сам хозяин. Он что-то засуетился, предложил выпить наливочки и поговорить. Я в начале отказывался, но потом «не стал человека обижать».

Ты, не обижайся на меня, – сказал мне Васильев, – что я тогда (тебе в 1979 году) наговорил спьяну – всё бывает. (Я даже не мог вспомнить, что мне говорил тогда Виктор Васильев и потому переспросил его, что он мне наговорил, недоумевая и не понимая, какое это сейчас имеет значение.)

Оказывается, Костя Юрьев сказал ему, после моего отъезда, что я на него очень обиделся, за то, что он не дал лодочный мотор, чтобы отвезти меня в Преображенку. – Ну и что ж такого, что не дал свой мотор, – успокоил я Виктора Васильева, – зато бензина предлагал взять у тебя, сколько мне надо. И это собственно, говоря ваше личное дело, кому давать свой мотор.

Но Васильев всё равно, повторил, что сказал ему Костя Юрьев, что я на него очень обиделся. Пришлось отвечать тогда мне Виктору Васильеву, конкретней и по существу, на кого я должен был тогда обижаться на него или на Костю Юрьева:

- Да если бы Вы, Виктор Фёдорович, мне бы сейчас не сказали, что тогда отказали в моей просьбе, дать Косте Юрьеву, свой мотор, я бы об этом, никогда, не вспомнил. Костя тогда сам виноват был. Я за год его спрашивал, как у него (дела) с мотором, – он мне отвечал в письмах, – что всё нормально, – и на вопросы, – нужны ли какие-то запчасти? – отвечал, – всё есть!

Выпили (за то, чтобы между нами больше не возникало никаких недоразумений) и я, на всякий случай, снова дал Виктору Васильеву, свой московский адрес. Виктор Васильев провожает меня до калитки, и я бегу к дому Кости Юрьева за рюкзаком, а потом с ним в «ерёминский аэропорт» на лугу за деревней. По пути забегаю в дизельную, где работает Саша Каменный, прощаюсь с ним (и прошу его занести в свой сарай, лежащие у его двери, секции моей лодки, лодочный мотор и канистры).

Дорога в «ерёминский аэропорт» шла краем тайги и в одном месте была сильно заболочена, но когда я выбирал места, где лучше мне было идти, услышал шум мотора самолёта и побежал, уже не выбирая, относительно сухих мест. Когда я прибежал на «лётное поле», самолёт уже приземлился и из него выходили пассажиры. Хорошо ещё рюкзак был лёгкий и последние 200 или 400 метров, я мчался как «олимпийский спринтер».

Костя Юрьев выгружает из самолёта последние кассеты с новым фильмом и отмечает у лётчика в документации, что тот ему доставил из Ербогачёна. Где ты отстал? – спрашивает он меня, с явной укоризной в голосе и я, не оправдываясь, отвечаю, ему с улыбкой, – бывает (так уж получилось), – и только потом замечаю стоящего с ним рядом нового Председателя ерёминского сельского совета (с которым мне пришлось поздороваться и сразу же попрощаться, хотелось бы навсегда, за то, что он очень хотел меня отправить получать противопожарный инструктаж в Ербогачён).

Вхожу в самолёт, через минуту самолёт взлетает и, минут через двадцать, садится в Преображенке. Можно было бы сказать, что путешествие, именуемое мной «рекогносцировочной метеоритной экспедицией», наконец-то закончено и я утёр нос тому «нахалу», 10 лет показывающему мне язык, не смотря на то, что он носит моё имя и фамилию, как бы говоря, что я на что-то ещё серьёзное в своей жизни больше не гожусь, и сделать больше того, что сделал в 1972 году, уже не способен.

О том, что ещё предстояло возращение домой и приключения мои будут продолжаться, я даже не мог предположить, но об этом я уже рассказал в трёх моих очерках, опубликованных в Интернете, два из которых «Дебаркадер» и «Вагон №9», имели прямое отношение именно к путешествию 1982 года.

«Возвращение домой». Часть 1. «Дебаркадер»

40.

Как правило, путешественники мало уделяют внимания в своих дневниках, в устных и опубликованных рассказах тому, какие они испытывали приключения, когда возвращались домой. Сборы в дорогу, и сам путь, настолько заслоняли своими впечатлениями все испытанные ими неудобства, связанные с возвращением, хотя бы потому, что они настолько ещё у нас обычны, что просто не могли вызвать особого интереса, так как редко кто не испытывал подобных неприятностей, даже после проведения отпуска на самом престижном курорте.

Село Ерёма – село Преображенка – город Киренск

Получилось так, что в 1982 году я впервые изменил традиции возвращаться домой в обычном виде, как и подобает таёжному волку, с рюкзаком за плечами, в выцветшей от солнца штормовке и в разбитых туристических ботинках, и главное, с бородой, в которой никак нельзя было заподозрить во мне, даже намёк на «интеллигентного» человека.

Послушавшись жену, и главное понимания, что вместе с тремястами килограммами груза можно без труда разместись, то, во что можно, возвращаясь назад, переодеться, я упаковал эти вещи в один из больших ящиков со снаряжением своей «экспедиции».

В спортивной сумке, наряду с бельём, была положена новая финская куртка, спортивный шерстяной костюм и чешские туристические ботинки из белой кожи с красными замшевыми мысками и с такими же декоративными вставками по бокам, так что я вполне мог сойти в тех глухих местах за иностранного туриста.

Закончив своё путешествие на лодке с подвесным мотором, в верховья реки Левый Алтыб, в общей сложности проплыв около 1500 километров по пяти рекам, я, перед отлётом из Ерёмы сбрил бороду, переоделся и благополучно, пересев с одного АН-2 на другой АН-2 в Преображенке, в конце того же дня, приземлился в Киренске.

От Киренского аэропорта ничего другого не пришлось ожидать, как отсутствия на неопределённое количество дней свободных мест на все рейсы, как в Усть-Кут, так и до Иркутска. Ничего другого не оставалось, как и неоднократно, в прошлые годы, ехать на автобусе в речной порт.

Перед тем как пойти в кассу за билетом, я решил по пути зайти в столовую и пообедать. Но как назло в Киренске был рыбный день, а в меню была отнюдь не осетрина. От обеда с деликатесами из хека, пришлось отказаться, чтобы окончательно не испортить себе настроение этой, по сути, имитацией еды.

Купив в кассе речного порта билет на утренний рейс водомётного теплохода «Заря», я отправился на дебаркадер, где на его верхней палубе располагался «зал ожидания». На нижней палубе дебаркадера был буфет и, к моему удивлению, он даже работал. Встав за каким-то товарищем в тельняшке в очередь, я, как только оказался с глазу на глаз с буфетчицей, попросил продать мне буханку белого хлеба и хотя бы 50 грамм сливочного масла. Сахар и пачка чая у меня лежали в спортивной сумке, и я надеялся, что для ужина этого вполне достаточно.

К моему удивлению оказалось, что хлеб купить можно, а вот сливочное масло нельзя, так как оно продаётся только по «заборной книге», исключительно работникам речного порта. Я попросил буфетчицу войти в моё положение, и, забывая, во что теперь одет, не по-простецки, проведя ладонью вдоль горла, показал, как мне за два месяца надоела здесь вся рыба, и как хотелось бы съесть бутерброд с маслом.

- Ну, продайте мне масло хотя бы в три раза дороже, – попросил затем я, – или даже в пять раз, а то, как бы до Усть-Кута не протянуть здесь ноги.

Буфетчица, окинув меня каким-то странным взглядом, в ответ на моё предложение, сказала, что буфет через час закрывается, и если к этому времени масло всё не разберут, она мне его продаст. Заранее поблагодарив эту добрую женщину, я поднялся на верхнюю палубу.

Чем мне нравился этот дебаркадер, так это тем, что там всегда было чисто, и даже был «титан» с кипячёной водой, но на этот раз я не увидел прикреплённой к нему на цепочке кружки.

Таких, как я ожидающих «утреннюю Зарю» до Усть-Кута, в «зале ожидания» было уже человек десять. Деревянные лавочки, как в пригородных электричках образовывали своего рода купе, в одном из которых я и расположился, напротив очень колоритного «дедка», с аккуратной бородкой, в шляпе, внешне напоминающего Мичурина.

Затем, достав из сумки сахар и чай, поинтересовавшись у соседей, нет ли у кого-нибудь кружки, и узнав, что ни у кого нет, крепко, правда, мысленно, выругал себя за то, что всю свою «кухонную утварь» оставил в Ерёме.
При этом «дедок» только развёл руками, и вид остальных невольных постояльцев дебаркадера стал от моего вопроса, также уныл, как наверно со стороны и мой, особенно у тех, кто старался что-то заглотить из того, что плохо усваивалось всухомятку. И тут меня осенило.

- Мужики, – сказал я двум уныло что-то жующим соседям по дивану, – а не сходить ли нам на берег Лены. Я видел там столько пустых «огнетушителей» (бутылок из-под шампанского ёмкостью 0,8 литра, с этикетками портвейна), так, что если их вымыть, то вполне они могут сойти и за стаканы.

Уговаривать соседей не пришлось, и даже «дедок» не удержался, крикнув нам в след, чтобы мы захватили бутылку и на его долю. Мы не прошли по берегу и десяти метров, как набрали 12 бутылок, и, прополоскав их внутренность с песком в воде, вернулись назад.

Проходя мимо хозяйки дебаркадера, я попросил её включить «титан», чтобы мы смогли заварить в бутылках чай. Женщина рассмеялась, увидев наши «стаканы» и сказав буфетчице, – и чего эти мужики только не придумают, – поднялась с нами на верхнюю палубу.

В «зале ожидания» все сразу оживились. В бутылки, кто насыпал сахарного песка, кто затолкал сахар, сверху насыпав чай из пачки, которую я предоставил в общее пользование. У кого не было сахара, я предложил взять из моей пачки.

После того как в «титане» закипела вода, и в моей бутылке заваривался чай, я вспомнил, что буфетчица обещала продать мне масло. Я спустился вниз и, хотя особенно не наделся на чудо, но всё-таки купил масло, причём по той цене, сколько оно тогда стоило. Несмотря на то, что, протянув буфетчице пять рублей, я хотел отказаться от сдачи, буфетчица, попросила меня забрать её обратно.
Пришлось, не считая рубли и мелочь, смахнуть сдачу за масло в карман и ещё раз выразить ей свою благодарность.

Когда все уже мирно попивали из горлышек бутылок крепко заваренный чай, к нам на верхнюю палубу поднялась женщина с девочкой лет двенадцати. Окинув нашу компанию взглядом, она с округлившимися от ужаса глазами, схватила девочку за руку и, как мне показалось, с грохотом скатилась вниз по лестнице. Все переглянулись, пожали плечами и продолжили чаепитие.

Внизу тем временем послышался возмущённый голос, «скатившейся» вниз со своей дочкой, женщины.

- Вы говорили, что у вас там всё чисто и культурно, а там идёт самая настоящая пьянка. И вы меня с моей малолетней дочерью, отправили в это логово?

- Успокойтесь, – отвечала ей, чувствовалось, что смеясь, «хозяйка дебаркадера», – да они там пьют только чай!

- Какой чай! – продолжала кричать женщина.

- Да, чай, успокаивала женщину «хозяйка», – просто все кружки разворовали, как их тут только не привязывали. – Ну, если вы боитесь, пойдёмте, я вас туда сама провожу.

Показалась хозяйка дебаркадера, а за ней вся пунцовая женщина с девочкой, которую она крепко держала за руку. И снова оглядевшись по сторонам, женщина, как бы оправдываясь перед всеми, начала объяснять, при этом кивая на «дедка», напоминающего дореволюционного интеллигента, весь охвативший её ужас:

- Ну, ладно, всякое бывает, ну где только не увидишь, что два-три человека выпивают где-нибудь в углу, а тут все и даже такой…

И тут она уже сама, давясь от смеха, кивнула на «дедка», всем своим видом напоминающего известного натуралиста Мичурина, продолжила:

- И он… из горла… да тут не только вниз сломя голову по лестнице нужно бежать, а в пору сразу в реку бросаться!

После этих слов вся верхняя палуба чуть не полегла от смеха на пол, и могло показаться, что даже сам дебаркадер, не выдержал и от смеха закачался, как от поднимающих метровые волны, проходящих мимо, больших судов.

Женщина с дочкой устроилась на диване, рядом с «дедком», почти напротив меня, и кто-то, всё ещё, еле сдерживая смех, предложил ей пустую бутылку от портвейна:

- Ну, что, так давайте с нами за компанию, – до утра, ох как ещё далеко…

Все потихоньку уже начали устраиваться на ночлег, как неожиданно на верхнюю палубу поднялись два милиционера. Окинув всех блуждающим взглядом, они сразу направились ко мне и потребовали предъявить документы.

- Наверно я сильно пьян или похож на агента иностранной разведки? – поинтересовался я, протягивая им свой паспорт.

Милиционер, молча, пролистал паспорт, и, уточнив, откуда я, протянул мне его обратно.

- Аналогичный случай был с Владимиром Маяковским, когда, возвращаясь из Америки в Россию, он оказался в одном из южных городов, – сказал я, обращаясь к «дедку», но так, как будто всё это рассказывается всем, и, не обращая внимания, на ещё стоящих рядом милиционеров, продолжил:

В ЧеКа, кто-то донёс, что ожидается появление в городе английского резидента. Так, что появление на улице известного поэта в ботинках на толстых подошвах, с большим жёлтым чемоданом, обклеенного заморскими наклейками, не могло остаться незамеченным, и его сразу же арестовали.

Когда местные товарищи его вызволили из тюрьмы, и Маяковский понял, что был арестован только за жёлтый чемодан, то он сразу же его выкинул, понимая, что с ним до Москвы, его ещё не раз задержат и может случиться, что даже теми, кто никогда не интересовался пролетарской поэзией.

Все дружно засмеялись, в том числе и милиционеры, а я на всякий случай снял финскую куртку и убрал её в спортивную сумку советского производства. Засыпая, я повторил про себя первый закон путешественника – никогда ничем не выделяйся, и к тебе никто, никогда, не пристанет!

Возвращение домой. Часть 2. «Вагон №9»

41.

Киренск – город Усть-Кут – Москва

Хотя водомётный теплоход «Заря» говорят, рассчитан только на перевозку, вместе со стоячими пассажирами, 86-ти человек, его не зря называют речным трамваем или чаще автобусом и поэтому народу в него набилось в Киренске, сколько смогло влезть.

Когда до порта «Осетрово» в Усть-Куте оставалось километров двадцать, я стал пробираться поближе к выходу, чтобы одним из первых оказаться на берегу.

Речной вокзал «Осетрово» расположен практически напротив железнодорожного вокзала и зная, что немало пассажиров «Зари» так же, как я намереваются попасть на поезд «Лена-Москва», хорошо понимал, что желательно оказаться около билетной кассы одним из первых.

Поэтому, не успела «Заря» коснуться причала, как я уже оказался на берегу, и если бы, не пришлось задержаться у светофора на оживлённой центральной улице города, то расстояние до железнодорожного вокзала, мной было бы преодолено, минут за пять.

Но всё равно около кассы я оказался первым из всех пассажиров с теплохода «Заря», которые тоже особенно не мешкали, быстро выстраиваясь, друг за другом, в очередь. Передо мной в кассу было всего несколько человек, и я быстро оказался, в прямом смысле, счастливым обладателем последнего билета.

Когда очередь осознала, что билетов больше нет, она недовольно загудела, как разворошенный пчелиный улей. Мне оставалось только посочувствовать знакомым по киренскому дебаркадеру товарищам, и до отхода поезда постараться успеть купить в городе, хотя бы что-нибудь из продуктов в дорогу.

Ехать до Москвы около семи суток, поэтому брать что-то из скоропортящихся продуктов не имело смысла, правда, в то время и в магазинах давно не пахло колбасой. Но сахар, чай и печенье, я всё-таки купил и, обогнув вокзал, вышел на перрон, к которому уже был подан поезд «Лена-Москва».

Получилось так, что я шёл вдоль состава с его конца, проталкиваясь среди, идущих к своим вагонам, озабоченных пассажиров. Проводники у каждого вагона проверяли билеты, и пассажиры, проталкивая впереди себя чемоданы, сумки и узлы, не спеша, проходили внутрь вагонов.

Увидев в вагоне №9, стоящего не на перроне, а в тамбуре проводника, я поинтересовался, действительно ли это вагон №9, так как около него не было ни одного пассажира и было маловероятно, что они уже все смогли занять свои места.

Я поднялся в тамбур, показал проводнику билет, на котором к моему удивлению оказалось первое место, и прошёл в вагон. Перспектива сидеть все семь суток у входной двери подействовала на меня удручающе. Посидев в первом плацкартном отсеке, уныло, глядя в окно, минут пять, я решил поговорить с проводником, о своих перспективах поменять место в вагоне. Хотелось всё-таки, оказаться подальше от входной двери, в том случае, если кто-то из пассажиров сойдёт в Братске или в Красноярске.

До отхода поезда оставалось ещё минут пятнадцать, но в мой вагон ещё не поднялся, ни один пассажир. Я не заметил, чтобы проводник скучал без дела и когда обратился к нему со своей просьбой, он только поинтересовался, действительно ли я москвич. Оказалось, что он тоже из Москвы и живёт в Сокольниках. Узнав об этом, я рассказал ему, что раньше жил на Соколе и как часто мне в метро приходилось объяснять приезжим, что Сокольники – это на другом конце Москвы, а это станция Сокол.

- А, зачем тебе ждать Братска, – сказал мне проводник, – иди и занимай место, какое сам захочешь.
Разумеется, я не стал расспрашивать, чем вызвана подобная щедрость, так как уже отвык чему-либо удивляться.

В 1976 году, когда я имел неосторожность взять с собой в путешествие товарища по учёбе в техникуме, нам были проданы билеты до Иркутска на рейс, ни как обычно из Домодедова, а из Шереметьева. В Шереметьево выяснилось, что наш рейс к тому же из международного аэропорта, до которого нужно ещё было ехать на автобусе. В аэропорту у стойки для регистрации пассажиров нас было всего трое взрослых пассажиров – я с Володей Ерошичевым, и женщина с ребёнком на руках. Выглядело это очень странно, особенно, когда служащая аэропорта только нас троих повела к трапу самолёта.

Когда мы оказались в салоне самолёта, то у встретившего нас пилота, мы первым делом спросили, какие нам занять места, так как на билете они не были указаны. Ответ был аналогичный, как и у проводника в моём вагоне – «занимайте, какие хотите, сейчас будем «демократов» загонять».
От стюардессы мы узнали, что это рейс «Москва-Улан-Батор», а так как «загрузка» самолёта «демократами», то есть рабочими из «стран народной демократии» Чехословакии, Венгрии и Румынии почему-то задерживалась, то она попросила нас немного потерпеть, зато потом на обед будет всё, что мы пожелаем.

- Что и шампанское с чёрной икрой? – поинтересовался я.

- Шампанского не обещаю, это для салона «люкс», а чёрная икра и вино будет точно, – без иронии в голосе пообещала стюардесса, что мы, конечно, восприняли, как шутку.

После того как салон заполнился разноплемённой толпой и крайнее кресле в нашем ряду занял румын, который непременно захотел с нами познакомиться поближе, мы, перемешивая русско-английские слова, красноречивыми жестами, узнали, кто он и зачем летит в третий раз Монголию.

Биография румына была проиллюстрирована толстой пачкой фотографий, где были увековечены самые интересные периоды его жизни – всевозможные торжества, свадьбы и семейный отдых. Судя по фотографиям, если сравнивать её по уровню, даже до нашей советской жизни, румынам было ещё очень далеко.

Тем не менее, в этот раз, наш румын надеялся, что ему, наконец-то, удастся заработать на дизельной станции в какой-то монгольской пустыне, столько, что ему, с уже накопленными деньгами, хватит на покупку советской «Волги».

Он никак не мог поверить, что мы летим в Сибирь не для того, как он в Монголию заработать, а просто путешествовать.

Во время нашего разговора с румыном, мимо нас в салон «люкс» прошла стюардесса с двумя бутылками шампанского, и поэтому, когда она возвращалась обратно, я у неё поинтересовался, когда же шампанского удостоимся и мы.

- Шампанское только для монгольского дипломата, – ответила мне стюардесса, – а вам положено только вино.

- Надеюсь, хотя бы с чёрной икрой, – решил подшутить над ней я.

- Конечно, – сказала стюардесса, – и вскоре подала мне поднос, на котором, кроме традиционной аэрофлотовской курицы с рисом, было и вино, и чёрная икра.

Володя с румыном удивились не меньше меня, особенно румын, который никогда ещё не ел чёрной икры. Икры, было, скажу, не так много, и я решил, пусть уж её съест румын, и переложил свою икру ему на поднос. То же самое сделал и Володя Ерошичев, к удивлению стюардессы, за здоровье которой, мы и решили выпить.

Самое интересное было в Иркутском аэропорту, после посадки, когда нас погнали в терминал для иностранцев, и я устал объяснять служащей аэропорта, что нам троим туда не надо. Она явно не понимала русского языка или так была закомплексована инструкциями, что просто перестала соображать, что на этом международном рейсе могли быть просто советские пассажиры, летевшие до Иркутска. Наконец я не выдержал и перешёл на мат:

- Ё… твою мать, ты, что совсем ох…ла, – нам не х..я там делать, – и я показал пальцем в сторону, куда шли пассажиры с обычных рейсов, с приземлившихся вслед за нами самолётов.

- Так бы сразу и сказали, – ни капельки не смущаясь, ответила служащая аэропорта, – теперь понятно, что вы наши, и вам надо пройти туда…

Устроившись на новом месте, и поглядывая из окна вагона на перрон, я стал думать, а кого могут «загонять» в вагон в Усть-Куте, перед самым отходом поезда, и кроме переброски уголовников, с одной коммунистической стройки на другую, ничего другого в голову не приходило.

И вот, когда до отхода поезда оставалось несколько минут, вагон заполнился шумом и мимо меня, прижав вертикально палец к губам, и сказав «тсы-с», прошмыгнула одна из знакомых физиономий по дебаркадеру, затем другая и мне показалось, что пассажиры «Зари», просто взяли этот вагон на абордаж.

В Братске, когда я вышел в тамбур, мимо меня прошёл контролёр и я, думая, что сейчас будут проверять билеты, решил идти за ним следом, на своё место. Когда я проходил мимо купе проводника, то услышал, как контролёр спросил проводника, – «сколько человек у него едут без билетов», – на что сразу последовал, удивившей меня своей наивностью, простой ответ, – да откуда я знаю, ведь я один, разве за всеми углядишь…

Что сказал ему в ответ, за такую наглость, сам контролёр, я не слышал, но только он, после этого услышанного мной разговора, в нашем вагоне, так и не появился. Когда же, через полчаса, я снова пошёл в тамбур, то сквозь приоткрытую дверь купе проводника, увидел этого контролёра, мирно беседующим с проводником, который, заканчивая рассказывать анекдот, судя по координации движений, разливал, явно уже не первую, бутылку водки, в стоящие перед ними стаканы.

Тут только до меня дошло, что во всём вагоне, только у меня одного и есть билет. А если бы я, во время посадки на поезд, пошёл к своему вагону с головы состава, то, конечно бы, попал бы в совсем другой вагон, хотя и с таким же номером, а в этом, вообще бы, все ехали без билетов.

Пассажиры выходили из нашего вагона, доезжая до своих станций, а их места сразу же занимали новые. Никто в вагоне не дебоширил, не пьянствовал, все вели себя на удивление культурно и проходящие мимо нас в вагон-ресторан пассажиры удивлялись, какая у нас чистота. Сам проводник не опускался до уборки вагона, а только, периодически замечая, в каком-то плацкартном отделении на полу мусор, говорил, сидящим там безбилетным пассажирам, где взять веник и совок, то есть следил, чтобы сами пассажиры производили уборку, предупреждая, что только в «грязных» вагонах контролёры проверяют билеты.

А так как билетов ни у кого не было, то и чистота в каждой плацкартной ячейке вагона обеспечивалась без повторного напоминания.

Почти на каждой главной станции какой-нибудь зоны, в вагон заходил очерёдной контроллер, но дальше купе проводника, никто из них, так и не прошёл дальше по вагону.

Я понял, что это просто железная дорога устроила для себя маленький праздник, и многие пассажиры даже не предполагали, что только это позволило им не томиться несколько дней в очередях, в надежде купить себе билет, и по-человечески добраться до дома.

Неожиданно эхо этой истории мне довелось услышать сидя дома у телевизора во время выступления бывшего «придворного» юмориста, (который жил одно время в одном доме с президентом Борисом Ельциным и его друзьями) Михаила Задорнова. В его рассказе о поезде с двумя вагонами, имеющими одинаковые номера (№6), была обычная в конце его выступления реплика, что «только в такой бестолковой стране, как Россия, такое возможно».

Наверно, не предполагал известный юморист, что кто-то, слушая его, идущее одно за другим, по кругу, и одно и то же, по сути, перетолковывание непонятной только ему какой-нибудь стороны повседневной российской жизни, воспринимает и его в этой «бестолковой стране», таким же бестолковым персонажем.

Послесловие

Нужно обязательно сказать ещё несколько слов о Дневнике метеоритной рекогносцировочной экспедиции Константина Коханова 1982 года. К сожалению, не все комментарии, сделанные в тексте отредактированного в 2022 году «Дневника 1982 года», полностью раскрывают все детали и подробности одиночного путешествия, и как уже отмечалось в комментариях, не только по разным причинам, но и по условиям жизни в СССР в то время, когда любая инициатива, если и не была в прямом смысле наказуема, но вызывала к ней подозрительное отношение и не только советских властей, но и не в меру бдительных граждан великой и могучей Советской Державы.

Но, к счастью, в основном люди, к «экспедициям» Константина Коханова, относились с пониманием, хотя и с некоторым удивлением, что человек во время своего отпуска, занимается теми проблемами, которые должны решать люди, имеющие к этим проблемам непосредственное отношение и получающие за это зарплату, не говоря уже о наградах с присвоением им научных степеней кандидатов и докторов наук или званий (доцента, профессора и академика, хотя академик – это всё-таки пожизненный титул).

Можно сказать, что именно с 1972 года, описанные в дневниках Константина Коханова приключения в тайге, стали по содержанию и интересу, уступать описаниям событий и «приключений» по пути в тайгу и при возвращении из тайги домой.

За прошедшие больше чем полвека (с 1970 года), как ни странно, в памяти, наиболее отчётливо сохранились именно они (попутные впечатления и встречи, не относящиеся к таёжным приключениям), имеющие вроде бы второстепенное значение, потому что лучше отражали жизнь советской эпохи в Сибири и намного правдивей, как это сделали профессиональные сибирские писатели В. П. Астафьев (1924-2001) В. Г. Распутин (1937-2015), отражавших сибирскую жизнь, к сожалению, главным образом, действительно талантливо, но в основном с позиции пассивного наблюдателя, без непосредственного участия, что-то по существу сделать им самим для того, чтобы жизнь там стала хотя бы немного лучше.

Зачем помогать конкретным людям, когда рассуждаешь о судьбах человечества и общечеловеческой морали, ведь копаться в прошлом и решать, что в нём было сделано неправильно или вообще преступно, всегда было намного легче и популярней (как у нас, так и за бугром), чем в те годы говорить, писать и требовать, чтобы что-то, хотя бы в жизни людей изменить к лучшему, или по крайней мере не мешать им жить по-человечески, а не так, как это представляла себе после войны и развала СССР, такая безграмотная, самонадеянная или спившаяся сволочь за кремлёвской стеной, из числа «реформаторов», как Никита Хрущёв, Михаил Горбачёв и Борис Ельцин.

В Интернете (zubkoff.livejournal.com) Константин Коханов случайно наткнулся на характеристику Виктора Астафьева: «Дело в том, что великий писатель Астафьев был не столько умён, сколько хитёр; точнее говоря, по-крестьянски хитрожоп. Именно это качество – хитрожопость – в итоге и привело его, после нескольких лет унылого топтания в патриотической литературе, в объятия прогрессивной общественности».

О писателе Валентине Распутине, Константин Коханов, никогда бы такого не мог сказать и даже подумать, но вот автобиографический рассказ этого писателя «Уроки французского», он прочувствовал на собственной шкуре, хотя его самого, эта история, коснулась в меньшей степени, хотя и была значительно страшней и намного правдоподобней.

В Дневниках Константина Коханова эта история растянулась на несколько лет и только в 1986 году, он поставил в ней последнюю точку, а затем сам написал рассказ «Уроки советского языка», который был им опубликован в Интернете и в качестве комментария на сайте газеты «Мир Новостей» (https://mirnov.ru/obshchestvo/socialnaja-sfera/povezet-dovezet.html) в 2017 году.

Следует отметить, что иногда Дневники путешественников начинают терять свою привлекательность, в частности достоверности изложения описанных событий, в части их хронологической последовательности.

Это связано, во-первых, потому что события могут принимать иногда экстремальный характер, когда нет просто времени вести записи в дневнике, а нужно быстро устранять последствия либо вашего неудачного спуска в лодке через пороги, либо, при пересечении сильно заболоченной местности, заниматься бесконечными поисками на ней безопасного прохода, между непроходимыми трясинами или карстовыми озёрами, с плавунами, покрытыми мхами или другой болотной растительностью, имитирующими твёрдую поверхность.

А во-вторых, просто усталость и отсутствие достаточного количества продуктов, заставляет путешественника искать «подножный корм» (грибы и ягоды), охотиться или ловить рыбу, и отбивает у него желание, записывать об этом в дневнике, чтоб объяснить, как всё это ему совсем не хотелось делать, причём безрезультатно, в течении нескольких однообразных дней, которые затем в дневнике оказываются не отмеченными или перечисленными в числах, через запятую, имеющими в конце знак вопроса иди зачёркнутым восклицательный знак.

Так в принципе произошло и с Константином Кохановым, в конце его путешествия в 1982 году, когда он потерял в своём дневнике, почти два дня, после того, как он искупался при спуске с порога «Ворон» и умудрился в тот же день приплыть сухим в Ерёму, и на следующий день улететь с пересадкой с самолёта на самолёт (с АН2 на АН2), из села Преображенка в Киренск.

И если бы в его воспоминаниях, опубликованных раньше, не было сказано, что он прилетел в Киренск в рыбный день (который тогда в СССР был четвергом), и на следующий день на теплоходе «Заря» не поплыл бы в Усть-Кут (по отметке в билете 9 июля 1982 года), то, конечно, не смог бы установить, хронологическую последовательность событий в последние дни своей метеоритной экспедиции: с 5-го до 7-го июля 1982 года. Хотя некоторые неясности всё равно сохранились, когда он всё-таки приплыл в Ерёму, – 6-го июля вечером или 7 июня утром? А также когда он всё-таки вылетел из Ерёмы в Преображенку, – 7-ого или 8-ого июня.

Известно только, что он ночевал и сушил вещи в зимовье в 17 км от деревни Ерёма, и в принципе мог приплыть вечером 6-го июня в Ерёму, но ничего не сказано, что он там переночевал. А если он только 8 июля 1982 года вылетел на почтовом АН2 из Ерёмы в Преображенку, то у него был в запасе целый день 7 июня, поэтому можно было не спешить с разборкой «Романтики -2» и найти самому ей место в сарае Александра Каменного, а не просить его лично, разобранную лодку с лодочным мотором и канистрами, занести в свой сарай, чтобы Константин Коханов, успел сесть а АН-2, который приземлился в Ерёме, чтобы на нём улететь в Преображенку.

Основные документы, подтверждающие хронологическую последовательность событий, описанных Константином Кохановым в «Дневнике метеоритной экспедиции 1982 года»: железнодорожный билет из Москвы до станции Лена (Усть-Кут) от 20 мая 1982 года и билет на теплоход «Заря» от 9 июля 1982 года из Киренска в Осетрово (Усть-Кут).

42.

Следует также отметить, что среди непронумерованных листов Дневника метеоритной экспедиции Константина Коханова 1982 года, среди черновых записей описания некоторых частей путешествия с вариантами стихотворных набросков впечатлений, в часы вынужденного пережидания в палатке окончания частых дождей и ливней, также был лист с перечнем снаряжения для предстоящей экспедиции 1984 года, в котором впервые, было указано, не просто палатка, а трёх-местная палатка, (в которой можно было бы встать в полный рост) и не просто спальник, а именно спальник пуховой, и даже две ножовки и лучковая пила. В список также были внесены изменения в объём необходимых канистр – вместо одних только 10-литровых канистр (10-11 штук), он решил взять четыре 20-литровые канистры, две 10-литровые канистры и одну 5-литровую канистру

И затем уже, на вложенном в Дневник листе с этим перечнем снаряжения, перепечатанным в Москве на пишущей машинке, им были добавлены в него: туристическая лопата, походная раскладушка и даже походный стол и стул, но судя по обведённым кружками номерам перечисленных позиций снаряжения, от походного стола и стула, Константин Коханов всё-таки отказался, как и от 5-литровой канистры.

Разумеется, этот перечень снаряжения не раз ещё за два года уточнялся, но главное снаряжение оставалось прежним – лодка «Романтика-2» и лодочный мотор «Ветерок-8».

«Мой адрес Советский Союз…».

Могу сказать лишь одно, что Советский Союз распался не по моей вине и не по вине тех, кто хотя бы что-то создавал или делал для того, чтобы жизнь в стране становилась лучше, а не чище, как после субботников, о которых даже идейные коммунисты говорили, что на этих «мероприятиях», главное не результат, а всего лишь только участие. При этом любая инициатива снизу никогда не встречала у Советской власти полного одобрения или поддержки, потому что жизнь в стране настолько была зарегламентирована, а в научной сфере к тому же ещё и засекречена, что никакими рационализаторскими предложениями, изобретениями и единичными патентами, ничего на самом деле кардинально изменить было нельзя.

Но зато от обещаний партийных вождей, что у нас всё вскоре «будет» у каждого по потребностям, а не по труду, после обещанного Никитой Хрущёвым в 1980 году коммунизма, с построением Леонидом Брежневым «развитого социализма» в 1977 году, где законом жизни стала «забота всех о благе каждого, и забота каждого о благе всех», только от одного слова «будет» уже многих начинало тошнить.

Насколько Великая Отечественная война сплотила советский народ, и выдвинуло в число руководителей промышленными предприятиями, конструкторскими бюро и научно-исследовательскими институтами действительно выдающихся и талантливых учёных и конструкторов, то ещё на протяжении почти 20-ти послевоенных лет, в СССР большинство советского народа (всех национальностей) не сомневалось в созидательной мощи «построенного» в стране социализма и в его преимуществе над капитализмом, не говоря уже о тех, кто, как Константин Коханов родился в первом мирном 1946 году.

И всё это время страна гордилась своим героическим прошлым, ничего не зная о тех, кому она в большей степени была обязана своей победой, а не только всем известным сталинским маршалам, которые без создания этими учёными и конструкторами новых танков, самолётов и реактивных установок, с одними поставками по ленд-лизу западной военной техники, никогда бы не одержали побед в сражениях, которые в итоге завершатся безоговорочной капитуляцией фашисткой Германии.

Но зато перед глазами Константина Коханова прошли все стадии перехода страны от героического прошлого в беспросветное будущее по той дороге, на которой до сих пор не видно её конца, хотя оптимистично постоянно властями заявляется, что её конец, обязательно «будет».

А тогда в стране всё так хорошо складывалось, при всей неустроенности жизни большинства населения в коммунальных квартирах, при постоянном дефиците товаров повседневного спроса, что действительно это воспринималось, как временные трудности и даже хрущёвские пятиэтажки, вселяли в душе народа веру и надежду, что каждая семья вскоре будет жить в отдельной квартире.

К тому же следует отметить, что победы в освоении космического пространства, создавали у народа впечатление, что, если первый в мире искусственный спутник Земли был советским, и первым человеком в космосе, облетевшим вокруг Земли, тоже был советский человек Юрий Гагарин, то решение земных жилищных и продовольственных проблем в СССР, завершится в течении ближайших нескольких лет.

«…Я в тот исторический день 12 апреля 1961 года, находился на занятиях в 7 классе средней школы №149 города Москвы. Неожиданно в класс вбежала директор школы Клавдия Ивановна, и что на неё совсем было не похоже, не обращая внимания на преподавателя, которая старалась, что-то нам тогда объяснить, – закричала, – «ребята, первый, человек в космосе, наш советский, майор Гагарин, ура!!!»

Мы все повыскакивали из-за парт, окружили директора и наперебой, что-то стали спрашивать, стараясь, перекричать друг друга, но, в основном, почему-то больше всего, всем хотелось узнать, имя первого космонавта.

Директор, растерялась, так как имя космонавта почему-то у неё сразу же вылетело из головы, как только до неё дошло, какое только что произошло в стране, важное для всего человечества, событие. Директор, на мгновение растерялась, а потом, к радости всего класса, крикнула:

«Занятия отменяются! Слушайте радио, смотрите телевизор!» – и уже вслед нам выбегающим из класса, – «Это может быть самое главное событие в вашей жизни».

43.

Константин Коханов: Мой адрес – Советский Союз. На фотографиях коллажа: Первые школьники-комсомольцы школы №149, ставшей в 1961 году из десятилетки восьмилеткой, Московский радиомеханический техникум (1962-1966 годы), НИИ «под прицелом танка», где Константин Коханов был на производственной и преддипломной практике (в 1965-1966 годах), и ушёл оттуда добровольно в армию в 1967 году.

С 1 сентября 1961 года школа №149 г. Москвы стала из десятилетки восьмилеткой, и чтобы получить среднее образование нужно было переходить в ближайшие одиннадцатилетние школы или сдавать экзамены в техникумы, или поступать в ПТУ. Переход части школ на восьмилетнее образование привёл к тому, что в этих школах прекратили своё существование комсомольские организации, так как членами ВЛКСМ могли становиться ученики с 15-летнего возраста (согласно принятого на XIII съезде ВЛКСМ 1958 года Устава), которых в каждом восьмом классе были единицы, поэтому три учительницы-комсомолки школы нашли быстро 4-х учеников достигших или почти достигших 15-летнего возраста и трёх их них, в том числе Константина Коханова (родился в октябре 1946 года) приняли в комсомол. Из трёх парней на фотографии легко понять, кого не приняли в комсомол, – конечно того, кто стоит без ученической формы и без пионерского галстука.

3 августа 1965 года, в первый день производственной практики в НИИ Константина Коханова, все женщины стояли тогда у окон и смотрели на музей Советской Армии надеясь, что туда, вместе с королём, приедет королева Афганистана и не пугались, направленного на них, дула танка.

44.

Константин Коханов: Мой адрес – Советский Союз. Вскоре, после принятия в комсомол, меня от школы №149, отправили в гостиницу «Советская» на конференцию, где после её начала, неожиданно появился Юрий Гагарин, и сразу у всех отпало желание слушать о чём кто-то говорил с трибуны. Сейчас в это трудно поверить, но космонавты Юрий Гагарин и Герман Титов в 1962 году даже репетировали с офицерами вынос знамени на XIV съезде ВЛКСМ, что говорило о том, насколько ВЛКСМ, был в СССР, влиятельной общественной структурой.

Всё так и оказалось, как предсказала ученикам 7-го класса директор школы № 149 города Москвы (что космический полёт Юрия Гагарина, будет самым главным событием в жизни учащихся школы), но Константин Коханов стал догадываться об этом, только в 1966 году, когда по распределению из техникума попал на преддипломную практику в лабораторию одного из НИИ по разработке космической техники и потому, как там перешёптывались инженеры-конструкторы, упоминая в разговоре фамилию Королёв и его смерть, даже не знал, кого из них можно было спросить, кем был этот Королёв и почему о нём все говорили тогда только шёпотом:

«…В тот день, всем конечно было не до меня и только вернувшись домой и включив телевизор, я из новостей узнал, кем был Сергей Королёв, о котором в институте в этот день в моём присутствии, все говорили только шёпотом.

Разве мог я подумать, что не пройдёт и полгода и ещё до защиты своего дипломного проекта, как в той же лаборатории начнут перешёптываться, уже глядя на меня некоторые инженеры и даже один из работающих по параллельной теме начальников группы, начнёт сожалеть, что сам отказался взять меня к себе, на время преддипломной практики.

Об этом я достаточно подробно рассказал в одном из своих рассказов «История России ничему не учит» опубликованном в Интернете в 2012-ом и в 2020-ом году (в частично отредактированном и дополненном виде) …».

Кратко всё-таки имеет смысл об этом рассказать, почему это смогло произойти или, точнее, как это неожиданно даже для Константина Коханова, всё так получилось:

«…Когда мой дипломный проект был полностью подготовлен, инженер Толя Завгородний (который следил за моей работой над дипломным проектом и кардинально правил и постоянно заставлял переписывать его текст) отправил меня к старшему инженеру Новикову, для того чтобы он его просмотрел и отправил на рецензирование. При этом, похлопывая дружески рукой меня по плечу, он сказал, что я могу считать, что заодно с готовым дипломным проектом техника, у меня уже есть дипломный проект инженера, остаётся только поступить и закончить институт.

Не знаю, насколько внимательно ознакомился с моим дипломным проектом старший инженер Новиков, но ему показалось, что вводная часть дипломного проекта малоубедительна и из пяти страниц текста, трудно понять, для чего собственно проделана вся эта работа.

- Так вот Константин, – сказал он мне, – содержание вводной части нужно чем-нибудь разбавить и довести его хотя бы до десяти, а лучше пятнадцати страниц, а для этого можешь что-нибудь поискать, относящееся близко к теме твоего дипломного, лучше всего в Ленинской библиотеке (сейчас это РГБ). – Там можно будет покопаться в переводной литературе, которая есть и в нашей технической библиотеке, но её, скорее всего, там нет в наличии, а кто её взял, конечно, в библиотеке не скажут, потому что не имеют право это говорить никому. – Имей в виду, – продолжил он, – что при защите дипломного проекта, члены государственной комиссии в нашем институте, особенно обращают внимание, как будущим инженером были проработаны все научные источники, как отечественные, так и зарубежные, и насколько грамотно использованы из них отдельные положения в тексте его пояснительной записки.

Всё было бы хорошо, но специфический характер работ в «почтовом ящике», связанных с секретностью, не позволял мне брать дипломную работу домой, и её пришлось оставлять всегда на своём столе в помещении лаборатории. Поэтому всё, что предварительно было написано дома, приходилось по несколько раз переписывать на работе, чтобы исключить возникающие при этом повторы или вносить изменения для стыковки, таким образом, постоянно разрозненных частей, всего дипломного проекта.

Но теперь предстояло переписать только вводную часть, и я решил, перед тем как в ближайшую субботу отправиться в библиотеку, пройтись по книжным магазинам, благо тогда научной, технической и учебной литературе, отводилось значительно больше места, чем художественным произведениям советской и зарубежной классики, в том числе и произведениям современников.

Как ни странно, но в первом же магазине я нашёл так раз то, что мне было нужно, в одной из книг, написанных двумя американскими авторами, изданной в переводе издательства «Прогресс». В книге к моему изумлению, открытым текстом, достаточно подробно было рассказано всё, чем я занимался в группе старшего инженера Новикова, к тому же с перспективами развития и внедрения этой идеи на несколько лет вперёд.

Мне даже показалось, что её написали сотрудники нашей лаборатории в состоянии сильного алкогольного опьянения, забыв, что дали подписку о неразглашении государственной тайны.

Я снова посмотрел на обложку с фамилиями авторов этой книги и, боясь, что её кто-нибудь может купить раньше меня, попросил продавца убрать её с прилавка, пока я сбегаю, чтобы оплатить её покупку, отстояв очередь, которые тогда были нередки к кассам всех книжных магазинов. Хотя книга стоила почти, как бутылка трёхзвёздочного армянского коньяка, денег на неё мне тогда было не жалко.

Никогда я так не торопился с работы домой, чтобы то, что я прочитал в магазине и потом дочитывал в вагоне метро, с чистой совестью переписать на бумагу, а потом на работе вставить в качестве вводной части в дипломный проект. Книгу на всякий случай, на работу, до защиты дипломного проекта, решил не брать, потому что не знал, как на это отреагирует инженер Новиков и какие он ещё может сделать замечания относительно переписанной мной вводной части пояснительной записки.

К моему удивлению, Новиков, после того, как я сказал ему, что довёл вводную часть до нужного объёма, даже смотреть мою пояснительную записку не стал. Вместо этого он, оформив отзыв, сразу же отправил её на рецензирование в соседнюю лабораторию, к одному из ведущих специалистов, для общей оценки дипломной работы и заключения о возможности присвоения мне квалификации техника-электромеханика по специальности 0590.

В рецензии должна быть дана оценка дипломной работы, в частности, кроме соответствия содержания расчётно-пояснительной записки заданию на дипломную работу, также в части «глубины проработки поставленной задачи». Вот в этой части я явно перестарался, даже не предполагая, что любой ведущий специалист «почтового ящика» мог быть напрямую связан с компетентными органами.

В результате меня, по сути, ещё только техника-практиканта и моего руководителя, вызвали в первый отдел, позвонив по телефону не как обычно ему, а непосредственно начальнику лаборатории.

- А, Коханов, то зачем там нужен? – думая, что вышло какое-то недоразумение, переспросил начальника лаборатории старший инженер Новиков, но и тот не мог понять, для чего я там и кому оказался нужен.

Соверши я, какой бы проступок, меня вызвали бы туда и без звонка, и сразу же задержав у проходной «почтового ящика», а потом бы разбирались с моим руководителем, а тут вызывали среди рабочего дня и притом срочно.

Мне сейчас трудно передать всю атмосферу устроенного тогда моему руководителю разноса. И по поводу потери им бдительности, и по поводу преступного разгильдяйства, в отношении моего дипломного проекта, в котором якобы содержатся секретные материалы.

- Да, нет там ничего секретного и содержащего государственную тайну, – попробовал возразить Новиков, но начальник первого отдела, который тряс моей пояснительной запиской перед его носом, никаких объяснений не хотел слушать, потому что он был абсолютно уверен, что прав именно он, а не сидящий напротив него, как он тогда выразился, – мудак!

- В отличие от вас товарищ Новиков, – сказал начальник первого отдела таким голосом, что вместо слова «товарищ», мне послышалось слово «гражданин», – рецензент, оказался настоящим бдительным человеком, который помнит, что о каждом факте разглашения сведений, составляющих государственную тайну, куда следует обращаться, причём немедленно. – А мы в свою очередь также должны немедленно принять меры к служебному расследованию и взять письменное объяснение, в данном случае от Вас, как такое могло произойти. – Кстати рецензент честно признался, что после первых же пяти прочитанных страниц этого дипломного проекта его чуть не хватил сердечный приступ, потому, что он узнал слишком много такого, чего он не должен был знать по своему служебному положению…» (полный текст рассказа на сайте http://parfirich.kohanov.com/blog/?p=6378 и на нескольких других сайтах в Интернете, которые легко найти набрав при поиске на клавиатуре название рассказа «История России ничему не учит»).

Проучившись, после окончания техникума и работе в НИИ, один семестр в Московском институте инженеров геодезии, аэрофотосъёмки и картографии (МИИГАиК) на вечернем оптико-механическом факультете, Константин Коханов забрал из этого института свои документы и добровольно ушёл служить в армию в январе 1967 года, хотя в 1966 году, поступившим на вечернее отделения студентам давалась отсрочка от воинской службы на всё время учёбы.

А забрал документы он потому, чтобы после службы в армии, больше не продолжать обучения в институте на оптико-механическом факультете, а на факультете оптики-электроники не было вечернего отделения, и на последних курсах нужно было тогда обязательно устраиваться на работу по специальности, по которой там готовили специалистов.

Но даже, смирившись с тем, что нужно будет менять место работы, в случае продолжения обучения, просто ему не хотелось пять лет находиться в подвешенном состоянии и попасть в армию, в случае отмены отсрочки от службы, которую, как неожиданно всем дали, также неожиданно для всех, в любой момент, могли и отменить, в самый для этого не подходящий момент в его жизни:

«…Находясь в армии в одной из авиационных частей ПВО в Горьковской области, я узнал, что 27 марта 1968 года во время тренировочного полёта, вместе с инструктором, на самолёте УТИ МИГ-15, погиб первый в мире космонавт Юрий Гагарин. Но больше всего меня удивило, что Юрий Гагарин погиб управляя не современным самолётом, а на самолёте, который я знал хорошо, к тому же имевшим управление полётом из двух кабин и поэтому любую ошибку пилотирования лётчика, всегда мог исправить опытный инструктор.

Одна из версий гибели Первого космонавта была по причине неисправности ответчика «Барий» (свой-чужой) УТИ МИГ-15, от спутной струи, пролетевшего, рядом с ним, для его опознания, самолёта Су-11, а также выпущенная по неопознанной цели ракета, из находящейся в том районе зенитно-ракетной части ПВО…».

И вот в то время, когда ещё проводилось расследование обстоятельств, связанных с гибелью Юрия Гагарина, в часть, где служил Константин Коханов прилетает для ремонта и проверки авиационного оборудования, аналогичный самолёт, действительно с неисправным ответчиком «Барий».

Конечно, всё бывает, любые неисправности на самолёте, но никогда еще в ДАРМе (дивизионе армейских мастерских) не было таких странных совпадений. Во-первых, начальник дивизиона майор Никулин был в отпуске, вместо него исполнять обязанности стал начальник ОСО (отделения самолётного оборудования) капитан Махинов, во-вторых, следом за майором Никулиным должен был отправиться в отпуск капитан Мозолёв, начальник отделения РТО и РЛС (по ремонту радиотехнического и радиолокационного оборудования самолётов) и в-третьих, его обязанности должен был исполнять командир отделения младший сержант Рожков, имевший образование 8 классов, которого должен был подстраховывать подполковник ТЭЧ (технико-эксплуатационной части), ближайшего к ДАРМУ авиационного полка.

Из вышесказанного видно, что в «командном составе» ДАРМ, во время летних отпусков офицеров, фамилия рядового Константина Коханова даже не упоминалась, но перед самым отпуском капитана Мозолёва был неожиданно снят с должности командира отделения РТО и РЛС младший сержант Рожков, так как во время его дежурства в казарме, несколько солдат самовольно отправились в деревню Саваслейка.

Некоторые солдаты бегали в самоволку и при дежурстве в казарме других сержантов, иногда их задерживали и отправляли на гауптвахту от трёх до десяти дней, но в этот раз один из них, в состоянии алкогольного опьянения, при попытке изнасилования женщины средних лет, сторожа деревенской школы, не рассчитал своих сил, когда ударил её кулаком в лицо, и даже сразу не понял, что её убил, когда она падая на землю ударилась головой об камень.

Рожков скрыл факт самоволки, но скрыть факт убийства женщины в деревне не удалось, так как проводившие следственные мероприятия офицеры, быстро вычислили убийцу. По рекомендации сверхсрочника старшины дивизиона, отвечавшего за порядок в казарме, Константину Коханову тогда сразу присвоили звание ефрейтор и назначили командиром отделения РТО и РЛС вместо младшего сержанта Рожкова, так что в этой должности он оказался совершено случайно.

Можно было списать на случайность и доставленный на ремонт в ДАРМ и самолёт УТИ МИГ-15 с неисправным ответчиком «Барий», если бы не разрешение исполняющего обязанности начальника дивизиона капитана Махинова снять Константину Коханову пломбу с корпуса из мелкой металлической сетки секретного кодирующего сигнал кулачкового устройства, с находящимся рядом с ним пиропатроном для его автоматического взрыва в случае падения самолёта на землю, и попытаться его «отремонтировать».

Проверка исправности ответчика «Барий» проводилась в специальной экранированной комнате дивизиона ДАРМ для исключения «выхода» из неё радиоизлучения ответчика за её пределы:

«…Вскрыв корпус этого «секретного ящика», я обнаружил, что выскочила контрившая в определённом положении кулачки механизма кодирования сигнала, шпилька. Кулачки заняли произвольное положение, в результате чего антенна ответчика, излучала непонятно какой набор импульсов.

На специальной прозрачной маске, которая крепилась на экране осциллографа (анализатора спектра излучения), была начерчена правильная последовательность импульсов, и проверка «Бария» сводилась к тому, чтобы они были точно такими же, и при этом не предусматривалась никакая их «подгонка» в нужный вид, тем более в «полевых» условиях.

Ремонт «Бария» сводился только к очистке от пыли и к проверке параметров, установленных в нём электронных ламп. Если параметры ламп не соответствовали требованиям инструкции по контролю «Бария», то лампы заменялись новыми, а при более серьёзных неисправностях блок просто меняли и отправляли для ремонта на военный завод, где он был изготовлен.

Когда капитан Махинов разрешил снять пломбу с корпуса кодирующего устройства, я почти полдня пробовал установить кулачки кодирующего механизма таким образом, чтобы они, воздействуя на контакты, замыкали их в той последовательности, как и возникающие импульсы, изображённые на прозрачной маске осциллографа.

Кулачков было более десятка и мне даже удалось дойти до третьего кулачка, который тоже имел не менее десятка положений, когда первый импульс, поменял свою полярность сразу же, как только появился третий импульс, так что до четвёртого кулачка дело у меня так и не дошло.

Прикинув в уме то, что возможно мне придётся менять комбинации вращения кулачков в разной последовательности, как подряд по одному, как только сначала чётные, а потом нечётные, по два или по три сразу, то понял, что на эту работу, без определённой системы, может не хватить и целой жизни.

Сделав такой вывод, я пошёл к капитану Махинову и сказал, что блок нужно везти в ТЭЧ к подполковнику, к которому мне в случае непредвиденных обстоятельств, велел обращаться капитан Мозалёв.

Погрузив «Барий» на машину, я поехал в ТЭЧ полка, где узнал, что подполковник тоже в отпуске, а вместо него, делят его обязанности, два сержанта-сверхсрочника.

Подключив «Барий» к стенду и не обращая никакого внимания на кривую сигнала на экране осциллографа, один из сверхсрочников поднёс неоновую лампу к антенне «Бария» и, увидев, что она светится, сказал, – высокое есть, значит, блок исправен.

- Ты, что совсем ох-ел, – невольно вырвалось у меня, – какое высокое, когда сигнал выглядит, как обыкновенная радиопомеха.

- Ну и что, высокое есть, значит, блок работает, – снова мне повторил, по сути «главный специалист» по радиотехническому оборудованию этого полка.

- Из-за таких-то вот мудаков, как ты, наши ракетчики с чистой совестью могут сбивать наши самолёты, – оставалось только сказать мне, чтобы выразить, таким образом, своё возмущение, и уже самому отключить «Барий» от стенда.

Не мудрено, что, глядя в побагровевшие лица сверхсрочников, я получил в свой адрес такой же столь лестный отзыв:

- Сам мудак!

- От козлов слышу, – последнее, что им сказал я, садясь в машину и приказывая водителю, – быстрее «трогать», – пока перепалка не перешла в драку.

Капитану Махинову, пришлось сказать, что привёз для него две новости, одну хорошую, что я уже по должности «подполковник», и вторую плохую, что нужно заказывать новой «Барий» из филиала Учебного центра под Москвой.

Капитан Махинов пробовал убедить меня, что может, не стоит поднимать шума, летал же этот МиГ-15 с неисправным ответчиком, наверняка не один год и ничего, и дальше нашего аэродрома всё равно никуда летать не будет, так как эта «спарка» относится к метеослужбе.

В таком случае, – ответил я капитану Махинову, – когда капитан Мозалёв вернётся из отпуска и останется вместо него, почему и ему тогда, в случае неисправности какого-нибудь закрылка, так же не посоветовать, замещающему Вас сержанту, фактически исполняющего обязанности командира подразделению по ремонту и эксплуатации самолётного оборудования, подписать справку об исправности всех механизмов самолёта.

Подумаешь, самолёт не будет поворачивать вправо или влево, пусть летает себе по кругу, всё равно, он относится к метеослужбе и дальше нашего аэродрома никуда не улетит! А перевернётся или нет самолёт при посадке на полосе, оттого что этот закрылок может заклинить в недопустимом при посадке положении, так это настолько маловероятно, что на это не стоит обращать внимания.

И у Вас, товарищ капитан, – продолжал я «давить» на Махинова, – откуда такая уверенность, что этот самолёт не могут отправить, хотя бы в наш филиал, в Кубинку, или ещё куда подальше?

Я напомнил капитану Махинову, что осенью 1967 года ДАРМ занимался капитальным ремонтом МИГ-17, если не со свалки, то явно давно не находившегося в эксплуатации. Самолёт был предназначен для комплектации частей ПВО одной из «дружественных тогда к нам стран» Ближнего Востока. Так что и этот МИГ-15, – объяснил, я тогда капитану Махину, – тоже, вполне может, в любое время, отправлен в том же ближневосточном направлении.

- И что тогда будет, если кто-то из ракетчиков решит отличиться, получив сообщение с РЛС, что в небе самолёт, излучает неизвестно какие сигналы о своей принадлежности и на всякий случай, с молчаливого одобрения своего начальства, произведёт пуск ракеты?

Возможно этот мой последний довод, что самолёт просто собьют, заставил капитана Махинова задуматься о своей карьере и потревожить высокое начальство, чтобы оно распорядилось доставить в ДАРМ исправный ответчик.

И вот тогда, после разговора с капитаном Махиновым, у меня в голове возникли подозрения, что тот УТИ МиГ-15 с неисправным ответчиком, спустя четыре месяца после гибели космонавта Юрия Гагарина, появился в ДАРМе не случайно.

В принципе и гибель Юрия Гагарина можно было бы списать, на неисправность ответчика «Я свой», а для лучшего доказательства и быть не могло, если бы, хотя бы ещё на одном самолёте такого же типа, был обнаружен такой же несправный ответчик.

45.

Константин Коханов: Мой адрес – Советский Союз. Служба в Советской Армии (с января 1967 года по май 1969 года) Удостоверение классного специалиста. Работа на ультразвуковой установке по очистке топливных фильтров самолётов Учебного центра ПВО в селе Саваслейка. Книга Михаила Заплатина «В чертогах Подкаменной Тунгуски» о поисках Тунгусского метеорита в 1958 году. Антенна системы государственного опознавания (СГО) «Барий-М» на фюзеляже самолёта УТИ МИГ-15, который Константин Коханов отказался ставить на самолёт в июле 1968 года.

В журнале «Техника-Молодёжи» Константин Коханов случайно прочитал статью о Тунгусском метеорите и решил после окончании службы в армии посетить места, связанные с его падением. О своём решении поехать туда он написал своему товарищу по учёбе в техникуме Володе Ерошичеву и тот, не одобряя его решения, всё-таки прислал ему книгу о путешествиях в тех местах кинооператора Михаила Заплатина, снявшего там фильм о своём сплаве по Подкаменной Тунгуске от Ванавары до Енисея. Книгу Михаила Заплатина Константин Коханов перечитал несколько раз, а про места, связанные с падением Тунгусского метеорита, раз двадцать, но ехать всё-таки на Подкаменную Тунгуску не передумал и даже поспорил с друзьями по казарме, что обязательно туда поедет.

Так что, если задаться вопросом, – не слишком уж много было случайных совпадений, связанных с самолётом УТИ-МИГ-15 с несправным ответчиком, который пришёл на ремонт в ДАРМ, произошло накануне, его появления, то можно было бы только сказать, что этом в «деле», действительно случайным человеком оказался, только Константин Коханов, окончивший Московский радиомеханический техникум (МРМТ). Этот техникум, до поступления в него Константина Коханова, назывался Военно-механическим техникумом, хотя в Интернете есть указания на то, что он так назывался только с 1944 года по 1959 год.

Но в 1962 году на первое занятие в нашу аудиторию вошли бодрым шагом двое преподавателей, и сразу же идущий сзади преподаватель громким голосом скомандовал: «Встать, смирно!», не смотря, что в аудитории нашей группы У-11 (Автоматика) было 33 человека, из которых одиннадцать человек были девушками.

В группе Л-11 (Локация) тогда ещё продолжали обучать будущих специалистов по военной специальности, со стипендией 35 рублей (как в институтах), а остальные группы, вроде бы как по гражданским, но номерным специальностям, в основном для «почтовых ящиков», так называемых тогда, работающих на оборону страны НИИ, со стипендией 28 рублей 50 копеек. До конца обучения в 1966 году на здании МРМТ так и не появилась вывеска названия этого учебного заведения, но когда во всех техникумах Москвы установили стипендии в 20 рублей в месяц, стипендии в МРМТ так и остались до конца моей учёбы в 1966 году, без изменений.

Более подробно об этом эпизоде в своей армейской службе, я написал в своём, опубликованном в Интернете очерке: Как «готовилось» убийство Юрия Алексеевича Гагарина, и кто произвёл «контрольный выстрел» (http://parfirich.kohanov.com/blog/?p=8099).

После службы в Советской армии, в мае 1969 года я решил вернуться в НИИ, в котором работал, но группу старшего инженера Новикова в лаборатории расформировали, часть инженеров перешла в группу Сергея Николаевича, с которым я всё-таки пообщался, но предложенная им зарплата, меня не устроила, и я устроился на работу (с той же зарплатой) в НИИ (тоже в «почтовый ящик») рядом с метро Сокол, почти напротив дома, в котором я тогда жил, во-первых, потому, что собирался там проработать только до мая-июня 1970 года и уволиться в связи с запланированной поездкой в район падения Тунгусского метеорита.

И во-вторых, потому, что в связи с этой поездкой не знал, насколько по времени эта поездка может затянуться и чем может она закончиться, потому что вероятность свернуть себе в тайге шею была слишком большой, а договариваться на работе о дополнительном отпуске за свой счёт, не хотелось, хотя во время увольнения, мне этот отпуск всё-таки стали предлагать, потому что на зарплату в 90 рублей, без принудительного распределения из техникумов и институтов, найти, желающих работать на «почтовых ящиках», было, трудным и почти не реальным делом, особенно в Москве, при ограничениях приёма, по анкетным данным, и не только своим, но и своих близких родственников.

В итоге в период трёх своих первых рекогносцировочных экспедиций, связанных с поиском Тунгусского метеорита в 1970-1972 годах Константин Коханов увольнялся с работы два раза, в 1970 году из НИИ и в 1972 года с завода МЗТМ (такого же, как и НИИ почтового ящика) сменив должность техника на должность наладчика 4 разряда испытательного оборудования приборов сверхвысокой частоты (в основном магнетронов), откуда из-за вредных условий труда, мужчины уходили на пенсию в 55 лет (женщины в 50 лет) и рабочие имели, как инженеры отпуск 24 дня, а не 15 дней, или, как техники, 18 дней, на безвредных предприятиях.

46.

Константин Коханов: Мой адрес – Советский Союз. Рекогносцировочные метеоритные экспедиции 1970-1972 годов. Верхние фотографии (слева направо): 1970 год – иду по Красноярску; 1971 год на Подкаменной Тунгуске с Иваном Черных и на Чамбе с туристами из Казани. Нижние фотографии (слева направо): 1972 год – перед экспедицией в верховья Верхней Лакуры, по просьбе членов КСЭ, отвёл трёх томских студентов на Заимку Кулика к их «командору» Джону Анфиногенову, прилетевшему туда с женой на вертолёте. 1971 год – иду по Ванаваре.

Главное, что следует отметить, история личной жизни после службы в армии, в начале, мало, чем отличалась, от подобных историй того времени в Советском Союзе, когда жилищный вопрос, успел уже испортить или исковеркать жизнь не одного довоенного и послевоенного поколения советских людей:

«…Во-первых, чтобы первоначально улучшить свои жилищные условия, мне пришлось вступить кооператив. Хотя в то время в двухкомнатной квартире, где я жил, проживало фактически три семьи, никак не могли разъехаться по отдельным квартирам, потому что площадь на каждого человека была на два сантиметра больше тех 5-ти метров, которые давали возможность встать в очередь на улучшение жилищных условий.

Для постановки в очередь, для покупки квартиры в кооперативном доме, площадь на человека в коммунальной квартире не должна была превышать 8 метров на человека, так что не прошло и трёх лет, как я стал счастливым обладателем однокомнатной кооперативной квартиры. Можно сказать, получил квартиру вовремя (в конце декабря 1974 года) и, кстати, так как через месяц женился.

Затем, когда родился сын (в 1976 году), и стало тесно в однокомнатной квартире, я встал в очередь в своём же кооперативе на получение двухкомнатной квартиры. Когда я стал первым в этой очереди, то через два года понял, что если не войду в состав правления кооператива, то останусь первым в очереди на получение 2-х комнатной квартиры, возможно, навсегда и поэтому на очередном отчётно-перевыборном собрании, сам выдвинул свою кандидатуру в новый состав правления.

Не смотря на протесты переизбранного Председателя правления и наиболее активных членов его старого состава, меня всё-таки избрали. А далее произошло невероятное. Как только, через несколько месяцев я занял, как мне говорили плохую, угловую, никому ненужную, кроме, как проживающему в «коммуналке», особо нуждающемуся товарищу, первую же освободившуюся квартиру, в правлении разразился скандал.

Посыпались жалобы в кооперативное управление о том, что в кооперативе нарушаются права очередников. Что все освободившиеся квартиры распределяют между собой только члены правления. А в одном из писем фигурировали фамилии тех, кто из членов правления улучшил свои жилищные условия, в том числе и моя фамилия, как самая одиозная в том списке, якобы улучшившего свои жилищные условия самым бессовестным образом, не проработав в правлении и полгода. А то, что я был в списке первым уже несколько лет очередником на двухкомнатную квартиру, то об этом не было сказано, ни одного слова.

Мне сразу всё стало ясно, что я невольно стал солью в цементирующем растворе фундамента «системы», отработанной и налаженной за много лет работы «постоянных» членов правления кооператива, с момента его создания, и она просто сразу рухнула.

В склоках и выяснениях отношений, правление дотянуло до очередного собрания и мне, нет, чтобы прекратить свою общественную деятельность, но Чёрт дернул меня пойти на принцип, и я остался в составе обновленного правления сначала в качестве заместителя председателя, а потом и председателя кооператива…».

Эта история, начало которой можно отнести к концу правления Леонида Брежнева, коснулась и почти ни кем незамеченного непродолжительного периода пребывания у власти Константина Черненко, и, как ни странно, в самом разгаре совпала, с периодом, благородного порыва Юрия Андропова, навести в стране элементарный порядок. И закончилась она, как ни странно, в начале перестройки, предпринятой Михаилом Горбачёвым (после моего возвращения из 10-ой рекогносцировочной метеоритной экспедиции в 1986 году), и больше походила на трагикомедию, накануне настоящей драмы, которая впоследствии привела к развалу страны.

47.

Константин Коханов: «Мой адрес – Советский Союз». Возможно ли сейчас представить такое, чтобы проблемами и дрязгами какого-то жилищного кооператива в 1980-х годах в СССР приходилось заниматься, отвлекаясь от неотложных государственных и городских дел таким государственным и партийным органам, как «Правление государственного банка СССР, Московский городской комитет КПСС и Моссовет с привлечением организаций помельче, как московская Прокуратура и Управление БХСС ГУВД Мосгорисполкома.

Когда Константин Коханов самовыдвиженцем попал в Правление ЖСК «Ладожск», ему Председателем ЖСК Дмитрием Зориным было поручено привлечь к ответственности организацию, проводившую внеочередной планово-предупредительный ремонт (ППР) по устранению брака при строительстве кооператива.

10 марта 1972 года в новом составе Правления ЖСК «Ладожск», Константин Коханов сначала был избран правлением кооператива заместителем председателя, а затем, сменил на этом посту Андрея Кочетова, который был сам в старом составе правления заместителем председателя кооператива Дмитрия Зорина, и после избрания Председателем правления ЖСК «Ладожск» Константина Коханова, при его поддержке, «вернул» себе прежний пост.

К этому времени Константин Коханов проработал в объединении «Мослифт» уже почти 10 лет в должности техника-наладчика, инженера-наладчика и прораба и, готовился к своей 8-ой рекогносцировочной экспедиции, можно сказать, также хорошо продуманной и подготовленной, как в 1972 году, хотя и без опыта управления лодкой с подвесным лодочным мотором и с его эксплуатацией и регулировкой в походных условиях.

48.

Константин Коханов: Мой адрес – Советский Союз. После того, как я устроился на работу в 1972 году МГПО «Мослифт» и стал самостоятельно заниматься электроизмерительными работами на лифтах, по проверке их защитного заземления и сопротивления изоляции электропроводки силового оборудования и цепей управления пусковой аппаратурой, то неожиданно для себя столкнулся с парадоксальными ситуациями моего допуска на охраняемые или имеющие пропускную систему объекты и организации, например, как Бутырская тюрьма и Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС). Чтобы попасть в тюрьму, мне понадобилось только нажать кнопку звонка у железной двери, объяснить старшине в военной форме, что мне нужно, а потом, лишь попросить его вызвать кого-нибудь из ответственных за обслуживание лифтов работников, для того чтобы с ним войти на территорию тюрьмы и выполнить порученную работу, причём без выписки мне пропуска и даже без проверки моих документов. А вот при посещении мной ТАСС, в составе комиссии из Мослифта, рассматривать жалобу на работу лифта, в котором застрял курьер и задержал ежедневную информацию для Политбюро на «20 минут», там, после выписки пропусков, моё имя и отчество, вписали в пропуск, опоздавшего контролёра ОТК Колганова. Конечно, фамилии Коханов и Колганов были созвучны, но не настолько, чтобы иметь одинаковое имя и отчество, но милиционер в дверях ТАСС, который сверял его пропуск с паспортом, этого, так и не смог рассмотреть.

И чего не мог себе представить Константин Коханов, так это «войны», которая разразится в жилищном кооперативе при его попытках привести в порядок подъезды дома, за счёт самих пайщиков, при сдачи всего по пять рублей на замену и ремонт 18-ти дверей в каждом подъезде, не говоря уже о ремонте кровли, герметизации швов наружных панелей и приведения в порядок детской площадки напротив дома, с ликвидацией на ней незаконной автомобильной стоянки.

В итоге из-за многочисленных жалоб во все партийные, советские, правоохранительные органы и в печатные периодические издания, такие, как газета «Правда» и «Известия», в адрес их руководителей, вплоть до Генерального секретаря ЦК КПСС, вечно всем недовольных граждан, особенно из числа идейных коммунистов еврейской национальности, для которых все жилищные проблемы по ремонту дома и квартир, должен был решать только «ЖЭК».

Поэтому даже для решения элементарных вопросов, улучшения жилищных вопросов, Константин Коханов был вынужден выносить все свои решения на утверждения общих собраний, которые практически были всегда неправомочными ввиду постоянного отсутствия на них кворума для решения финансово-хозяйственных вопросов в ¾ от числа всех 284-х членов кооператива, то есть при не обходимых 213 человек.

Не смотря на все его старания, собрать на эти собрания со всеми нотариальными доверенностями на членов семьи, Константину Коханову удалось только один раз 190 пайщиков, а на остальные собрания приходило чуть больше половины, необходимых для принятия решений правления кооператива, человек, из которых примерно треть всегда чем-то была недовольна, но зато не пропускала ни одного общего собрания ЖСК «Ладожск».

После смерти Леонида Ильича Брежнева 10 ноября 1982 года, к дрязгам в жилищных кооперативах советская власть стала относиться еще более снисходительней, и, вообще, перестала себя утруждать решениями вопросов, которые относились, согласно Уставов кооперативов, к компетенции их общий собраний и ограничивалась только пересылкой поступающих жалоб в нижестоящие советские и партийные органы, а те с резолюцией принять «незамедлительные меры» переправляли эти жалобы к тем, на кого поступали эти жалобы, то есть к Председателям ЖСК, или конкретно, в данном случае, к Константину Коханову, что порождало новую переписку, с тем же результатом «принятых», вернее, не принятых «незамедлительных мер», не смотря уже на то, что жизнь в стране, хотя и медленно, но уже покатилась под откос.

К счастью Константин Черненко не успел воплотить в жизнь, свою маниакальную идею, повернуть текущие на север реки «спасать» Каспийское море, но зато после организованных Юрием Андроповым рейдов по магазинам и баням в рабочее время, чтобы «усилить» трудовую дисциплину и во время «антиалкогольной компании» Михаила Горбачёва, в итоге даже пустая поллитровка превратилась в конвертированную валюту, без которой нельзя было купить в магазине не только водку, но даже плодово-ягодный суррогат.

«Война» в ЖСК «Ладожск» закончилась, после возвращения Константина Коханова из 10-ой рекогносцировочной метеоритной экспедиции в 1986 году. Песню «Мой адрес Советский Союз» по радио, после распада СССР через пять лет, перестали исполнять совсем, но её в России никогда не переставали петь те, для кого это было действительно так, кто помнил всё то хорошее в СССР, что хотели уничтожить Горбачёв с Ельциным в борьбе за власть, предав русский народ на территориях постсоветского пространства, в большинстве, искусственно созданных, евреями-большевиками «государств».

Но песня «Мой адрес Советский Союз» снова зазвучала по радио, напоминая, что было такое государство и останется навсегда в памяти у тех, кто в этом государстве жил, а не приспосабливался в нём к жизни, причём за счёт тех, кто этому государству действительно служил и мог на войне, отдать за него, свою жизнь.

Апрель 2023 года – возвращение к дневнику 1982 года с добавлением новых фотографий, а также с почти полным сокращением стихотворных впечатлений и не относящихся к этой экспедиции сюжетов, связанных с поисками Тунгусского метеорита.

Трудно без смеха или хотя бы без иронии в голосе сказать, что у Константина Коханова в 1982 году была «самая точная», для того времени, административная карта Иркутской области 1956 года (масштабом 15 км в 1 см), предполагаемого района падения Тунгусского метеорита, хотя ещё была прорисовка на кальке русла Большой Ерёмы и русла Алтыба до Первого ручья, с карт масштаба 1:100000, которые он просмотрел у геологов в 1973 году, но по сути весь Алтыб (с Левым Алтыбом) были для него сплошным белым пятном, хотя это для него было не так уж и важно, потому что он тогда предполагал найти воронку от падения Тунгусского метеорита сопоставимую с величиной Аризонского кратера.

На прилагаемой ниже фрагменте административной карты Иркутской области 1956 года, дополнительно указаны пропущенные в ней названия некоторых рек и расстояния от устья их впадения в Большую Ерёму до устья Большой Ерёмы (Анандякита, Алтыба, Кирикана и Большой Чайки), а также и расстояния от устья притоков, впадающих в реку Алтыб (Правого и Левого Алтыбов и Норионгны) до устья реки Алтыб, по данным российского государственного водного реестра.

Дополнительно указаны также на карте две даты (два года): высадки с вертолёта пожарников Константина Коханова с лодкой и с его попутчиком из Иркутска до бывшего посёлка Усть-Чайка, выше правого притока Большой Ерёмы Анандякита в 1972 году и достижения им на вёсельной лодке устья правого притока реки Алтыб в 1979 году.

1.

Предисловие

Из письма Елены Парфёновой Константину Коханову от 31 января 1974 года, члена «Комплексной самодеятельной экспедиции» (КСЭ), занимавшейся изучением «Проблемы «Тунгусского метеорита», с которой Константин Коханов познакомился в 1971 году, на «Заимке Леонида Кулика», в эпицентре предполагаемого взрыва в 1908 году Тунгусского метеорита, и до 1974 года, находившейся с ней в переписке:

«…Вот ты, Костя, меня удивляешь своим пристрастием к метеориту. Может быть я ошибаюсь, но создаётся впечатление, что это дело твоей жизни. Я же не могу так заниматься чем-то одним, и всё время раздираема разными увлечениями. И ещё, хотела бы я узнать твое мнение, вот на какую тему. Только в последние годы я поняла, что просто искать кусок метеорита (где бы ни было) – это, в общем-то, дилетантство. И если уж идти туда, то надо по-настоящему изучать всё, а для этого нужна подготовка. И сейчас я решила, что появлюсь в тех местах только, когда научусь что-то понимать во всех этих вопросах…».

Приводя этот отрывок письма, я хочу обратить внимание на то, что любое откладывание решения интересующей человека проблемы, связанной с определённым риском для его жизни или с большими материальными затратами, чтобы решить её самому, когда он к этому будет полностью готов, как правило, приводит к тому, что он просто начинает терять к этой проблеме интерес и тем более решать эту проблему лично.

Как написал в своих воспоминаниях один из руководителей КСЭ, академик Геннадий Плеханов, в Комплексных самодеятельных экспедициях, связанных с поисками следов вещества Тунгусского метеорита, приняли участие более 1000 человек, причём в основном, только по одному разу.

Большинство, кто ещё интересовался проблемой Тунгусского метеорита, дальше участия в различных конференциях с докладами по поводу новых гипотез происхождения Тунгусского метеорита и причин его взрыва, больше себя ничем другим не утруждали, а сменившее их поколение «молодых учёных» теперь продолжает искать место падения Тунгусского метеорита по космическим снимках, на которых, как мы периодически узнаём из прессы, находят, всё, что очень хочется найти, – нашли даже «Ноев Ковчег» на Арарате, хотя до этого фотографировали место, где он «действительно» находится, даже с самолётов.

(В 1943 г. американские пилоты с самолёта-шпиона У-2 сделали снимок Арарата … На снимке Арарата, сделанном в 1999 году со спутника «Иканос-2», также виден странный объект. … Итак, Араратская аномалия – это первый Ноев ковчег на высоте 4275 метров, а по некоторым данным – на высоте 4725 метров.
Подробнее, с этой чушью о находке «Ноева ковчега», можно ознакомиться на сайте: https://www.epochtimes.ru/content/view/64627/34/).

Константин Коханов: «Дневник рекогносцировочной метеоритной экспедиция 1982 года»

О начале экспедиции Константина Коханова рассказывалось им в 1982 году не как обычно в дневнике, а в письмах к жене Кохановой Татьяне Фёдоровне. Письма к жене отправлялись из населённых пунктов Иркутской области, где были почтовые отделения (из Красноярска, Усть-Кута. Подымакино и Киренска). Первые письма были написаны в поезде №10 «Москва-Красноярск» с прицепными вагонами до станции «Лена» в Усть-Куте:

Письмо от 21 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Вот уже сутки я нахожусь в пути. Вагон «экстра-класса: синенький, жёсткий и, если бы ещё он не был и плацкартным, то можно было бы ощутить полный сервис путешествия начала 50-х годов.

Поезд идёт с опозданием. Всё приготовленное тобой для поездки уже съел. Теперь одна надежда на вагон-ресторан.

Поезд (вернее вагон) будет стоять в Красноярске часов шесть. Дальше, после сформирования нового состава, поеду к «Лене». Вот кажется и все новости. Не скучай. Привет Вовке. Костя.

Письмо от 23 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Извини за неровный почерк, – это из-за поезда, – трясёт. Почти все красоты Урала проспал, но в отличии от многих, которые смотрели в другую сторону, когда проснулся, увидел столб на границе Европы с Азией.

После Урала пошло одно сплошное берёзовое однообразие западносибирской низменности: берёзы – пахота, пахота – берёзы и до горизонта ни одного холмика. В Новосибирске был ночью. По сравнению с Пермью, в Новосибирске было тепло. Так как вагон, в котором я еду, находится в хвосте состава, особого желания сбегать на вокзал не было.

Утром поезд приближался к Красноярску. Природа снова заиграла разнообразием, как и на Урале. Сначала за окном моросил дождь, потом проклюнулось солнце.

Поездка пока не осточертела, видимо сказывается длительный перерыв между моими путешествиями. Передай привет Вовке, Жуковым и Балашовым. Костя.

Для справки: два письма, отправленные из Красноярска были в одном конверте и пришли в Москву (по почтовому штемпелю) 27 мая 1982 года.

Письмо от 23-24 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Хотя поезд опаздывал в Красноярск прибыли вовремя. Наши прицепные вагоны отогнали в тупик, где и объявили, что поезд пойдёт дальше почти через семь часов. Поэтому я со своими двумя попутчиками пошёл осматривать достопримечательности города, в котором был десять лет назад.

Магазины, кроме некоторых продовольственных, были закрыты. Пришлось доехать до моста через Енисей, чтобы дальше продолжить пешую экскурсию. С моста мы увидели, что на острове, в части, где находится новый дворец спорта, расположились в линию, вдоль берега, несколько рыбаков.

Конечно было интересно узнать, какая рыба ещё водится в Енисее. Оказалось, что хотя и редко, но клюёт хариус. При нас поймали двух, грамм по двести.

От рыбаков мы отправились к стадиону, который расположен с противоположной стороны моста, на том же острове…

Следует отметить: Стоящий за входом на стадион мужчина, когда увидел нас, предложил нам посмотреть бесплатно проходящий там футбольный матч, так как на нём было мало болельщиков и поболеть за какую-нибудь команду. Всё-равно нам было делать нечего, и мы отправились смотреть футбольный матч.

… Минут двадцать смотрели матч между командами второй лиги «Автомобилист» (Красноярск) и «Торпедо» (Улан-Уде). Игра проходила вяло, возможно играли дублирующие составы, но выяснять было как-то неудобно, и мы покинули стадион.

После стадиона отправились в Краеведческий музей, благо он находился неподалёку. Это было третье культурное мероприятие, так как в самом начале, мы посетили выставку «Подснежник-82» (творчества детей), только из-за того, что она располагалась в церкви 18 века. Но великолепная архитектура снаружи, как-то не гармонировала с полным отсутствием внутреннего убранства церкви, которое, согласно пояснительной записки не сохранилось, не известно по чьей вине.

Детские картины, выполненная ими керамика, сделанные игрушки, гобелены, на фоне побелки, выглядели как-то отчуждённо и были словно задавлены сводами, отражающими свет люминесцентных ламп.

В Краеведческом музее, в отличии от выставки, мы пробыли незаметно для себя, часа полтора. В музее хорошо представлен животный мир Сибири: все виды рыб, пернатых, зверей, – многое в оригинальных диорамах, имитирующих уголки природы с их обитателями. Интересно представлены экспонаты быта народов Сибири. Остальное и современность, особого впечатления не производят.

После музея, приняли решение посетить пароход «Святой Николай», на котором Ленин отправился в ссылку, но к этому времени доступ на пароход был закрыт, и мы отправились обратно на вокзал. По пути пообедали в столовой и зашли кое-чего купить в магазине в дорогу.

На вокзале были где-то за полтора часа до отбытия поезда. Прошлись по вокзалу, потом обошли его вокруг и … (?!)… увидели, что поезд «Красноярск-Лена» с нашими вагонами, отходит от перрона. Около вагонов бегает милиция. Поезд резко останавливается, кто-то нажал стоп-кран.

Мы, не раздумывая бросаемся к вагону. Не помним, как оказываемся внутри. Поезд трогается снова и опять, кто-то дёргает стоп-кран и так в течении минут двадцати. До нашего появления поезд останавливали трижды. Оказывается, что с сегодняшнего дня вся страна перешла на летнее расписание движения поездов, но сопровождающие нас проводники даже об этом не подозревали.

Как выяснилось стоп-кран нажимали сезонные рабочие без своих сопровождающих. У сопровождающих были паспорта и самое главное деньги. Милиции всё-таки кое-как удалось восстановить порядок. Одного сезонного рабочего увели. Поезд отошёл от Красноярска без восьми пассажиров. Из нашего вагона отстали четыре пассажира. Правда, один из них, догнал наш поезд, где-то часа через три-четыре, на поезде «Москва-Тында». Один из сопровождающих догнал на самолёте уже в Братске и поезд и рабочих (к великой радости последних, выраженной словами одного из них: «Теперь живём!»…

Следует отметить: Догонять поезд пришлось не только мне с попутчиками бегом, пассажиру на поезде «Москва-Тында» и сопровождающему рабочих на самолете, но ещё солидного вида, пожилой семейной паре, с Украины. Когда проводники прицепных вагонов объявили пассажирам в Красноярске, что поезд на станцию «Лена» отправится только через семь часов, и они могут погулять до этого времени по городу, главное, чтобы за час до отправления поезда, все были на вокзале, а те, кто придёт раньше, могут занять свои места в вагонах в тупике, куда их на это время поставят. У семейной пары в Красноярске жили их знакомые, и они тогда отправились к ним в гости.

Мужчина с апельсинами в авоське пробежал почти весь состав остановившегося на перроне поезда
«Москва-Тында», сбивчиво объясняя проводникам, что он отстал от своего поезда, но никто сажать его без билета в свой вагон не хотел, скорее всего потому, что у него не было денег. Всё-таки, одна проводница над ним сжалилась, когда он вместо денег протянул ей авоську с апельсинами и к тому же даже отказалась у него их забрать в Тайшете.

… За окном поезда цветут полевые тюльпаны, подснежники, почти везде черёмуха. От Красноярска поезд идёт со всеми остановками, стоит минут по двадцать-тридцать на каждом переезде.

Самая большая достопримечательность последнего этапа пути – Братская ГЭС. Поезд идёт по кромке плотины. С одной стороны, стометровая пропасть, с другой, почти вровень с поездом (так кажется) водохранилище, на котором ещё достаточно льда.

Поезд идёт медленно, так что многие успевают бросить монеты, хотя очень сомнительно, что они долетят до Ангары. Вот, кажется и все последние новости за два дня. До свидания. Привет Вовке, Жуковым и Балашовым. Костя.

Письмо от 25 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Около шести утра (час ночи по московскому времени) прибыл на станцию «Лена» (Усть-Кут). Двое ребят из числа приехавших сезонных рабочих, к счастью помогли поднести мои вещи к камере хранения.

Багажная касса открывалась в 8 часов утра и поэтому я отправился изучать ближайшие от речного порта «Осетрово» окрестности с целью обнаружения ближайших лодочных стоянок. Попутно изучал расположение магазинов, которые тоже начинали работать с 8 до 10 часов.

Первым делом выяснил, что в городе находится только ведомственная гостиница, в которой к тому же не было мест. Стоянки лодок оказались рассредоточенными по разным местам, большинство лодок, явно, в этом сезоне, не использовалось. Это немного удручает. Правда я ещё не досконально изучил берега.

В багажной кассе выяснилось, что мой груз пришёл только вчера. В багажном отделении проверил сохранность тары. Получать груз, пока не договорюсь конкретно об обкатке мотора, не буду.

В магазинах всюду балатонский салат, фаршированный перец, баклажанная икра. Есть яичный порошок. Больше ничего интересного нет. Так что во всём у меня на сегодняшний день, полная неопределённость. Но ничего, не унываю. До свидания, привет Вовке! Костя.

Письмо от 26 мая 1982 года

Здравствуй Таня! После того, как отправил тебе письмо пошёл снова изучать лодочные стоянки. В этот раз поехал в западный грузовой район, расположенный примерно в 8-10 км от станции «Лена».

В устье реки Куты обнаружил кооперативную лодочную стоянку. Зашёл к сторожу. Спросил, – может ли какой-либо владелец мотора «Ветерка-12» обкатать новый «Ветерок-8»?

Сидевший в домике пожилой мужчина, сказал, что «Ветерок-8» не «Вихрь» и обкатать его может каждый. Он обратился к сторожу, – «А ты можешь?». Тот утвердительно кивнул головой.

Тогда я спросил: «Можно ли поставить рядом с домиком палатку? Зачем палатку? – сказал сторож, – располагайся в доме.

Тогда я сказал, что сейчас привезу вещи. Сказать, – привезу в Усть-Куте, – ещё не значит, что привезёшь. Три часа я стоял с поднятой рукой, между двумя вокзалами, речным и железнодорожным, и ни одна машина не остановилась.

Камера хранения багажа уже была близка к закрытию. Около 19 часов я зашёл к заведующей, чтобы узнать, когда она прекращает фактически работу и с иронией поинтересовался:

У Вас в Усть-Куте либо все шофера запуганы, либо каждый имеет мешок денег? Но, если каждый имел бы мешок денег, – продолжал философствовать я, – то тогда зачем работать? Значит первое заключение вернее.

Она (заведующая), пожала плечами, но вечером я понял, что был действительно прав. Строгости с отметкой в путевых листах доведены до абсурда, когда дело касается такси. За «Волгой-универсалом» я бежал метров триста, пока, наконец, не настиг её в глубине одного из дворов. Пассажир вышел. Я был счастлив, что, наконец, отвезу груз, но шофёр сказал, что он работает по заказу и ничем мне помочь не может. Я готов был завыть от досады на местные порядки, так как время истекало.

В помещении багажного отделения я попросил двух ребят помочь мне перекантовать ящик с лодкой на три метра. – Пять рублей, – сказал мне один из них, спасибо, – сказал я, – как-нибудь тебе скажут тоже самое, когда сам окажешься в более затруднительном положении.

На улице я подошёл к одному из мужчин с такой же просьбой. Перетащил с ним все свои ящики наружу. Ему было достаточно одного моего «спасибо» и мне с трудом удалось всучить ему две бутылки чешского пива.

Через полчаса, я всё-таки «выловил» микроавтобус, водитель оказался своим человеком-земляком, оказавшимся в этих местах не по своей воле…

Следует отметить то, что слово «выловил», нужно понимать буквально и не путать со словом «поймал». Продолжая попытки остановить машины, чтобы перевезти свой груз на берег Лены, я обратил внимание на странный манёвр одного микроавтобуса рядом с привокзальной площадью, водитель которого, взглянув на меня с поднятой рукой, сделал разворот в сторону железнодорожного вокзала, подъехал к его входу, вышел наружу и скрылся за дверями зала ожидания.

Я сразу понял, что это был «намёк» водителя, что мне делать дальше, и поэтому сразу побежал к зданию вокзала и перед его входом встал рядом микроавтобусом, и стал ждать шофёра. Ждать шофёра пришлось недолго, а на то, чтобы договориться с ним, отвезти мой груз к реке, на это у меня времени ушло ещё меньше.

…Учитывая, свою первую просьбу о помощи, я сразу спросил у двоих ребят, оказавшихся поблизости, – за сколько они мне помогут погрузить ящики в машину?

– Ну, зачем так обижать нас, как будто все сибиряки говно! – Ничего нам не надо! – Человеку надо помочь, – это мы без просьбы видели, потому и подошли.

Машина (микроавтобус) оказалась маленькой и мои ящики с трудом оказались размещёнными в ней – провозились минут тридцать.

Опять прямо-таки с трудом с трудом удалось всучить пиво – вроде бы и взять бы не прочь, здесь такого не купишь, а из принципа, ну, никак!

Правда, всегда подворачивается какой-нибудь убедительный довод, а то и просто жест, что не взять, – это уже кажется, как обидеть.

Едем по Усть-Куту. Надо же такое, сегодня, первый день в городе, а уже показываю шофёру дорогу. Правда за этот день я пересёк Усть-Кут четыре раза, а некоторые участки вдоль реки, посетил около десятка раз.

Разгружаюсь на лодочной станции. Сторож сразу же берёт топор, разбивает упаковку мотора. Я рассчитываюсь с шофёром. Оба остаёмся взаимно довольны.

Через тридцать минут мой мотор стоял на лодке сторожа, и мы делали отчаянные попытки его запустить, и если бы, не оказавшийся здесь поблизости Дюбаров Александр Александрович, мой новый знакомый, мы бы его долго ещё запускали.

Наконец, мотор запущен и сам обкатывается, а мы продолжаем знакомство за импортным пивом с традиционной сибирской закуской – выпили бутылок двенадцать.

Утром (26 мая 1979 года), с восьми часов, с другим сторожем Валерием Борисовичем, начинаем сборку лодки. Провозились до двенадцати часов. В двенадцать часов пришёл Александр, и мы установили мотор на лодку.

Остаётся съездить за бензином. В магазине «Лена» покупаю талоны на 100 литров бензина А72 и на 10 литров масла. Едем (плывём) на «Крыме» Саши по реке Лена к заправочной станции. Её некстати асфальтируют. Покупаем только машинное масло.

- Нечего ждать, – говорит Саша, – на моей даче, на противоположном берегу Лены, уже стоит бочка с разведённым маслом бензином. – Если хочешь, можем заправиться там.

Я, конечно, хочу. Снова плывём по Лене. Причаливаем, идём посёлком к даче. В бывшей баньке заправляем канистры смесью бензина с маслом. На тележке везём канистры к лодке, грузим и снова плывём по Лене обратно. Лена здесь шириной 500-600 метров, может даже больше. Разгружаемся.

Наступает самый ответственный момент, испытания моей лодки на ходу. Перетаскиваем лодку через боны. Саша управляет мотором, я сижу в качестве пассажира. На берегу собрались любопытные. За время сборки лодкой интересовалось человек пятьдесят, (интересовались), – сколько весит, из чего, какая цена, где купил и (ещё задавали) десятки других вопросов.

Все сходятся на том, что нужно ставить всё-таки «Ветерок-12». Мало ли что, пишут в инструкциях. Не ходи на полном газу – вот и всё.

Лодка летит по Лене. Меняю несколько раз положение в лодке. После сам начинаю управлять лодкой и сам причаливаю.

Спустя некоторое время, новые любопытствующие, стали просить показать лодку на ходу. Предлагаю желающим попробовать самим. Два добровольца, которых я без конца фотографирую, снова перетаскивают лодку за боны и не без явного удовольствия, делают показательный заплыв.

2.

3.

4.

Также, как и мы с Сашей, несколько раз меняют положение пассажира. Заключение одно и тоже, – слабоват мотор, – нужен «Ветерок-12». В следующий раз куплю «Ветерок-12», – говорю я, – вес тот же, цена тоже ненамного больше.

Обедаю у Саши. После обеда снова иду в магазин «Лена» и покупаю талоны на бензин ещё на 50 литров, на всякий случай (купленные раньше талоны на 100 литров бензина, я отдал Александру Дюбарову, за его разбавленный маслом бензин).

Завтра с утра пораньше в путь. Сегодня ещё раз попробую загрузить вещами лодку. Кончается, воистину трудовой день. До свидания, передай привет Вовке, Жуковым и Балашовым. Костя.
15 часов Москвы, 20 часов местного времени.

Письмо от 27 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Прошёл по Лене первые 50 км. Уже сломал (срезал) одну шпонку, почти у самого моста, первого через Лену, на трассе БАМа. Произвёл свой первый ремонт отнюдь не в идеальных условиях, но успешно.

Около села Подымакино, сделал неудачную попытку причалить к берегу в момент прохождения теплохода «Заря». Опять зацепил винтом мотора за грунт. Шпонка, как ни странно, цела.

Остаётся проблема стоянок, мелкого ремонта и другие, но уже по мелочам. Так, что унывать некогда.
До свидания, привет Вовке, Жуковым и Балашовым. Костя. 6 часов московского времени
Письмо отправлено из Подымакино 27 мая 1982 года, пришло в Москву по почтовому штемпелю 1 июня 1982 года.

Письмо от 29 мая 1982 года

Здравствуй Таня! В прошлом письме из Подымакино, я тебе уже писал о некоторых мелких неприятностях, связанных с моим робким входом в новый курс дел, связанный с управлением лодкой. Теперь дело немного выправляется. Правда срезал ещё две шпонки.

Вчера прошёл населённый пункт Улькан (160 км от Усть-Кута). С бензином плоховато. Думал заправлюсь в Марково, но там только продают талоны, что в данный момент не более, чем сувенир для местного жителя.

5.

Спасибо, что ещё ребята выручили из Ленской экспедиции – дали 20 литров…

Кстати, деньги (или талоны) брать за бензин ребята отказались и когда я им давал 20-литровую канистру, то честно говоря, подумал, что наверно просто я им её подарил. Оказывается, плохо подумал о людях – разбавленный маслом бензин они мне принесли, а я, когда уговорил их взять у меня две бутылки чешского пива и посмотрел с какой жадностью они его выпили прямо на берегу, не удержался и дал им ещё по одной бутылки пива.

… Местные жители с интересом изучают «Романтику-2». Их удивляет, почему она такая устойчивая. Даже с некоторых (самоходных) барж видно, как к ней проявляют интерес капитаны и члены команд – с одной поочерёдно в бинокль смотрела вся команда. Конечно, наверно, интересно смотреть, как взлетает лодка на волнах, создаваемых винтом баржи. К сожалению, себя со стороны, я не могу увидеть.

До свидания. Передай привет Вовке, Жуковым и Балашовым. Костя.

Район Улькана. Письмо отправлено из Киренска 30 мая 1982 года, пришло в Москву по почтовому штемпелю 3 июня 1982 года.

Письмо от 29 мая 1982 года

Здравствуй Таня! Первые неприятности произошли с мотором. К этому времени я использовал весь запас шпонок фабричного производства и приступил к их серийному производству из подручного материала (гвоздей, сварочных электродов и т.д.).

После того, как у меня срезало очередную шпонку у села Верхнелугское, я был не в состоянии сдвинуться с места – шпонки летели одна за одной. Спасибо местные ребята выручили, а то бы наверно до сегодня мотор запускал. Оказывается, я не всё правильно понял из инструкции по запуску мотора.

И ещё одна достопримечательность этих мест. От Усть-Кута до Киренска, на расстоянии 301 км, только одна заправочная станция, где можно купить бензин по талонам. Это посёлок Макарово в 85 км от Киренска.

В посёлок Макарово я попал в субботу, а по субботам и воскресеньям заправщица не работает. Выручил начальник нефтебазы, который отпустил мне бензин сам. Но трудности мои в тот день на этом не кончились. Мотор у местных заводился с первого раза – у меня с двадцатого.

В третий раз, когда он заглох в пути – пришлось заночевать, а то с моим темпераментом, можно было бы при запуске вылететь в Лену. Утром произвёл небольшой ремонт и 30.05.82 года. приплыл в Киренск в 5 часов московского времени. Костя.

Впервые в письме никаких никому приветов. Письмо по почтовому штемпелю пришло в Москву 3 июня 1982 года. Последнее письмо к жене было написано уже в деревне Ерёма 8 июня 1982 года

[Дневник метеоритной экспедиции 1982 года Константин Коханов непосредственно начал с 27 мая 1982 года, когда ещё продолжал писать письма жене из Усть-Кута до Киренска, но более подробно и намного откровенней, чтобы от этих писем дома не сложилось впечатление, что у него, на самом деле, всё намного хуже и, возможно, ещё не скоро удача повернётся к нему лицом, и перестанет посылать его, ехидно усмехаясь, в свою голую задницу].

6.

7.

Дневник первого этапа экспедиции по реке Лене от Усть-Кута до Чечуйска с 27 мая по 30 мая 1982 года:

27 мая 1982 года.

В пять часов утра по местному времени. простившись со сторожем лодочной станции Валерием Борисовичем (Майоровым), я отправился в путь…

Кстати: перед тем, как оттолкнуть лодку от «причала» лодочной стоянки, сторож всё-таки поинтересовался, – плавал ли я когда-нибудь на лодке с мотором? Я ответил честно, что ещё никогда. Сторож только покачал годовой и не сразу ответил, – ну ты даёшь!

…Предстоял трудный путь вдоль Усть-Кутского порта «Осетрово» Иду на полном газу. Учитывая советы местных жителей, обхожу все видимые буруны на поверхности воды. Город спит. Стоят на якорях огромные баржи, кое-где виднеются корпуса затопленных судов.

Около самого моста через лену, в метрах 500 от него, наткнулся на какое-то препятствие. Шпонку срезало. Не сразу это до меня дошло. Первая неприятность. Что же, приходиться менять – первый раз в жизни. Оказывается, ничего сложного. Шпонка поставлена. Снова в путь. Мотор заводится (запускается) плохо. Сказывается моя полная некомпетентность в его обслуживании.

На мост через Лену въезжает медленно поезд. Поезд пассажирский, но станцию назначения на Западном участке БАМа, различить не удаётся. Мост удаляется. Оборачиваюсь – поезд всё ещё не прошёл мост.

Встречная баржа. Мчусь наперерез создаваемым ей волнам. Сердце ёкает: выдержит ли лодка? «Романтика-2» задирает нос, мотор недовольно урчит и я, наконец, (облегчённо) вздыхаю, что всё обошлось благополучно.

Потом было много встречных и обгоняющих меня барж, и теплоходов типа «Заря», но это уже волновало меня меньше. «Романтика-2» оказалась более надёжной, чем я предполагал.

Показался первый населённый пункт «Подымакино». Первое причаливание с исправным мотором. Убавил газ с некоторым опозданием, не успел откинуть мотор с снова срезал шпонку. Втащил лодку на берег. Написал письмо домой и опустил в почтовый ящик. Посетил три отдела магазина с раздельными входами. В промтоварном магазине купил за 4 рубля перчатки. Покупка, вынужденная. В начале путешествия замёрзли ноги и особенно руки. Потом ничего, даже было жарко…

Кстати: в продовольственном магазине, к моему удивлению, на всю длину полки, были выставлены бутылки водки «Пшеничной» с винтовыми пробками, такие же, как были у меня, предназначенные для обмена на бензин, и я пожалел, что вместо них не взял (не купил) дополнительно ещё бутылок пять импортного «Чешского пастеризованного пива».

…Сделал кратковременную остановку напротив населённого пункта «Казарки» (45 км от Осетрово). Здесь Лена делится островом на два рукава, по левому – плыли баржи, по правому – поплыл я. На правом берегу левого рукава Лены, который скорее всего пересыхает, я и позавтракал, вернее, пообедал. Съев импортный мясной завтрак.

В Подымакино (42 км от Осетрово), я поинтересовался у местных жителей о величине населённых пунктов вниз по Лене. Кроме Марково, все они небольшие. Через полтора часа пути зашёл в устье реки Таюра (правый приток Лены) и причалил, словно знал точно, почти рядом с магазином.

В магазине ничего интересного не оказалось. На берегу реки поговорил с местными жителями, посочувствовал их проблемам…

Кстати, когда я спросил у мужиков, – как жизнь? – один из них, сидевших на берегу, с наиболее хмурым видом, мрачно пошутил, – тебя, что к нам Брежнев послал? – а я, чтобы его не расстраивать, с серьёзным видом, утвердительно кивнул, полез в карман, достал из него конфету «Мишка косолапый», сунул ему в руку, и попросил не расстраиваться, что Генеральный секретарь ЦК КПСС ещё до сих пор не нашёл время посетить лично, их продовольственный магазин.

…Лодка, как и в Усть-Куте, даже там, вызвала интерес. Поинтересовался, – есть ли до Назарово на берегах зимовья и мне сказали, что в 20 км, на этом берегу Лены, есть изба бакенщиков. В ней, когда её увидел, я решил заночевать.

Изба просторная, приблизительно 3 х 4 метра, из бруса, с двухскатной крышей, с двумя окнами с видом на Лену. В избе три стула, три пружинных кровати. Стол, за которым вполне могут пообедать три человека. Печь была из бочки (от бензина). Верхняя её треть была на 2/3 срезана вдоль, к которой был приварен стальной лист, так что получилась настоящая плита, очень удобная для приготовления пищи. Если бы такие избы делали для себя охотники? Я уже не говорю о том, чтобы так оборудовали…

Кстати, после возвращения, когда я перечитывал этот дневник, подошла жена и прочитала этот текст на раскрытой странице и сказала, что уже где-то читала всё это, но там ещё было три миски. Тогда я просто закрыл дневник, было смешно, а сдуру оправдываться не хотелось.

… Затопил печь. Разморило. Ночь накануне не спал, всё готовился к путешествию. На лодке то и дело встряхивался ото сна, и снова проваливался в сон, что, конечно, было недостойно «капитана» в его первом рейсе по реке, где каждые 15 минут проходили, то одна, то две баржи, и поэтому нужно держать ухо востро.

В полудрёме вскипятил чай, не знаю, как хватило сил поджарить на туристической печке омлеты. Попил чай, половину омлетов съел, сел на кровать, на которой уже были постелены два спальных мешка-одеяла, не помню, как лёг, но когда (через какое-то время) проснулся, было темно, на реке горели бакены, а один ниже по течению даже мигал. Пошёл к реке. Вода упала, и лодка вся оказалась на берегу. Вернулся в избу. Снова лёг спать. Когда проснулся окончательно, было светло – 9 часов местного времени.

28 мая 1982 года.

Приготовил завтрак, вернее вскипятил воду, снова затопил печь, так как в избе было более чем прохладно. Снова пил какао с омлетами.

Ночью подвергся первому налёту разбойников из семейства грызунов. Сожрали (утащили) грамм 150 яичного порошка и утащили примерно столько же сушек. Яичный порошок был в двух полиэтиленовых пакетах, и всё равно черти почувствовали его сквозь их и прогрызли пакеты…

Кстати, я был сам виноват, потому что рюкзак с продуктами сразу не занёс в избу, а оставил его в сенях. И только, когда заметил идущую от рюкзака, с прогрызенной в нём дыркой, дорожку из яичного порошка по направлению к тайге, сразу занёс его в избу.

В избе валялась большая пустая ржавая железная банка, то ли от джема, то ли от томатной пасты, и я, чтобы, хомяк после лыка, снова не прогрыз мой рюкзак с продуктами, сунул его в эту банку прикрыв её сверху большим поленом, и только утром выпустил на свободу.

…Капитально умылся тёплой водой. Даже как-то полегчало. Великое дело использование сухого горючего в подобных путешествиях: никаких забот в приготовлении пищи, экономит массу времени, 15 минут и литр воды вскипел, при этом расход горючего всего три таблетки, а в сутки (на все цели) – 150 грамм.

Пока записывал свои впечатления в дневник, снова захотелось горяченького какао – что ж иду подогревать воду. Что-то я засиделся, уже час местного времени, а я всё не готов к продолжению путешествия.

Иногда нужно дать себе возможность расслабиться, даже иногда «поплакать» можно, никого рядом, что кривить душой пере собой и мчаться только к понятной тебе цели. Прикладываю к дневнику перечень населённых пунктов от Усть-Кута (порт Осетрово) до Киренска на расстоянии 301 километра с указанием до них расстояний в километрах непосредственно от Усть-Кута:

1. Якурим – - – - – - – - – - – -14;
2. Подымакино – - – - – - – 42;
3. Казарки – - – - – - – - – - 45;
4. Таюра – - – - – - – - – - – 75;
5. Назарово – - – - – - – - – 116;
6. Верхнемарково – - – - – 138;
7. Тира – - – - – - – - – - – - – 151;
8. Улькан – - – - – - – - – - – 160;
9. Красноярово – - – - – - – 178;
10. Потапово – - – - – - – - – 193;
11. Верхнелугская – - – - – - 212;
12. Балашово – - – - – - – - – 216;
13. Макарово – - – - – - – - – 218;
14. Скобельская – - – - – - – 223;
15. Пашня – - – - – - – - – - – - 228;
16. Криволугская – - – - – - – 240;
17. Лазарева – - – - – - – - – - 252;
18. Кудрино – - – - – - – - – - 274;
19. Кривошапкино – - – - – - 291.

Продолжил путь в 11 часов московского времени (в 16 часов местного времени), в 12 часов 15 минут прошёл Назарово (116 км от Осетрово). Встречные суда попадались редко. Ближе к Марково стали нагонять и мчаться навстречу теплоходы типа «Заря».

В Марково у местных жителей спросил, где можно заправиться бензином, – сказали, что на талоны можно на ГСМ в Заярново. С правой стороны реки показалась церквушка, очень оживляющая местный однообразный пейзаж. С левой стороны посередине яра выложена брёвнами надпись «Ленин».

В Заярново узнаю, что здесь заправиться нельзя. Спросил кое- кого из местных, которые оказались отнюдь не ими, и в большей степени некомпетентности, чем я. К счастью рядом пристала моторная лодка с ребятами из Ленской экспедиции. Разговорились. Оказывается, в магазине талоны продают, а сам бензин брать неоткуда, 93-ий и тот кончается. Делюсь с ними своими проблемами: Мне бы литров сорок бензина, а то до Киренска рискую не дойти?

Ребята сказали, что могут дать литров двадцать, благодарю и за это. За бензином нужно ехать снова в Марково 3 км, за плавкран. Выехал из Заярнова в 15 часов 18 минут. Приехал в 15 часов 42 минуты, следовательно, скорость против течения была около 7 км/час. Переливаю бензин. Предлагаю за него деньги или талоны. Ребята не берут, лишь говорят: У нас не принято брать деньги за бензин, если его дают, только даром.

Даром брать не хочется, не в таком я ещё критическом состоянии и поэтому прошу хотя бы взять в качестве подарка 4 бутылки чешского пива. Пиво ребята с радостью берут, благодарят, даже как-то неудобно становится – потому что рассыпаются в благодарностях, хотя, если кому и кого нужно благодарить, так это мне и только их.

Еду (плыву) дальше. На одной из встречных барж в рубке суета, экипаж поочерёдно рассматривает меня в бинокль. Машу им в знак приветствия, рукой. В одном из створов реки я оказался по-соседству с двумя баржами и большим катером. Одна баржа шла встречным курсом. Были волны такой величины, что лодка подпрыгивала на 0,5 метра.

Прошёл (проплыл) населённые пункты Тира (115 км от Осетрова) и Улькан (160 км от Осетрово). За Ульканом стал искать место для ночёвки, какую-нибудь избу. К этому времени стемнело, на бакенах и знаках зажглись огни, а мотор внезапно заглох. Завожу (запускаю). Запуск нормальный, даю ход и
не сдвинулся с места. Объективно оценил вслух возникшую ситуацию, где единственным цензурном словом, было слово, – …приехал…! А всё потому, что опять срезало шпонку.

Пристаю к берегу. Выбирать теперь место для ночёвки не приходится и ночевать придётся здесь. В метрах двадцати от стоянки лодки нахожу две шестиметровые доски шириной 30 см и толщиной 4 см. Отволок каждую на место стоянки и затем притаскиваю ещё одну доску длиной 1 метр с тем же поперечным сечением. Когда настил для ночёвки был готов, приготовил ужин: банка тушёнки и какао с сушками – калорийно и питательно.

В полной темноте, если бы не было в качестве ночника месяца, ложусь спать прямо на изготовленный настил, завернувшись в спальный мешок-одеяло. Проснулся от того, что затекла рука и замёрзла правая нога. Открываю глаза, уже светало, тихо, но вдруг неожиданно раздался лай сразу трёх собак. Лаяли они поочерёдно, и так же поочерёдно им вторило эхо. Музыкальный концерт собачьего хора продолжался минут 15-ть, хотя может и больше, но я под собачий лай задремал и окончательно проснулся, когда всё вокруг было покрыто тонким слоем инея.

Особенно чувствительными к холоду оказались ноги, и поэтому, поставив кипятиться воду, я сделал несколько пробежек по берегу, потом выпил чашку какао и снова продолжил пробежки и только, когда почувствовал некоторую бодрость духа, приступил к замене шпонки.

Теперь пришлось ставить уже самодельную шпонку, занятие, как я уже говорил, не очень трудоёмкое, стоит только раз попробовать, и никаких проблем.

После замены шпонки, затянул потуже пору болтов на секции правого борта лодки, где просачивалась при крене лодки, иногда вода. Вытер на дне лодки воду – пока её в лодке собирается немного, и приступил к подготовке лодки к дальнейшему путешествию.

29 мая 1982 года.

Встал, как было сказано выше в этот раз по московскому времени рано, хотя по местному времени в 12 часов 30 минут. В этот день меня поджидало много неприятностей, но вначале всё шло хорошо, и я размечтался в идиллии приятного бездействия.

«Пролетали» (не обращал на них внимания) населённые пункты. По времени я предугадывал их появление, но потом началось что-то странное, по всем моим данным должно было появиться село Верхнелугское, а его не было.

Когда же, наконец появилось село, я решил сделать остановку, чтобы выяснить своё местоположение и опять не всё учёл при остановке лодки, но, как мне показалось, шпонку не срезал.

Вышел на берег и пошёл в село. В магазине у продавца выяснил название населённого пункта – оказалось это «Верхнелуцк». В магазине купил две банки «Снетка в томате» и одну банку съел на берегу.

Запустил мотор, включил «Ход» и срезал шпонку. Пристал к берегу, заменил шпонку, опять запустил мотор, но с тем же результатом. После третьей замены шпонки на берегу показался мотоцикл с двумя ребятами, которые начали мне махать руками и кричать: «Приставай к берегу, давай поможем!»

Пристал к берегу, объяснил ситуацию. Ребята говорят, что когда ехали в село, видели, как я запускал мотор, а когда поехали обратно увидели ту же картину. Причалил к берегу. На берегу нарезал ещё несколько шпонок и заменил уже срезанную на винте.

Может кто-нибудь из Вас попробует прокатиться? – обратился я к ребятам. Один из них сел в лодку,
дёрнул пусковой шнур, перевёл мотор на малые обороты, включил «Ход» и поехал (то есть поплыл) к моему великому (большому) удивлению.

Как мне потом объяснили ребята, я включал «Ход» на больших оборотах и поэтому срезал шпонку.
Правда, как удалось этому парню запустить мотор с первого раза, я и в этот раз, «вразуметь» не смог, хотя мне они несколько раз объясняли, как это сделать.

За эти первые дни своего путешествия, я перестал стесняться своего глупого вида, при освоении азов эксплуатации лодочного мотора, через интерпретацию (посредничество) опыта местных жителей.

Как мог поблагодарил ребят за консультацию и очень удивил их, когда подарил им на память. Бутылку румынского токайского вина. Ребята попробовали отказаться от подарка, но я настоял, чтобы они взяли вино, сказав при этом, что век живи – век учись!

Ребята уехали на своём мотоцикле, а я где-то с десятого раза запустил мотор и благополучно прибыл (приплыл) в Макарово, где находилась единственная заправочная станция, где можно было приобрести бензин за талоны рыночного фонда.

К этому времени у меня пустыми оказались четыре 10-литровые канистры, вытащил их из лодки и пошёл на заправочную станцию, но к моему горю, в субботу и воскресенье, она не работала, а сегодня, как будто мне назло, была суббота.

Местные жители мне посочувствовали, но бензина ни у кого не было. И если бы не начальник заправочной станции (ГСМ), товарищ Кувайшин Юрий Георгиевич, который отпустил мне бензин лично, видно пришлось бы плыть без заправки до Киренска. Узнав о моих планах, плыть без заправки до Киренска, товарищ Кувайшин сказал, что я сделал бы глупость, потому что даже в Киренске нет заправочной станции.

Узнав о моём маршруте, он сказал, если будут какие-то трудности с бензином в Подволошино, то я могу обратиться от его имени к начальнику нефтебазы тов. Сергею Пенигину, и он, можно надеяться, в просьбе обеспечить меня бензином, вряд ли тогда мне откажет.

После заправки в Макарово, я наверно раз двадцать вспотел. Представляю, как я выглядел, бесконечно пробуя запустить мотор, он постоянно глох или не подавал признаков жизни. Мимо меня проплыли, словно зовя за собой в голубую даль, пассажирский (туристический) теплоход «Иркутск» и танкер «Москва» …

Кстати с теплохода «Иркутск», с его палуб, на меня снисходительно смотрели сверху «туристы» и члены команды и это особенно злило меня, потому что мои героические усилия запустить мотор, для любителей комфортабельных путешествий, выглядели не столько глупо, сколько смешно.

…На моё счастье, опять ко мне на помощь пришёл местный житель, и опять мотор им был запущен с первого раза. Вот, что значит опыт. И хотя мне снова популярно объяснили, как запускать мотор, и я внимательно слушаю, и согласно «полученной инструкции», пробую запускать мотор сам, но мотор всё равно на малых оборотах продолжает глохнуть.

И вот, где-то с пятого раза, я всё-таки успел вовремя повернуть ручку увеличения оборотов и поехал (поплыл), правда, когда уже темнело, хотя и при свете Месяца (меньше четверти Луны), но километров через десять мотор снова глохнет, как назло посередине реки, и пришлось срочно грести на вёслах к берегу, так как сзади меня догонял танкер, который мог раздавить меня, как слон муху.

На берегу, очень неприютном, как-то мне не хотелось оставаться ночевать, отталкиваю лодку от берега, отгребаю подальше от кустов, и, к моему удивлению, запускаю мотор, чуть ли не с третьего раза. Это уже успех, но к этому времени, можно сказать, что уже стемнело окончательно…

Кстати, тогда же, сразу, не обошлось без неприятных курьёзов. Впереди, как мне показалось в темноте, по горящим фонарям, что у берегов Лены, слева и справа, стоят на якорях две баржи, и я решил проплыть между ними. Хорошо ещё, что скорость лодки была небольшой, и я заметил, что со стороны берега был «перекинут» (проложен на понтонах» временный мостик, но не между баржами, а от левого берега до работающей драги, углубляющей русло реки. И на этом «мостике», почти посередине перегорел красный фонарь, запрещающий плыть по этой стороне реки, баржам и теплоходам. Так что я успел развернуть лодку в сторону правого берега и проплыть дальше по реке перед вблизи от этой драги.

…После того, как я проплыл мимо драги сильно похолодало и начали понемногу замерзать ноги в резиновых сапогах. Прохожу село Криволугское и вижу перед собой уходящее вдаль прямое русло реки и над ним звёздное небо, и вот, именно там, опять посередине реки, глохнет мотор, ничего не остаётся, как грести к правому берегу. Берег обрывистый и я еле нахожу площадку, где можно выйти на берег и тем более различить, где река впереди делает поворот. Неожиданно, недалеко где-то ниже по течению реки я услышал шум мотора. Наверно моторная лодка, – подумал я, но к моему удивлению, почти прямо передо мной, показывается нос танкера (самоходной баржи), который проплывает в двадцати метрах от моего берега. Отталкиваю лодку от берега, чуть спускаю её с помощью причального фала, по течению реки, чтобы подставить под волны от винта баржи, вместо бортов, её корму.

Танкер проходит мимо, и я уже отчётливо вижу, где река, почти под прямым углом, делает поворот, и становится понятным, что увиденное мной впереди прямое русло реки, на самом деле, представляло собой мираж или отражение реки от её крутого, почти отвесного, левого берега.

Становится ясно, что здесь не переночуешь и нужно перебираться на левый берег, и я на вёслах переплываю реку. Ширина Лены в этом месте 300-400 метров. Причаливаю за деревней на песчаной косе, вытаскиваю лодку подальше на берег, чтобы её не смыло в реку волнами от проходящих мимо деревни самоходных барж.

Опять не учёл того, что вода падает и утром будут неприятности, связанные с разгрузкой лодки, но оттого что стало очень холодно, об этом стараюсь не думать, и начинаю собирать на берегу доски, поленья, брёвна, затем сразу развожу костёр и греюсь.

Затем ставлю кипятится воду в кипятильнике (в туристическом примусе на сухом горючем), завариваю в нём чай, выпиваю кружку чая, и сразу начинаю чувствовать, что не только окончательно согрелся, но и как на моей душе, после всех неприятностей в течении дня, наконец, хотя бы немного, полегчало.

Снимаю сапоги для просушки, надеваю туристические ботинки и снова иду за дровами. По реке, расцвеченные, как ёлки, плывут баржи, ощупывая прожекторами берега реки. Вдруг из-за поворота реки, «в зону миража», выскочила моторная лодка и с грохотом врезалась в берег, где-то ниже по течению, но не так далеко от меня, но явно не в песчаную косу, а в прибрежные камни.

Приношу дрова, бросаю в огонь и только приготовился снова погреться, как услышал хриплый голос и различил сквозь дым костра, фигуру сказочного лешего, в оборванной синтетической шубе, заспанного, а может и с глубокого похмелья.
Выслушал его торопливый, сбивчивый с повторами рассказ:

- Плыли мы с тестем за картошкой к брату в Макарово, а брата там не оказалось, но хуже ещё то, что как мы выяснили – картошку он продал. Плывём обратно, темно, холодно, а тут ещё баржи, ну ни туда, ни сюда. Решили пристать, ну и врезались в берег, наверно тесть заснул, потому что даже вылетев на берег, он так до сих пор не проснулся.

Он ещё, что-то объясняет мне, но я плохо вникаю в смысл его слов, потому что на душе снова начали скрести кошки. Периодически ходил за дровами, досками и щепками, чтобы от костра как можно дальше распространялось тепло.

Чуть забрезжил рассвет и «лешего», как ветром сдуло, я решил плыть дальше. Вот тут меня и поджидали не предвиденные неприятности. Лодку оказалось нельзя было сдвинуть с места, так как находившейся в ней груз, весом около 230 кг, глубоко вмял её в прибрежный мокрый песок.

Показалась баржа и я подумал, что может быть мне помогут идущие от неё волны, столкнуть лодку в реку, но они только били по корме, и я только напрасно тужился, хотя на метр, сдвинуть её с места.

Оставалось только философствовать, вытаскивая из себя наружу, непризнанного в СССР поэта:

«С русскими словами, что от сердца,
передающих русский колорит,
Разгружаю лодку, проклиная,
место то, на чём она стоит…».

Вытаскивать пришлось весь груз, и только после этого столкнуть лодку в реку. Снова загружаю её, отталкиваюсь от берега. пробую запустить мотор. После каждого «чиха», снова подкачиваю бензин в карбюратор. Теперь мотор хотя бы подаёт признаки жизни. Меняю положение ручки газа, орудую заслонкой, и нахожу, как кажется мне, общий язык с мотором.

Оказывается, нужно было, после каждого безуспешного запуска:

1. Подкачать бензин;
2. Ручку газа ставить в положение «большого газа»;
3. Заслонку полностью закрывать и только после этого, производить повторный запуск мотора.

Кстати, нельзя не отметить, что место, где я столкнулся с миражом, было хорошо «освоено» самоходными баржами, которые неоднократно, возможно с завидным постоянством, на повороте реки, втыкались своим носом в крутой левый берег Лены, оставляя на нём глубокие вмятины, происхождение которых, могло бы поставить в тупик, любых в то время, уфологов и экстрасенсов.

30 мая 1982 года.

Вышел (отплыл) в 5 часов местного времени, запустил мотор, лодка вышла на глиссирование, и я помчался по Лене. Когда мотор пробовал «урчать», уменьшал газ. Лена становилась всё шире и шире. На берегах реки было много рыбаков, стояли палатки, дымили костры. Безостановочно дошёл до Киренска. Хотел и его пройти (проплыть) мимо, но в порту сновали взад-вперёд катера и баржи, поэтому пришлось пристать к берегу. Пристал рядом с баржей, служащей причалом.

В Киренске тоже заинтересовались лодкой «Романтика-2». Товарищ с катера, приставшего к барже, сказал, – вот нам бы такую лодку, она так раз бы уместилась у нас на корме.

В Киренске опустил в почтовый ящик два письма домой. С большими предосторожностями вышел из Киренского порта, так как я остановился между двумя причалами, а течение было быстрое и с моими способностями можно было и не успеть запустить мотор так, чтобы не оказаться в непосредственной близости с какой-нибудь баржей или с большим портовом катером. Поэтому я закинул верёвку на причальный штырь баржи, так чтобы её можно было легко сбросить после запуска мотора.

Запускаю мотор, скидываю со штыря свою причальную верёвку, включаю «Ход» и выхожу из зоны порта. До Чечуйска от Киренска 66 км. Расстояния в километрах до расположенных перед ним населённых пунктов:

1. Никольское – - – - – - – 6 км;
2. Бубновка – - – - – - – - – 9 км;
3. Змеиново – - – - – - – - – 16 км;
4. Алексеевск – - – - – - – - 27 км;
5. Салтыково – - – - – - – - 41 км;
6. Алымовка – - – - – - – - 47 км;
7. Никулино – - – - – - – - – 52 км;
8. Банщиково – - – - – - – - 58 км;
9. Чечуйск – - – - – - – - – - 66 км.

В устье реки Киренги мотор глохнет. Запускаю мотор снова, выхожу из устья Киренги, но мотор снова внушает подозрение, опять произвольно падают обороты. Наконец причина выясняется. Оказывается, от вибрации кожуха закрывается заслонка карбюратора. Снимаю кожух и плыву дальше. Течение быстрое. После Киренска берега Лены настолько живописны (по сравнению с теми однообразными, с плавными линиями, которые были до него), что я непрерывно их фотографирую, но плёнка в фотоаппарате не бесконечна и быстро кончилась. Перезаряжать фотоаппарат не хочется, хотя красот столько, что только снимать и снимать.

В районе Алымовки увидел сидящий на мели теплоход «Иркутск», который с него стаскивали поочерёдно три буксира, с помощью прицепленных нему тросов. Буксиры сдёргивали теплоход с разных сторон, но пока я проплывал мимо него, он только от резких толчков буксиров сильно вздрагивал, и я не мог даже представить, как себя в нём тогда чувствовали себя туристы, которые смотрели на меня сверху, «снисходительно и с усмешкой», когда сами проплывали мимо меня в Макарово.

Чтобы самому там не сесть на мель, пробую найти проход (разглядеть на берегу указатель фарватера) и наконец нахожу его рядом с живописной деревянной церквушкой, проходя мимо которой, вдоль берега, только очень сожалею, что поленился перезарядить фотоаппарат. Но красота берегов притупила мою бдительность и в одном месте я всё-таки наскочил на мель и срезал шпонку.

Произвёл замену шпонки и где-то в три часа местного времени прибыл (приплыл) в Чечуйск, проделав (проплыв)в этот день приблизительно 127 км. Средняя скорость включая остановку на замену шпонки и остановку в Киренске была 12,7 км/час, а без учёта остановок 14,1 км/час.

В Чечуйске пробую у местных жителей выяснить, как добраться до Подволошино и как часто туда ходят машины? – сказали, что машины ходят туда часто. Расстояние от Чечуйска до Подволошино фактически 35 км. Расстояние от Подволошино вниз по Нижней Тунгуски до деревни Ерёма приблизительно 400 км. Выяснил заодно также расстояния и до других населённых пунктах на этом участке реки:

1. Соснино – - – - – - – ~ 104 км;
2. Гаженка – - – - – - – ~ 170 км;
3. Непа – - – - – - – - – - – 190 км;
4. Преображенка – - – - 320 км;
5. Ерёма – - – - – - – - – ~ 400 км.

Вожусь с лодкой, разгружаю и мою. Подошёл один местный житель, разговорились. Снова интересуюсь уже у него, – можно ли договориться с шофёрами перевести лодку от берега Лена в Чечуйске, на берег Нижней Тунгуски в Подволошино? Во время моего разговора с ним. подошли местные ребята. Мой собеседник сразу же мне представил одного из них, – а вот кстати, и шофёр!

Я сразу же обращаюсь к этому товарищу с просьбой перевезти меня на Нижнюю Тунгуску, и сразу же получаю неутешительный ответ, – понимаете моя машина в ремонте, но я могу поговорить с другими шофёрами, думаю, что они не откажут.

Чтобы заинтересовать шофёров отвезти меня на Нижнюю Тунгуску, прошу этого товарища, передать им, как я с ними постараюсь рассчитаться за эту поездку:

- Я с ними рассчитаюсь, как они захотят, – либо талонами на бензин, либо деньгами, либо вином и водкой. Не мне же ставить условия?

Местные ребята уходят, но шофёр, с которым я разговаривал, вскоре возвращается и просит меня продать ему одну бутылку водки, но продавать водку я не хочу, и говорю ему, что готов отдать ему бутылку водки даром:

- Нет, продавать водку я не буду, а вот отдать просто так бутылку водки могу. – Но ведь я вам ничем даже не помог, – отвечает мне шофёр. – А вот завтра, когда поговорите с шоферами, с любым результатом, то считайте, что оказали мне самую большую услугу, – объясняю ему я, чтобы, хотя бы как-то разрядить эту неловкую, для нас обоих, ситуацию.

31 мая 1982 года

Ночую в палатке, просыпаюсь в 6 часов местного времени, до семи валяюсь в полудрёме и, наконец, заставляю себя встать. Собираю вещи, упаковываю их так, чтобы было удобно транспортировать на машине. К 8-ми часам мне нужно быть у ворот Чечуйской базы, где я условился встретиться с шофёром. Иду туда, через полчаса появляется шофёр, – здравствуйте, – говорит он мне, – сейчас я поговорю с ребятами. Через некоторое время он возвращается и говорит, что ребята согласны. – Повезут Вас на двух машинах, – в одной лодку и груз, а в другой – вас. – Счастливого пути!

Стою у ворот базы, жду появления машин. Наконец одна из них выезжает, останавливается, из неё выходит шофёр и подходит ко мне и сразу говорит: Везти Вас? – Да, меня! – Сейчас выедет вторая машина и поедим. («Сейчас» – понятие, по местным меркам, по времени, всегда произвольная величина). Через минут тридцать выезжает вторая машина. Едим к моей лодке. Загружаемся. Мотор прикручиваем к борту машины, как к транцу лодки. Около 11 часов местного времени поехали в Подволошино. Дорога безобразная, расстояние от Чечуйска до Подволошино фактически 35 км…

Следует отметить, что не всё написанное в дневнике экспедиции 1982 года, точно совпадало с тем, что происходило на самом деле, некоторые детали, которые могли бы скомпрометировать тех, кто мне тогда помогал, либо не указаны совсем, либо изменены так, как будто не имели к ним никакого отношения. Например, о дороге от Чечуйска в Подволошино, в дневнике написано только то, что «дорога безобразная», но написав так, я, по сути этим, не сказал о ней ничего. Кстати о шофёрах и машинах:

В качестве оплаты за перевозку меня с лодкой на Нижнюю Тунгуску я предложил шофёрам две бутылки водки, две бутылки вина и 25 рублей. От денег шофера отказались, объяснив мне, что у них деньги свои есть, а за водку с вином, сказали, – спасибо.

Поэтому он попросил у меня в качестве аванса одну бутылку водки. Честно говоря, я испугался, не потому, что мне жалко было водки, а оттого, что, если и дальше будет такая же дорога, то доехать до Нижней Тунгуски у меня после того, как шофера её выпьют, шансов станет намного меньше. Поэтому я предложил шоферам дать дополнительно ещё одну бутылку водки и выпить хоть все три бутылки сразу, но только в Подволошино.

8.

Да не бойся ты за нас, сказал один из водителей, что нам будет с одной бутылки водки и мне пришлось достать и отдать им бутылку водки и про себя помолиться Богу, чтобы всё в пути у нас после, обошлось без каких-либо приключений.

С удивлением на этот процесс употребления им водки, смотрю не только я, но и первый водитель. А второй водитель в это время протягивает кружку первому водителю и говорит, не скрывая своего восхищения, – надо же, ещё выпускают такую…, – и первый водитель тоже делает небольшой глоток, и словно продолжая фразу второго водителя, неожиданно для меня говорит, – нет здесь мы эту водку пить не станем, – и что я никогда в жизни не мог даже себе представить, переливает оставшуюся в кружке водку, обратно в бутылку, и завинчивает, на её горлышке, пробку.

…Сразу же поехали дальше. Через полтора часа приехали в Подволошино. Быстро разгружаемся, чтобы у шоферов не было неприятностей со своим начальством. «расплачиваюсь» с ними. И начинаю сортировать привезённый груз. Затем с одним из шоферов, из стоящих поблизости машин, спускаю свою лодку в реку, ставлю на неё подвесной мотор и произвожу её загрузку…

Дальше в дневнике не соответствующая действительности запись, на случай, если со мной что-то трагическое случится и мой дневник попадёт в руки правоохранительных органов:

…Бензин приобретаю у одного из местных жителей – нужно было всего 30 литров, так что обращаться к начальнику нефтебазы, теперь было нечего. В Подволошино пришлось подарить одну бутылку Кубанской водки, чтобы приобрести 5 бутылок водки Киренского разлива. Со всеми проволочками, это мероприятие заняло у меня несколько часов…

Что-либо понять из этой записи и последующих за ней записей, кому-либо из посторонних, будет невозможно, а дальнейшие подробности его запутают окончательно:

…За это время успел завести новые знакомства, даже кое с кем обменялся адресами и получил рекомендательные письма в Преображенку к нач. партии НГЭ Безделеву Марку Афанасьевичу и управляющему села Ерёма, с просьбой заправить меня бензином от Владимира Ивановича Иванова и его товарища Дручука Ю. Е.

Моё длительное пребывание в Подволошино заинтересовало милиционера, и он проявил бдительность, но я ответил на все его вопросы, а потом ему задал свои, и оказалось, что он инспектор ГАИ, а обязанности участкового инспектора, видимо, выполнял по собственной инициативе. Но ничего, мы благополучно расстались, правда напоследок, он поинтересовался моей фамилией, хотя она ему ничего не говорила, его же фамилией, я интересоваться не стал…

Почему я уделил столько времени какому-то милиционеру и каким образом я получил рекомендательные письма от Иванова и Дручука, которые действительно оказались приложенными к дневнику и в тоже время не сказал ни слова о местном жителе, который «просто» продал мне бензин, там, где «деньги у всех есть и мало кого в малом количестве интересуют», и не получил от меня никакой «вещественной» благодарности?

Скорее всего, только потому, что, когда я буду редактировать дневник, может спустя много лет, как и получилось на самом деле, то я на это, разумеется сразу обращу внимание, и без труда вспомню всё, что тогда происходило на самом деле:

[Начальник заправочной станции (ГСМ) в Макарово, товарищ Кувайшин Юрий Георгиевич, когда продал мне бензин и поинтересовался дальнейшим маршрутом, посоветовал, если возникнут трудности с приобретением бензина в Подволошино, обратиться от его имени там к начальнику нефтебазы Сергею Пенигину, который в просьбе (от его имени) мне откажет. Поэтому в Подволошино, когда я рядом с причалами для самоходных барж, загрузил свою лодку на Нижней Тунгуске, то сразу поплыл на нефтебазу, встретился там с Сергеем Пенигиным и сославшись на Юрия Кувайшина из Макарова, «заправился» у него бензином.

Слово «заправился» я выделил кавычками, потому что Сергей Пенигин наливал в мои три 10-литровые канистры бензин над корытообразным поддоном из резервуара с горючим с помощью толстого шланга, которым наполняются ёмкости на простых и самоходных баржах. Поэтому руки по локоть у меня были в бензине, а снизить его напор из шланга, видимо, было нельзя.

После того, как мои канистры были заправлены бензином Сергей Пенигин решил посмотреть поближе на мою «Романтику-2», а потом даже пошутил, что готов налить мне бензин прямо в лодку, по самые борта, потому, что заправок дальше до Ербогачёна уже не будет, а в этом случае бензина мне хватит наверняка на всё моё путешествие.

Одно неудобство, - в свою очередь пошутил я, - сидеть придётся по пояс в бензине и во время запуска мотора, есть вероятность, что бензин взорвётся, и я вместе с лодкой, тогда завершу своё путешествие, полётом над Нижней Тунгуской.

Брать у меня деньги за бензин Сергей Пенигин категорически отказался, водки «Кубанской» у меня оставалось всего две бутылки, практически «стратегический резерв», поэтому я предложил ему взять у меня хотя бы две большие конфеты «Сластёна» для ребёнка.

Вероятно, на нефтебазе я и познакомился с товарищами Ивановым и Дручуком, которые собственноручно написали записки своим знакомым в Преображенке и в Ерёме, с просьбой по заправке меня бензином.

Водки в продаже, как я выяснил тогда в магазинах в Подволошино не было, но зато она была на продовольственной базе. Поэтому я попробовал «достать» её там и с нефтебазы поплыл в её сторону. Со стороны берега продовольственная база была огорожена, но я проплыл мимо ограды и причалил уже на её территории.

У первого же встреченного мной работника продовольственной базы, я спросил, где мне можно найти её директора. К директору продовольственной базы я пошёл с бутылкой московской «Кубанской водки» экспортного исполнения. Объяснил ему сложившуюся у меня в этих местах ситуацию, где за деньги, практически никто бензин тебе не продаст, могут просто дать, но не в том количестве, которое тебе нужно, а водка и вино у меня закончились. Поэтому попросил его продать мне 5 бутылок водки, а в качестве «презента» за это, взять у меня последнюю бутылку московской водки, которая не идёт ни в какое сравнение с водкой киренского разлива.

Директор мне объяснил, что продуктами и спиртными напитками у него распоряжаются заведующие соответствующих пакгаузов, так что мне нужно обратиться к одной из тех, кто у него заведует спиртным и уже ей предложить в подарок свою бутылку водки. При этом, – особо подчеркнул он, - можете сослаться на меня и сказать ей, что я не возражаю, чтобы она вам «отпустила» водку.

Пошёл к пакгаузу, который показал мне директор базы, зашёл внутрь и постучался в дверь заведующей этим заведением. Так как на мой стук никакой реакции не последовало, я заглянул внутрь и, увидев рядом с заведующей пакгаузом милиционера, сказал ей, что меня к ней послал директор базы.

- Подождите немного, - сказала заведующая пакгаузом, - и кивнула головой в сторону милиционера, поэтому я вышел в коридор, а потом стал ждать снаружи пакгауза, когда от него выйдет милиционер.

Минут через пять милиционер вышел, и я пошёл к заведующей пакгаузом, но она услышав, что я пришёл купить у неё водку, опять попросила меня подождать, потому что сейчас ей нужно срочно уладить некоторые неотложные дела.

Как только я вышел из пакгауза, в него сразу же вошёл милиционер и я понял, что какие-то неотложные дела, у заведующей пакгаузом, связаны именно с ним.

Минут через десять милиционер вышел, но как я понял, уходить он всё-таки никуда не собирался, хотя меня удивило ещё больше то, что заведующая пакгаузом опять меня попросила подождать.

Я вышел из пакгауза, а милиционер снова в него вошёл, но минут через пять вышел из него и теперь стал смотреть на меня, если сказать помягче, уже явно неодобрительно. На этот раз, я уже прямо спросил у заведующей, - сколько мне ещё ждать или снова пойти к директору базы. - Ну, подождите, ещё немного, - сейчас я закончу со своими делами, и мы уже поговорим.

Когда я вышел из пакгауза то понял, что у милиционера уже начали сдавать нервы, если не зная, как ко «прицепиться, он стал выяснять, - а кто я собственно такой, и что мне здесь на базе нужно?

Видимо, вы здесь работаете недавно и поэтому не знаете, что я начальник экспедиции и кто такой Константин Коханов, каждый начальник в Чечуйске и в Подволошино знает, - спокойным голосом объяснил ему я, и чтобы он не задавал дальше лишних вопросов, раскрыл смысл своего появления на продовольственной базе, потому что для этого ничего не нужно было сочинять и тем более делать из этого тайну:

- Просто у меня кончилась водка, а без водки, у меня можем встать вся работа, поэтому и пришёл к директору базы, чтобы он мне продал 5 бутылок, а директор послал меня в этот пакгауз и уже почти час не могу понять, почему без конца меня заставляют ждать из-за каких-то непонятных мне срочных дел у заведующей этим пакгаузом.

Мало сказать, что лицо у милиционера просияло, как солнце сквозь тучи, оно просто просветлело, оттого, что всё оказалось проще, чем всё о чём он мог только подумать и эта игра с ним в «подождите», велась с ним, чтобы он только устал ждать и от неё отвязался, но милиционер проявил и стойкость, и бдительность, и в результате получил за отобранные у зятя заведующей водительские права, «положенное» ему материальное вознаграждение, в виде объёмистого свёртка, с которым он потом прошмыгнул мимо меня, не скрывая своего довольного вида.

Наконец, мне удалось изложить заведующей пакгауза свою просьбу, но видно до его сознания никак не могло дойти, что предложенная мной бутылка «Кубанской водки», отдавалась ей бесплатно, только за то, что она мне продаст 5 бутылок водки киренского изготовления и разлива.

Во время разговора с ней в комнату зашла работница пакгауза, видно с таким же уровнем мышления, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, которая даже усомнилась, - а вдруг в бутылке не водка, а просто вода. После этого женщина и заведующая пакгаузом начали щупать винтовую пробку на бутылке, нюхать её горлышко, и мне даже пришлось попросить их принести три стакана и убедиться, что в бутылке действительно водка, а не какая-то вода.

- Да и потом, какая разница для Вас, что в этой бутылке, даже будь в ней вода, посмотрите, какая она красивая, в неё можно налить любую водку, и даже так украсить праздничный стол, к тому же, всё равно, я отдаю вам эту бутылку бесплатно, - и только последнее слово «бесплатно» заставило заведующую пакгаузом убрать мою бутылку со своего стола, и принести (продать) мне 5 бутылок водки.]

…В 20 часов местного времени продолжил свой путь по Нижней Тунгуске, через двести метров срезал шпонку, заменил её и стал плыть более бдительно, руководствуясь прибрежными знаками, как капитан большой самоходной баржи:

Средняя скорость лодки была приблизительно 14 км/час. остановился на ночлег в зимовье приблизительно в 60 км от Подволошино около 24-х часов. Вскипятил чай, съел банку снетка в томате. Выпил пару кружек чая с сушками и лёг спать.

Сначала бдительно распугивал мышей, потом мазнул на них рукой и заснул.

1 июня 1982 года.

Проснулся около 13 часов местного времени. Наступило лето. Не спеша собираюсь в дальнейший путь и привожу в порядок дневник.

Пройден 2-й этап пути «Чечуйск-Подволошино», 3-й этап «Подволошино-Ерёма» начат 30 мая 1982 года.

Сегодня нужно приготовить топливо (смесь), так как осталось только 2 канистры. Периодически, ближе к вечеру, по Нижней Тунгуске возвращаются в Подволошино баржи. Ну, вот собраны рюкзаки и чемодан. Перетаскиваю их от зимовья к реке. Вытаскиваю из лодки канистры с бензином и начинаю готовить топливную смесь в количестве 70 литров. Приготовленное топливо для подвесного мотора в 10-литровых канистрах неторопливо загружаю в лодку.

Время 21 час по местному времени. Думаю, пройти хотя бы 30-40 км, перед тем, как окончательно стемнеет. Запускаю без всяких осложнений мотор. На 80-ом километре вижу на правом берегу человека рядом с лодкой. Он машет рукой, приглашая пристать около него. Показываю ему на часы и направление движения, но человек всё равно машет рукой и мне приходится приставать к берегу, хотя бы потому, что у него может быть что-то случилось.

Разговор этот человек (охотник или рыболов) начинает со мной издалека. – Знаете, – говорит он мне, охота сейчас запрещена, а я слышал подряд два выстрела. – Что вы, – отвечаю ему я, у меня не только ружья нет, но даже спиннинг ещё не собран. – Если хотите, можете проверить! – Нет, проверять я не буду, – получаю я от него ответ, – а предупреждаю всё-таки на всякий случай.

Знакомимся. Дальше идёт обычный в этих местах разговор о моём маршруте. Охотника зовут Володя (точнее Нерух Владимир Яковлевич). Оказывается, у Володи вышел из строя мотор, и он еле дотянул до своего зимовья. В зимовье у него есть «Ветерок-12», но он не пользовался три года. Далее он просит передать охотникам в Соснино (бывшая деревня, в настоящее время три избы и амбар), чтобы они за ним приехали.

Сколько километров до Соснино? – спрашиваю я Володю, – оказывается около 25 км. – Так может быть я Вас сам туда отвезу, лодка кажется выдержит, – приходится мне делать ему встречное предложение.

Бензин нужен, – спрашивает Володя. – Литров двадцать, мне бы не помешало, – отвечаю я, и мы переливаем бензин из его 20-литровой канистры, в мои две 10-ти литровые. Затем Володя садится в лодку сверху на мои вещи, и мы плывём в Соснино.

Лодка явно перегружена – груз в ней теперь порядка 350 кг, на он идёт всё-таки не с плохой скоростью 8-10 км/час.

Несколько слов о Володе. Сам он с Украины, в этих местах появился в качестве туриста, на байдарке проплыл от Подволошино до Ербогачёна. Потом решил остаться в этих местах и остался. Осталась за ним (как прилипла к нему) кличка, – смеясь говорит от мне, – «турист!»

Как и все местные жители он недоволен индустриализацией Иркутской области, но по всей видимости район перспективный, о чём говорят повсюду по берегам Нижней Тунгуски и по её притокам, вышки буровых установок. Главное нефть есть, только уточняются её запасы. Боятся конфуза, как в Марково, месторождение отмечено на всех картах, а добыча прекращена.

В час ночи приплываем в Соснино (104 км от Подволошино), где на берегу нас встречают лаем собаки. Идём к зимовью. Зимовьё просторное, настоящая хата. Знакомлюсь с двумя её обитателями. Ужинаю с ними жаренной дичью. После короткого разговора, ложусь спать.

2 июня 1982 года.

Запись в дневнике от 1 июня 1982 года, что после «короткого разговора ложусь спать», имела на самом деле, совсем не безобидный характер. Друзья Володи Неруха, когда я с ним вошёл в избу, были явно далеко не в трезвом состоянии и стоящая на столе одна из непочатых бутылок, говорила, что ещё следовало ожидать продолжение банкета. Так оно и получилось. Пить водку с ними я и Нерух отказались, только поужинали, после чего Нерух ушёл куда-то спать, а мне ещё некоторое время пришлось общаться с его друзьями, пока одного из них окончательно не развезло.

Утром этого охотника я уже не увидел, поговорил только с его собутыльником и с Володей Нерухом, которому, что было после его вчерашнего ухода, конечно, ничего рассказывать не стал.

Утром моросил дождь. Завтракаю с охотниками и собираюсь в дорогу. Охотники снабжают меня на дорогу солёными щуками. Прощаемся оставляю Володе Неруху, на всякий случай, свой московский адрес.

На полпути до Непы, встречаю три моторные лодки. Хозяин одной из них, просит остановиться. Останавливаюсь. Опять разговор о моей лодке «Романтике-2». И вопрос в лоб, – не собираюсь ли я её продавать? Но я уже в Подволошино передумал продавать лодку. Теперь у меня в отношении её были совсем другие планы.

Поэтому, потенциальному покупателю моей лодки, я говорю, – единственное, что я могу для Вас сделать – это спросить в магазине, – с могут ли они, договориться с поставщиком, чтобы прислать Вам, такую же лодку, через посылторг. Записываю адрес хозяина лодки: «Иркутская область, Катангский район, с. Непа, Инашину Дмитрию Александровичу».

Плыву дальше, до села Гаженка (170 км от Подволошино, где делаю небольшую остановку и узнаю у хозяина одного из домов, что в Непе есть в продаже бензин.

Приплываю в Непу (190 км от Подволошино) в 18 часов 45 минут. Магазин закрыт. Ночевать в Непе не хочется. Плыву дальше. Прохожу устье реки Непа. После впадения в Нижнюю Тунгуску Непы, она становится в два раза шире и чем дальше, тем больше раздвигает свои берега. Правда зимовья стали встречаться значительно реже и к тому же в неудобных для стоянки местах. Берега реки стали значительно круче и размытей, и ещё во многих местах лежат не растаявшие после ледохода льдины.

По реке стало встречаться много рыбаков, об этом говорили и курящиеся над трубами зимовий белые дымки, указывая на присутствие в них людей и поэтому найти пустое зимовье было очень затруднительно. Пришлось заночевать на берегу реки между столбами с указателями расстояний между 230-ти и 240-ка километрами.

Развожу на каменистом берегу костёр, кипячу чай и запиваю им омлеты, поджаренные ещё 1 июня 1982 года в зимовье (в 55 км от Подволошино). Палатку не ставил, вздремнул около костра.

3 июня 1982 года.

В 5 часов утра загружаю лодку, отплываю от берега и в течении 4-х часов делаю отчаянные попытки запустить мотор. Пусковой шнур практически протёрт, на руках мозоли, сильно ломит (и болит) спина. В то же время, при по попытках запустить мотор, лодка по течению проплыла 15 км и это меня немного успокаивает.

Отдыхаю, вновь читаю инструкцию по эксплуатации мотора, вроде бы всё делаю правильно. После почтения инструкции вновь произвожу запуск мотора. На этот раз мотор запустился, и я, как мне кажется «лечу» по реке, «на крыльях романтики», точнее «Романтики-2».

В 14 часов приплываю в Преображенку (320 км от Подволошино). Первым делом узнаю, продаётся ли здесь бензин. Оказывается, продаётся, но продавец колеблится, – продавать ли мне 50 литров, – так как здесь принято продавать бензин бочками, но, в конце концов, всё-таки решается мне продать, сколько я у неё прошу.

Интересуюсь у продавца, – завезли ли бензин в Ерёму? – оказывается привезли. Эта новость меня даже как-то воодушевляет.

На берегу, в кипятильнике на сухом горючем, кипячу воду. Завариваю чай прямо в кружке, а в оставшемся объёме воды варю из кубиков бульон. Скромно пообедав, в 16 часов иду в магазин, где покупаю 1 кг яичного порошка.

Отплываю от Преображенки, но мотор опять не заводится, а когда, наконец, завёлся сразу налетаю на мель и срезаю на винте шпонку, которую меняю на противоположном берегу. и опять трудности с запуском мотора, но всё-таки как-то тронулся и поплыл, без всякой гарантии, что мотор снова не заглохнет. Так оно и было, но в своём горе на этот раз я оказался не один.

Меня обогнала лодка с двумя пассажирами и ящиков в качестве груза (вот почему я тогда запомнил эту лодку). Когда я всё-таки запустил мотор своей лодки, то быстро нагнал эту лодку с ящиком и увидел, что она плывёт по течению и один из её пассажиров делал отчаянные попытки запустить на ней мотор. Через несколько километров, мой мотор заглох снова, и теперь уже эта лодка с ящиком, обошла (обогнала) меня.

Но на этот раз я снова достал инструкцию по эксплуатации «Ветерка-8» и на этот раз понял в чём заключались все мои проблемы. Оказывается, мало было только установить белую метку на рукоятке румпеля рядом с меткой на корпусе румпеля, соответствующей надписи «Пуск». Но ещё оказывается нужно было, чтобы ролик рычага заслонки карбюратора, находился напротив метки на кулачке основания магдино.

Ручка румпеля имела люфт и поэтому установка её на белую метку, соответствовала произвольному положению ролика рычага дроссельной заслонки карбюратора и отсюда были все мои беды.

Когда я сделал всё так, как было положено по инструкции, мотор запустился сразу, и я поплыл дальше и опять обогнал лодку с ящиком.

До Ерёмы добрался благополучно в 1 час ночи. Поднялся по крутому берегу в деревню. Дом, в котором проживал Костя Юрьев, уже явно принадлежал не ему. В деревне было 5-6 новых домов и искать дам в котором сейчас жил Костя, было равносильно тому, что разбудить всю деревню. Итак, при моём появлении у первого дома, собаки подняли неистовый лай и мне пришлось спускаться обратно к реке.

Решил вскипятить воду для чая. Развёл костёр. Поставил кипятить воду в кипятильнике на сухом горючем. Костёр разгорелся вовсю, а с кипятильником произошёл казус. Поднялся со стороны реки сильный ветер, по ней загуляли большие волны, и спички от этого ветра в моей руке, хотя быстро загорались, на также быстро и гасли. Сжёг почти целых два коробка, пока, наконец, сухое горючее в кипятильнике не загорелось. Но и этого оказалось мало. Ветер сдувал пламя в кипятильнике в сторону, и вода не спешила закипать. К тому же вскоре пришлось тушить костёр. Так как ветер стал высоко верх поднимать от костра, не только искры, но и горящие угли и нести их в сторону деревни.
Только ещё не хватало мне устроить в деревне пожар, – подумал я и стал бросать горящие дрова в воду, а угли затаптывать ногами.

Напился чая и стал ходить вдоль берега, волнами накатывалась дремота, в какие-то моменты сознание как будто выключалось, и я поваливался в сон. В этот момент я спотыкался, что-то внутри меня вздрагивало, сон сразу отлетал в сторону и словно выполнявший дозорную службу. Продолжал своё хождение по берегу реки, почти у самой кромки воды.

В 3 часа 30 минут на реке показалась лодка с ящиком, на которой один из пассажиров стал подгребать доской к берегу к месту, на котором в это время, находился я. Лодка с ящиком пристаёт к берегу рядом с моей лодкой. Подхожу к приплывшей лодке. Куда плывёте, – спрашиваю я у ребят, – неужели в Ербогачён? – но они говорят, что им нужно плыть на буровую в Усть-Чайку, но у них барахлит «Вихрь-30», потому что, вероятно, пробита прокладка.

Пока ребята проводят разборку мотора, кипячу для них чай. Ребята завтракают. После завтрака ребята снова пытаются запустить мотор, но мотор чихает, но не «заводится».

- Может быть горючее плохо перемешено или в нём грязь, – спрашиваю я. – Вполне может быть, – соглашаются со мной ребята. Приношу им воронку с мелкой сеткой. Пропускаем сквозь неё горючее и видим, что действительно грязи в нём много. После фильтрации горючего, мотор у ребят начинает запускаться.

Примерно в 7 часов утра на берегу появляется первый местный житель. Интересуюсь у него, где теперь проживает Костя Юрьев и он мне сразу показывает его дом. В семь часов иду к Косте, дверь в его дом не заперта, и я захожу внутрь. Перед входом в комнату интересуюсь, – дома ли хозяева? Оказывается, дома. Не совсем ещё проснувшись Костя начинает одеваться, и мы идём с ним к реке за моим грузом.

4 июня 1982 года.

Когда я с Костей Юрьевы подошёл к своей лодке и начал её разгружать, ребята с буровой на Усть-Чайке, помогли донести мои вещи до Костиного дома. Костя предлагает ребятам зайти к нему в дом погреться и позавтракать. Ребята интересуются, есть ли в Ерёме в продаже бензин, оказывается завезли 170 бочек и пока, количество его при продаже, не ограничивают.

Магазин в Ерёме открывается в 9 часов, и я с ребятами с буровой пошёл к его открытию. Ребята думают купить сначала 50 литров, потом, немного поколебавшись покупают бочку. Я тоже думаю купить столько же, чтобы себя в нём больше не ограничивать. Возвращаюсь домой к Косте Юрьеву и говорю ему о своём намерении купить бочку бензина, но Костя, как всегда, советует не торопиться.

Но я не хочу рисковать и договариваюсь с ним, что его двоюродный брат Иван, поможет мне привезти бочку из магазина. Провожаем ребят на буровую. В магазине они купили ещё 5 бутылок водки. Предлагают выпить за отъезд. Я отказываюсь, а Костя выпивает символическую для него дозу – 150 грамм.

Косте сегодня нужно лететь в Ербогачён, за новым мотоциклом для почты, и он собирается в дорогу, но отлёт самолёта из Преображенки его всё-таки застаёт врасплох, и он сломя голову бежит в ерёминский аэропорт (на луг за селом Ерёма). Как потом он сказал, – успели в самый раз, самолёт только заглушил мотор, как мы к нему подъехали.

Во второй половине дня покупаю бочку бензина – 145 кг (или 200 литров) и 9 кг (10 литров) автола за 58 рублей. С Иваном подвозим бензин к дому Кости Юрьева, и теперь, когда самое главное сделано, можно ложиться спать.

[Вроде бы в дневнике, о том, что было со мной 4 июня 1982 года в Ерёме, написано достаточно подробно, но самое главное всё-таки отсутствует. Об этом я узнаю из приложенных к дневнику телеграммы и последнего письма к жене от 8 июня 1982 года:

В телеграмме, отправленной к жене в Малаховку, было написано: «Таня вышли 60 рублей (по) адресу Иркутская область Катангский район Ерёма телеграфным переводом Коханову», а письмо от 8 июня 1986 года, начиналась с фразы: «Здравствуй Таня! (Спасибо за перевод) …»].

9.

5 июня 1982 года.

Проспал 15-17 часов и как мне потом сказали, я храпел, как медведь, но будить меня почему-то стеснялись, ночью от храпа просыпаясь, и продолжали его терпеть.

Сегодня думаю заняться лодкой. Ещё вчера договорился с Сашей, Костиным соседом, испытать ход лодки с его «Ветерком-12». И вот во второй половине дня я иду с ним на речку. Сначала пробуем не загруженную «Романтику-2» с моим «Ветерком-8», и только потом с его «Ветерком-12» Саши Каменного. Сразу заметили, что транец моей лодки с «Ветерком-12» подозрительно вибрирует, поэтому нам становится понятно, что его нужно обязательно надёжно укрепить, тем более ясно зачем, пока «Ветерок-12» не оторвал транец лодки.

«Романтика-2» развивает с двумя пассажирами против течения скорость 25-30 км/час, говорит мне Саша Каменный, как и его лодка с «Вихрем-20». Доплыли до устья Большой Ерёмы, сделали в устье разворот и вернулись обратно в Ерёму. На берегу начали обдумывать, как закрепить транец и сошлись на том, что нужно поставить треугольный кронштейн, закрепив его на транце и днище болтами. На ерёменской свалке находим подходящий материал.

Саша, в своей мастерской (в балке рядом с дизельной станцией, где он работает дизелистом), начинает изготавливать кронштейн, а я отправляюсь к реке за транцевой секцией лодки. Несу её вдоль берега к дизельной станции и вдруг слышу, что какие-то ребята просят подойти отдохнуть, а если есть желание, то и выпить с ними. Оказывается, это ребята с буровой, среди них мой знакомый Серёжа, которые приплыли в Ерёму на двух лодках за бензином. Купили ещё две бочки бензина и ящик водки. Поговорили. Я решил отправить с ними свои 40 литров бензина, для того чтобы они спрятали его на левом берегу Большой Чайки рядом с устьем реки на Большой Ерёме (в 70 км от устья Большой Ерёмы), когда поплывут по Большой Чайке к себе на буровую.

С Серёжей идём домой к Косте Юрьеву, и относим оттуда четыре моих 10-литровых канистры с бензином в лодку буровиков, и я провождаю его на буровую. Обещая к ним приехать (приплыть) через месяц. На одной из лодок буровиков плохо запускается мотор, но всё-таки, в итоге, они всё-таки благополучно покидают Ерёму.

После проводов буровиков, я с Сашей, выпрямляю транцевую секцию лодки. Сверлим в транце и в днище секции лодки отверстия, для крепления винтами и болтами кронштейна. Между транцем и кронштейном, для жёсткости, вставляем доску и распиливаем пополам слани, чтобы через них пропустить грань кронштейна (гипотенузу металлического прямоугольного треугольника). Между нижней гранью кронштейна и днищем лодки прокладываем для герметизации полоску резины.

Провозились почти до 24 часов местного времени, зато теперь транец лодки закреплён надёжно и можно не опасаться, что он отвалится вместе с бортом лодки. Саша выключает дизель и в Ерёме гаснет свет. Связь с Большой Землёй через систему «Экран» прекращается, а Саша смеётся, говоря, мне, как его сейчас матерят в Ерёме, потому что кому-то что-то не дал досмотреть по телевизору. Но он всё-таки находит для себя оправдание, посвящая меня в тайны электрификации деревни: «И так я сегодня включал дизель на час дольше, ввиду приезда в деревню агитбригады, хотя осталось всего три бочки солярки и её приходится экономить».

Возвращаемся домой и действительно от одного товарища слышим претензии, почему ему Саша не дал досмотреть что-то интересное, по мотивам рассказов Михаила Зощенко.

Завтра будем испытывать лодку снова, остаётся только подвести итоги с покупкой и с получением бесплатно в пути бензина:

1. Усть-Кут – - – - – - – 110 литров;
2. Марково – - – - – - – - 20 (бесплатно);
3. Макарово – - – - – - – 40;
4. Подволошино – - – - 30 (бесплатно);
5. Соснино – - – - – - – - – 20 (бесплатно);
6. Преображенка – - – - 50;
7. Ерёма – - – - – - – - – — 200, всего 470 литров.

Куплено масло (автол):

1. Усть-Кут – - – - – - – - 10 литров;
2. Ерёма – - – - – - – - – - 10, всего 20 литров.

На 5 июня 1982 года оставалось в канистрах бензина – 90 литров, в бочке – 200 литров, всего 290 литров.
От Усть-Кута до Ерёмы на всё расстояние 775 км израсходовано 180 литров топлива. Топливного бака (20 литров) хватает при движении по течению реки, на «Ветерке-8» с полной загрузкой лодки «Романтика-2» (свыше 300 кг) на 80 км.

6 июня 1982 года.

Пошёл к реке, сел в лодку. оттолкнулся от берега веслом и стал пытаться запустить лодочной мотор, но ничего не получилось. Подумал, что скорее всего бензобак засорился до предела. Меня отлавливают местные жители около устья Малой Ерёмы, куда мою лодку отнесло течением реки, и приглашают на пикник по случаю праздника (Троицы).

Едим, вернее меня взяли на буксир и волокут к лодочной стоянке. От лодочной стоянки, где я оставляю свою лодку, плывём дальше к достопримечательному месту под названием «Полянка». Знакомлюсь с теми, с кем ещё не общался в Ерёме. Собралась одна молодёжь (моего примерно возраста) с детьми. Пьём разведённый на месте водой питьевой спирт. Выпил всего где-то 150 грамм и помню только, как пришёл обратно в деревню, а как очутился на диване и заснул, уже припоминаю смутно.

Следует отметить, что я хорошо запомнил только то, что перед тем, как все приготовились выпить разведённой спирт, на реке раздался сильный взрыв. Я повернул голову в сторону реки и примерно посередине русла увидел поднявшийся купол воды диаметром около 10 метров и высотой 2-3 метра. – Что это? – спросил я, у сидящего рядом парня, и честно говоря был удивлён его ответом, – ничего особенного, просто «вихорь». С мини-смерчем я впервые встречался за порогом Бур в 1973 году, но тот образовал пенный купол диаметром около 2 метров и поднял его перед носом лодке метра на полтора, издавая только шипение и легкий свист, когда перелетал через реку, а этот словно произвёл орудийный выстрел и после этого, просто исчез.

7 июня 1982 года.

С утра начинаю промывать топливную систему и бак подвесного мотора чистым бензином и затем заливаю в бак топливную смесь. «Ветерок-8» теперь хотя и запускается, но на больших оборотах периодически глохнет. «Возился» с мотором до тех пор, пока не пришёл с работу Саша Каменный и уже с ним стал испытывать мотор снова. Опять промываем карбюратор и вот, наконец мотор перестаёт давать сбои при работе на больших оборотах.

Доплываю с Сашей до устья Большой Ерёмы и возвращаемся обратно. Меняем мой мотор «Ветерок-8» на Сашин «Ветерок-12». И теперь уже плывём к устью Малой Ерёмы. Поднимаемся по Малой Ерёме вверх на 17 км до первого зимовья. Река напоминает Алтыб. После небольшой стоянки возвращаемся в деревню. На устье Малой Ерёмы увидели ондатру, нужно отметить, что это был на редкость большой экземпляр пушного зверька, который неуклюже шлёпал по воде недалеко от берега. Несколько раз проплыли около него, но на удивление, это была довольно флегматичная тварь, которая даже не делала особых попыток от нас скрыться в прибрежных кустах. В итоге махнули на эту ондатру рукой и вернулись в Ерёму.

Вечером помогал сажать картошку супруге Кости Юрьева (Костя ещё не вернулся из командировки в Ербогачён) и Саше Каменному. Закончили посадку картошки поздно вечером, когда почти уже совсем стемнело.

8 июня 1982 года.

С утра делал визиты к «местным властям» с целью получить разрешение на проведение своей «экспедиции на» Большой Ерёме и на Алтыбе. После приблизительно 2-х часовых переговоров, разрешение всё-таки было получено…

Нужно отметить, что Константин Коханов, никогда ни у кого из местных властей разрешения на проведение своих «экспедиций» не спрашивал, но в 1979 году ему такое разрешение, причём по собственной инициативе, выдал Председатель ерёминского сельского совета Виктор Васильев, но его переизбрали и теперь Председателем сельского совета был директор промхоза, который отказался давать ему справку о прохождения противопожарного инструктажа и предложил за разрешением плавать по Большой Ерёме, лететь в Ербогачён.

После этого, он снова протянул выписанную мне справку Председателю сельского совета и тот молча поставил на ней свою печать.

…Завтра думаю отплыть на Большую Ерёму, а сегодня приготовить ещё смесь (топливо) для мотора и собрать рюкзаки.

Продолжаю список желающих приобрести лодку «Романтика-2»:

- Кузаков Вячеслав Александрович, Иркутская область Катангский район, С. Ерёма;
- Макаров Юрий Иванович (Николаевич), Иркутская область, г. Ербогачён, ул. Спортивная, 6 кв.2.

Вечером на дизельной точу топоры и по возвращении оттуда с Сашей Каменным приготавливаем 160 литров топлива для лодочного мотора и разливаем его по канистрам.

Супруга Кости Юрьева испекла мне в дорогу 4 буханки хлеба и теперь уже всё кажется готово для путешествия…

Непонятно почему я не отметил в Дневнике, что написал в этот день последнее письмо в Малаховку к жене Татьяне Кохановой от 8 июня 1982 года:

Здравствуй Таня! (Спасибо за перевод). Закончил все дела в Ерёме, связанные с регулировкой мотора и официального разрешения на выезд в тайгу. Вчера проводили новые испытания лодки с «Ветерком-12». С моим знакомым Сашей Каменным поднялись на «Романтики-2» по Малой Ерёме на 17 км. Сегодня самостоятельно сам поднялся по Большой Ерёме на 10 км.

Желающих приобрести «Романтику-2» более чем достаточно, но я уже передумал её продавать. На всякий случай мне дают адреса местные жители, чтобы я попробовал помочь им приобрести эти лодки через журнал «Катера и яхты». Бензин стал дорогим даже для жителей Крайнего Севера и в приравненных к нему областях.

«Романтика-2» имеет туже грузоподъёмность, что и большинство тяжёлых лодок, скорость с «Ветерком-12» не уступает «Вихрю-20» (цифры мощность в лошадиных силах) и потребляет значительно меньше бензина, при прохождении приблизительно одинакового расстояния, не говоря уже о том, что она весит в 2-3 раза меньше всех лодок других типов.

Здесь всё ещё продолжается весна. На солнце здорово припекает голову, но к вечеру резко холодает, а комары все ещё впереди. До свидания, привет Вовке, Балашовым и Жуковым. Костя. 8.06.82 г.

По почтовым штемпелям письмо из Ерёмы было отправлено 11 июня 1982 года и пришло в Малаховку18 (или 13 – неразборчиво) июня 1982 года.

Следует отметить, что у меня мелькнула мысль не продавать «Романтику-2», когда я плыл ещё по реке Лене, столкнувшись там с проблемой покупки бензина, но на Нижней Тунгуске проблем с бензином в 1982 году не было, и я решил лодку с подвесным мотором всё-таки кому-нибудь продать и в Москве, к экспедиции 1984 года, купить новую лодку, но уже с «Ветерком-12».

В свою очередь Саша Каменный пообещал к 1984 году сделать необходимый запас бензина, решить вопросы с оформлением на это время своего отпуска и самое главное пообещал, заранее предупредить меня, до весны 1984 года, если у него, вдруг, возникнут какие-либо личные проблемы, отказаться от наших путешествий.

9 июня 1982 года.

Встал в 7 часов утра по местному времени и стал собирать и перетаскивать рюкзаки к лодке. В 11 часов всё было перенесено. До 11 часов 30 минут привязывал в лодке перенесённые в неё вещи. В 11 часов 30 минут отплыл от Ерёмы. Река опять сильно обмелела, так что почти рядом с противоположным берегом Нижней Тунгуски зацепил винтом за дно. На полпути до устья Большой Ерёмы меня догнал на своей лодке Саша Каменный и пожелал счастливого пути.

Скорость лодке против течения по Нижней Тунгуске была 7-8 км/час, а когда я «вошёл» в Большую Ерёму сразу же значительно снизилась. На перекатах создавалось впечатление, что лодка стоит на одном месте при средней скорости лодки 3-5 км/час.

До первого зимовья (в 17 км от деревни Ерёма) «дошёл» в 14 часов и решил там сделать кратковременную остановку, чтобы заполнить новой малоинтересной информацией свой дневник. Рядом с зимовьём, наподобии букета, расцвели жарки. На небе лёгкие облака, солнечно, даже временами жарко. Всё бы хорошо, но атаковали первые оводы.

В нескольких километрах от порога Ворон, встретил охотников с Кирикана. Они на лодке плывут в Преображенку. Предложили за знакомство выпить. Я отказался. Тогда они предложили хотя взять жаренных карасей, которых я с удовольствием взял.

Порог Ворон «прошёл» протащив лодку волоком, не разгружая, вдоль левого берега Большой Ерёмы. Далее большие перекаты с бурными гребнями и порог Явкит, «прошёл» под мотором, выделывая лодкой зигзагообразные направления движения вдоль волн, обходя, главные, основные потоки воды, вблизи берегов, по уловам (с обратным течением воды), около образованных ими водоворотов.

Один раз на перекате, мотор неожиданно заглох, и меня понесло по нему вниз с гораздо большей скоростью, чем я по этому перекату поднимался вверх. Но я, при этом всё-таки не растерялся и сумел запустить мотор и уже со второй попытки справиться с этим перекатом.

В зимовье на Явките (называют его по-разному, даже на картах, как Евкит или Авкит), я решил заночевать, но только начал разгружать лодку, как подошла моторная лодка с буровой на реке Большая Чайка. В лодке оказались знакомые мне ребята, среди которых был Костя, с которым я отправлял, несколько дней назад, на устье Большой Чайки, свой бензин.

Ребята плыли в Преображенку на выходные дни (10 дней вахта – 5 дней выходные). Вместе со мной они перекусили и поплыли дальше. С их слов, следом за ними, должна плыть в Преображенку ещё одна лодка.

У зимовья снова ставлю кипятиться воду в кипятильнике на сухом горючем. Не успела вода закипеть, как появилась моторная лодка. В ней снова знакомые мне ребята. Здороваемся. Серёжа, с которым я спускался до Ерёмы, рассказывает мне, что через день, после того, как они приезжали в деревню за бензином и распрощались со мной, – они тогда не уехали из Ерёмы. – На одной из лодок бочки сдвинулись, и эта лодка перевернулась, к тому же из одной бочки тогда вытек весь бензин. – Пришлось тогда остаться в Ерёме и посмотреть выступление агитбригады.

Приглашаю ребят перед дальнейшей дорогой выпить чай. Ребята соглашаются. Приношу кружки. Пьём чай с хлебом, с намазанным на нём какао со сгущённым молоком. Провожаю ребят. Обещаю на обратном пути заехать к ним на буровую в гости. Ложусь спать, Комаров немного, но беспокоят. Не знаю почему, но в этот день сильно устал.

10 июня 1982 года.

«Выехал», как и вчера в 11 часов 30 минут местного времени. Вчера до порога «Ворон» (Орон) в 30 км от деревни Ерёмы, едва хватило бака бензина (20 литров). Это меня больше всего беспокоит. Показался порог «Бур» (по-эвенкийски «Остров»). Фотографирую его с середины реки, затем пристал к левому берегу и пошёл изучать левую протоку и сразу понял, что не гружёною лодку по ней вполне можно провести за порог.

Пройдя ещё метров четыреста вдоль левой протоки порога Бур и, найдя подходящее места для предстоящей загрузки лодки, возвратился назад. Вытаскиваю из лодки четыре рюкзака с десятью канистрами с горючим и перетаскиваю их на 150 метров выше вдоль левой протоки, и туда же волоку лодку вместе с мотором.

10.

Загружаю лодку вещами и канистрами и веду её дальше, вверх по левой протоке порога ещё метров 250-300. Путь преграждает перекатный гребень с волнами высотой около 0,5-0,7 метра. Пробую протащить через него гружёную лодку, упираясь в дно протоки ногами. Поднятые ботфорты болотных сапог захлёстывает водой, но я не обращаю на это внимания и с четвёртой попытки всё-таки переваливаю лодку за этот перекатный гребень и протаскиваю её ещё дальше вперёд, метров на 50-сят и завожу в большую и глубокую береговою вымоину.
Немного передохнув, сажусь в лодку, привязываю в ней рюкзаки и канистры к бортам, произвожу пуск лодочного мотора и оставшиеся 300 метров порога прохожу с помощью работающего на малых оборотах подвесного мотора.

Переход через порог «Бур» занял немногим более 1 часа 30 минут. За порогом «Бур» пошли плёсы, и лодка заметно увеличила ход. К тому же я стараюсь плыть вдоль берега, где течение почти незаметно.

Встречные перекаты и пороги «проходу сидя в лодке, но мощность порога маловата и не каждый большой перекат или порог удаётся «взять» сходу. Поэтому приходится вилять на лодке вдоль его гребня, искать на нём наиболее слабое место и вытянувшись вдоль лодки от кормы к носу, видеть, как она словно переталкивается вперёд, медленно переваливаясь через гребень порога и вырывается из круговоротов волн, вздыбленных словно от ярости и бессилия порога, и наконец, не оказывается на плёсе, который сам порог образовал, подпруживая перед собой реку.

В17 часов подошёл к порогу с зимовьём от которого до бывшего посёлка Усть-Чайка 10 км. Бак мотора пуст, но до этого зимовья пройдено около 40 км и это меня немного обнадёживает, что горючего хватит до конца путешествия. Заправляю бак горючим и начинаю готовить скромный обед.
Бульон с хлебом и какао со сгущённым молоком. Но очередная буханка хлеба оказалось плохо выпяченной и хлеб ни с бульоном, ни со сгущённым какао с молоком, не приносит былого удовольствия.

В 18 часов 20 минут отправляюсь в путь. Через пять минут мотор внезапно глохнет. Запускаю его вновь, но опять после запуска резко возрастают обороты и мотор глохнет. Лодку несёт в сторону порога.

- Спокойно, – говорю я сам себе, – не суетись и запускаю мотор снова. Затем на молом газу причаливаю к берегу. Проверяю винт. Шпонка цела, но винт проворачивается вручную на своей оси и приходится его заменять.

После замены винта, при запуске не успел уменьшить обороты, когда включал «Ход». «летит» шпонка. Произвожу замену шпонки, произвожу запуск мотора и включаю на малых оборотах «Ход».

До Усть-Чайки практически нет «заметных» (больших) порогов. Есть только один который, который хотя и бурлит, но намного спокойнее большинства уже пройденных порогов и перекатов.

В Усть-Чайке, куда я приплыл после 20 часов, прибавилось ещё одно деревянное строение. Построена ещё одна изба, видимо, для буровиков. На дверях зимовьев, как и в прошлом году, висят замки и не закрыта опять, только одна баня, в которой я и решаю переночевать.

Возвращаюсь к лодке, достаю из неё спиннинг и отправляюсь ловить рыбу. Начало ловли неудачное, почти сразу отрываю блесну. Да ещё комары мешают, как только они одни могут, и приходится мазаться «Детой». Рыба не ловится, но когда уже думал прекратить рыбалку, вытаскиваю щурёнка весом 300-350 грамм и мне теперь становится ясно, что ужин сегодня, будет по настоящему вкусным.

Чищу рыбу, жарю её, используя сухое горючее, на сковородке туристической печки, и заодно, в туристическом кипятильнике на сухом горючем, кипячу воду, и в нём завариваю чай. Ужинаю.

Перед сном вешаю намокшие брюки, тренировочный костюм, носки для просушки на гвоздях в бане.
Ставлю с наклоном и сапоги и сапоги рядом с печкой и думаю, что к утру они просохнут. Стелю постель на полоке, где обычно парятся, а не спят, такие, как я, незадачливые путешественники.

По пути к Усть-Чайке у меня начала «намурлыкиваться» новая песня:

Молчит гитарная струна,
И ты молчишь, ведь понимаешь,
У нас огромная страна.
За жизнь её всю не узнаешь.

И там, где был уже не раз,
Всё что-то новое находишь,
Что было спрятано от глаз,
Но что-то снова проворонишь…

11 июня 1982 года

Встал в 7 часов местного времени. Солнечное утро. Выпиваю из термоса тёпленький чаёк. Ем хлеб, обмазанный какао со сгущённым молоком. Собираюсь в дорогу. На устье реки Большая Чайка нужно приготовить 40 литров топлива из бензина доставленного туда ребятами с буровой.

К устью Большой Чайки приплыл в 8 часов и стал искать канистры с бензином. Ребята «запорошили» их травой и ветками, поэтому нахожу их не сразу.

В часов 45 минут топливо приготовлено (бензин разбавлен автолом) и я снова отправляюсь в путь. Участок реки от Усть-Чайки до Кирикана самый нудный, река сильно петляет, в различной последовательности направления своего русла, около 2-х часов, то вперёд, то назад, когда Солнце, если по нему ориентироваться, то спереди, то сзади, то слева, то справа.

В 20 км от Кирикана встретил моторную лодку из Ангаро-Ленской экспедиции. В лодке два геолога. Интересуются, как выглядят пороги. Говорю, что пройти их можно, только на Буре нужно быть повнимательнее, спускаясь по большой протоке, мимо острова, со стороны правого берега.

В 1 км от базы Ангаро-Ленской экспедиции в баке лодочного мотора кончился бензин (20 литров топлива хватила где-то на 35 км. Произвожу заправку бака, «прицепив» лодку к кусту у левого берега, посередине небольшого переката.

Базу Ангаро-Ленской экспедиции увидел сразу, на подходе к острову, на правом берегу реки. На берегу вижу, группу людей, провожающих меня глазами мою лодку. Никто из них, жестом руки, пристать к берегу не приглашает. И мне мешать им работать не хочется, поэтому проплываю мимо них не останавливаясь.

В 14 часов был в зимовье Октябрина Ивановича Верхотурова, но пообедать решил на берегу. Обедаю, можно сказать пока в этом году «традиционно», куриный бульон (из кубиков импортного концентрата) и какао со сгущённым молоком. В зимовье читаю приколотую на стене вырезку из местной газеты со статьёй «Следопыты к празднику» (1978 год), где было отмечен рекорд по промыслу ондатры, который установили О. И. Верхотуров и его сын Юрий, которые добыли 741 зверька. После обеда снова в путь.

После ручья «Шанар» (или «Сонар», начинаю всматриваться со стороны правого берега в тайгу на стороне левого берега, стараясь разглядеть на нём вторую избушку Октябрина Ивановича, на которую случайно «наткнулся» в 1979 году. Она оказалась приблизительно в том же месте где я её отметил на копии карты с руслом реки Большая Ерёма, снятой на кальку, с геологической карты в 1973 году. Сориентировался по одиноким деревьям и березняку, не смотря на то, что она была еле различима, к тому же только на очень небольшом участке реки, если смотреть на неё с противоположного берега (всего по реке 10-15 метров).

В 18 часов 20 минут приплыл к своему сараю (лабазу), построенному мной на левом берегу Большой Ерёмы ещё в 1974 году. Большой водой вход в него преградило сухое ветвистое дерево. Обрубаю сучья и влезаю в сарай, в котором ещё сохранилась кружка с ложкой и пустые банки от голландского пива, из буфета канадского посольства – как часть былой «роскоши» моей экспедиции 1976 года. Оставляю в сарае коробок спичек, закрываю в него лаз и возвращаюсь к лодке.

Достаю из лодки спиннинг и на пороге, напротив моего сарая, приступаю к рыбной ловле. Блесну бросаю в большую вымоину берега перед порогом почти рядом с лодкой. И почти сразу кричу, – Есть! – и вытаскиваю щуку весом 700-800 грамм. Ужен обеспечен. Ловлю рыбы прекращаю, щуку чищу на берегу, режу её на кусочки и складываю их в кастрюлю от туристической печки.

Снова сажусь в лодку и плыву до зимовья в 1-1,5 км выше моего сарая, где и готовлю себе ужин. Жарю щуку на туристической печке и завариваю в кипятильнике чай.

Сегодня пройдено около 60 км. Завтра нужно пройти 70 км, чтобы послезавтра начать «штурм» порогов пере Устьем реки Алтыб.

12 июня 1982 года.

Ночь провёл плохо, то и дело приходилось мазаться «Детой», от набившихся в зимовьё комаров. И поэтому в 7 часов утра был уже «на ногах». Выпил кружку какао со сгущённым молоком и быстро собрался в путь.

Зимовья в «Хомокашево» оказались «обитаемыми». Встретил там двух охотников. Старший охотник – Мирк Геннадий Иннокентьевич, – сказал, что их три дня назад забросили туда на вертолёте и теперь они думают здесь порыбачить несколько дней. Геннадий Иннокентьевич работает в аэропорту села Преображенка (адрес: 666660, Иркутская область, Катангский район, с. Преображенка).

Разговорились. Оказывается, в этих местах объявился ещё один чудак, выдающий себя за писателя (и как выразился о его фамилии Геннадий Иннокентьевич, – «псе́вдомен» Владимиров). – В прошлом году, глубокой осенью, его чуть живого вывезли из тайги на вертолёте. – Говорил, что шёл с Алтыба, но зачем и для чего, никто не знает. Известно только, что этот товарищ откуда-то из Красноярского края, из сельской местности. – Вот и вся информация о нём, – закончил свой рассказ Геннадий Иннокентьевич и посмотрел на меня, как будто, оценивая моё сходство с этим «писателем» …

В дневнике не отмечено, что я тогда успокоил охотника, сказав ему, – что с Алтыба ещё никуда пешком не ходил, а только в 1972 году из Усть-Чайки в деревню Ерема, но подняться вверх по Алтыбу уже три раза пробовал, в 1973, 1976 и 1979 годах. А на этот раз, в 1982 году, хочу подняться ещё на 20-30 км повыше.

…Поинтересовался у охотников, как у них обстоят дела с бензином. Узнав, что с бензином у них всё в порядке, «робко» интересуюсь, не выручат ли они меня своим горючим, потому что к этому времени мне стало ясно, что на обратную дорогу, у меня бензина явно не останется и пообещал, что, когда вернусь в Ерёму, взятый у них бензин, тогда обязательно верну.

Охотники дали мне сколько я попросил – 20 литров бензина и даже пообещали, что если у них бензин останется, то они бочку с ним выкатят поближе к берегу реки. Взятый у охотников бензин, перелитый в две мои 10-литровые канистры, я решил оставить у них, но они предложили мне вся-таки канистры спрятать на берегу в тайге, не потому, что кому-нибудь понадобится мой бензин, а потому что алюминиевые канистры в Иркутской области пока ещё редко продаются.

Заодно я выяснил, что охотники сегодня тоже отправляются к тому зимовью, в котором я решил переночевать. Они угощают меня ухой, а я делюсь с ними концентратами, блёснами, крючками-тройниками и леской.

Около зимовья валяются несколько пар лосиных рогов. Спрашиваю у охотников, – можно ли мне забрать одну пару из них? – так как один из моих начальников, уже несколько лет просит, чтобы я ему их привёз. Охотники отвечают, – бери их хоть все, только приподними их над землёй, чтобы они просохли на солнце. Приподнимаю рога и обещаю на обратном пути, их забрать. Не прощаюсь, так как сегодня должен с ними ещё раз встреться.

В 18 часов был у зимовья перед порогами. Последние несколько километров перед ними лодка стала глиссировать и её скорость увеличилась раза в два – то ли течение реки упало, то ли сбалансировался груз с мощностью мотора.

Поставил палатку. Приготовил кипятильник и туристическую печку для приготовления ужина. После 19 часов появились охотники. В зимовье на Девано оказывается побывал медведь, разобрал его крышу, вытащил из него все шкуры и съел.

Да и в этом зимовье, медведь, наверно, тоже был, – говорю я, показывая какой в нём беспорядок. Разумеется, это его работа, – соглашаются со мной охотники.

Я готовлю гречневую кашу с тушёнкой, завариваю в кипятильнике чай, а охотники на костре себе суп. Ужинаем. После ужина охотники прощаются со мной, приглашают в Преображенке зайти в гости. Приглашение я принимаю, и охотники отплывают, чтобы переночевать где-нибудь, в более приличном месте.

Вытаскиваю из лодки вещи, при этом роняю в воду фотоаппарат. Быстро вытаскиваю его из воды, но уже поздно, вместе с водой во внутрь фотоаппарата попала ещё грязь. Затвор не работает, объектив, как выкручивать из «Вилии-авто», я не знаю, но на всякий случай крутанул, – что-то в нём хрустнуло и что делать с фотоаппаратом, мне ставится, от злости на себя, «предельно» ясно. – Посильнее размахиваюсь и бросаю фотоаппарат, чуть ли не на середину реки. – Не будет отвлекать, – злорадно думаю я, – и следом за фотоаппаратом, бросаю в реку и подмоченную кассету.

Никто так не вылечивает от мелочности, как тайга. Войди в тайгу, живи в в ней, а хладнокровие и мужество приложатся, если она станет твоим вторым домом.

В одном из строений этой базы геологов 1950-х годов, где находилось около одного строения, приспособленного под зимовьё, стояла моя палатка, оставляю три пустые 10-литровые канистры.

Завтра предстоит пройти один из самых сложных участков Большой Ерёмы, каскады порогов перед устьем реки Алтыб. В зимовье за этими порогами в бывшем геологическом посёлке, думаю сделать день отдыха. Иногда кажется, что когда гребёшь на вёслах устаёшь меньше, а тут на моторной лодке не знаешь, как приткнуться на сиденье, то в одном месте трёт, то в другом месте что-то жмёт, то вдруг задремлешь от монотонного шума мотора, когда встряхиваешься от сна только, «залетев» в кусты, или чуть ли не «вылетев», на берег. Тогда резко разворачиваешься, повышаешь бдительность, но этого хватает ненадолго и всё повторяется сначала.

В палатке тепло. Один спальный мешок-одеяло стелю под себя, а другим накрываюсь. Утром снизу повеяло холодом. Пришлось спальный мешок-одеяло, на котором лежал, свернуть вчетверо, и, только после этого, спать снова стало нормально.

13 июня 1982 года.

Проснулся в 8 часов 30 минут. Позавтракал вчерашним ужином, которого сегодня хватит и на обед. Загружаю лодку, говорю, – до свидания, – гостеприимному берегу и отправляюсь снова в путь.

В 10 часов был у порогов перед устьем реки Алтыб. Сначала было всё хорошо, перекат проплыл в лодке и первый каскад порогов решил тоже «взять» сходу. По в последний момент не решился.

Разгружаю лодку, оставляю в ней только подвесной мотор с топливным баком, а все вещи отношу за «первый» каскад порогов (если считать их перед Алтыбом от устья Большой Ерёмы), пройдя с ними около 50 метров до вымоины в береге, со спокойной водой. Затем, без особых сложностей, отволок туда и свою лодку.

Второй каскад порогов, который с виду показался безобиднее первого, тоже сначала решил пройти в лодке, хотя бы попробовать «взять» его сходу. Подплыл в лодке почти вплотную к основному сливу и направил её по нему лодку вверх, мотор взвыл, но его мощности явно не хватило преодолеть волны высотой под метр и меня начало сносить течением воды вниз. Предпринимаю вторую попытку, подняться через порог левее основного слива, но результат тот же и приходится приставать к бкрегу. Лодку всё-таки решил не разгружать и проволок её вверх, вдоль левого берега, на расстояние примерно 150 метров.

Болотные сапоги, конечно, залил, устал, как собака и, когда отдышался за порогом, подумал, что может быть было бы лучше лодку разгрузить, а все вещи туда перетаскать.

После второго каскада порогов, был большой плёс, длиннее чем плёс, между первым и вторым каскадом порогов, да ещё с перекатом в его конце. Со стороны левого берега были живописные скалы с большими валунами у самой кромки воды, один из которых особенно выделялся своими размерами. Раз двадцать я проходил его почтительно стороной, перенося груз и заодно исследуя русло реки. Вещи перетащил за порог на 150 метров, мотор, слани, вёсла и прочие мелочи отнёс от лодки на расстояние 100 метров. Во время последнего захода за порог поставил там кипятиться в кипятильнике воду и подогреваться на туристической печке суп.

Возвращаюсь к лодке и провожу её к месту куда перенёс лодочный мотор, его бак, слани и прочие мелочи. Ставлю на лодку мотор, укладываю слани на дно секций лодки, топливный бак, сиденье на корме, черпак для сбора попадающей в кормовую секцию воды, при посадке в лодку и брызг, во время прохождения в лодке порогов. И уже в таком, частично груженом виде, провожу лодку дальше, ещё на 50 метров, где находится её основной груз, рюкзаки и канистры с топливом, и там обедаю – ем суп и пью горячее какао.

После обеда задумываюсь, как следует лучше уложить рюкзаки со снаряжением и все остальные вещи и заодно, свои приключения на порогах, записываю в дневник. Сижу в красивом месте, кругом цветут жарки и гвоздички. Погода разгулялась и дождя, видимо, не будет, но всё равно стараюсь побыстрей загрузить вещами лодку.

Четвёртый порог, как и все предыдущие тоже попытался «взять» сходу и опять ничего не получилось, пришлось заниматься проводкой лодки, её не разгружая, вдоль левого берега, но пятый порог я всё-таки прошёл сходу, хотя у пятого порога река делает поворот практически под прямым углом.

Шестой порог отделялся от пятого небольшим плёсом, левый берег обрывистый, поэтому через шестой и седьмой порог провожу, не разгружая лодку, вдоль правого берега.

Между седьмым и восьмым порогом плёс быстрым течением, который в принципе можно было бы «пройти» под мотором, хотя бы 200 метров, но не захотелось рисковать.

Восьмой порог, практически представлял собой, несколько каскадов порогов и нечего было думать, что можно было провести через него лодку не разгружая. В 1979 году я здорово на нём попотел и порядком вымок. Правда и в этом году, на всех уже пройденных порогах, я без конца, только и занимаюсь тем, что выливаю воду из болотных сапог и выжимаю носки.

Начинаю разгружать лодку, оставляя только в ней лодочный мотор с топливным баком, кое-какие мелочи в носу лодки и слани (решётчатые реечные настилы на дне секций лодки).

После проводки лодки к тихой заводи плёса с небольшим течением за девятым порогом, возвращаюсь за выгруженными вещами перед восьмым порогом. Считая до него шаги. Получилось 850 шагов. Если три шага – это 2 метра, то пройдено за вещами было где-то 600 метров.

Правда, чтобы перенести все вещи и снаряжение понадобилось совершить 4 ходки (туда и обратно). А нести пришлось 8 канистр (10-литровых с топливом), 4 рюкзака, вёсла и спиннинг. Когда я хотел отметить сколько мне понадобится времени на переноску своих вещей, еще при начале проводки лодки, то заметил, что часы стоят, потому что я просто забыл их завести. Поэтому я сразу завёл часы и отметил чистое время, которое мне понадобилось для «перевалки» всего своего груза через 8-ой и 9-ый пороги, которое в общей сложности составило 2 часа.

Загрузив лодку за 9-ым порогом я снова поплыл дальше. Лодка под мотором, теперь можно сказать, просто «полетела» по тихим плёсам. До зимовья за устьем Алтыба оставалось всего около 3-х километров, но мимо устья Алтыба я всё-таки проплывать не стал и сразу же направил лодку в его сторону и проплыл до первого алтыбского порога. Мне было интересно посмотреть, как он выглядит и оценить обстановку, связанную с его прохождением при подъёме по реке вверх. И только, когда я понял, что подъём через порог и будет не лёгким, развернулся лодку носом к устью Алтыба и поплыл, выйдя их него, по Большой Ерёме, в сторону бывшего геологического посёлка. Солнце сильно припекала и мне пришлось снять с головы кепку и положить её сверху на ближайший ко мне рюкзак. И тут неожиданно, на небольшой высоте надо мной, пролетел вертолёт.

- Наверно вертолёт взлетел от «зимовья» в геологическом посёлке, – подумал я, и так оно впоследствии оказалось. Пристаю к правому берегу, разгружаю лодку и начинаю переносить вещи к зимовью, для которого приспособили часть дома-пятистенка начальника геологической экспедиции 1940-1950-х годов.

Обращаю внимание на то, что угли костра, который недавно горел у зимовья, ещё не успели остыть, так что мне становится ясно, если бы я не поплыл изучать первый порог после устья реки Алтыб, то вполне мог встретиться в этом зимовье, с побывавшими в нём людьми.

Но, когда я переносил к зимовью второй рюкзак, вертолёт показался снова и по всему было видно, что он делал в небе сложный манёвр, или какой-то странный заход, чтобы сесть на большую таёжную вырубку перед зимовьём, предназначенную для вертолётной площадки, но почему не посередине вырубки или рядом с зимовьём, а на её противоположном конце.

Ещё винт вертолёта вращался, как из неё вышел один из пилотов, и начал махать мне рукой, приглашая жестом к нему подойти, и я побежал к нему, уже быстро идущему ко мне навстречу.

На ходу здороваюсь с ним и быстро представляюсь: Коханов, из Москвы, метеоритная экспедиция по Алтыбу. – Вас двое? – спрашивает пилот. – Нет, я один, – отвечаю я, понимая, что за второго человека он мог принять, увидев лодку сверху, только лишь мою кепку на рюкзаке.

Пилот, не очень-то удивляется, что я один, но больше его удивляет другое, как я буду подниматься по Алтыбу 100 км, когда он сейчас, по его мнению, на лодке, не проходим.

Экипаж вертолёта обслуживает две экспедиции Непскую и Ангаро-Ленскую, может помочь и мне. Я отказываюсь, сказав, что самое главное я здесь и всё остальное зависит только от меня.

- Как у вас с бензином, – интересуется пилот (Шашмин Юрий Александрович. Усть-Кут, аэропорт). Я говорю не отказался бы от 20 литров. Могу дать 50 – литров говорит мне пилот и я заранее благодарю его, и пилот показывает из каких бочек его брать, примерно из десяти бочек, расставленных вокруг вертолётной площадки, приговаривая, что в Москве сочтёмся. Что же рад буду встретить Вас в Москве, – говорю ему я, и записываю для него на пустой съёмной странице дневника свой домашний адрес и телефон, а также, один из номеров телефона на свою работу.

И разговор, и «загрузка» вертолёта, и знакомство, с обменом адресами, происходит словно на бегу и длится не больше пяти-шести минут. И вот, наконец, вертолёт улетает, и я опять остаюсь один…

Следует отметить, что полностью свои дневники с 1976 года по 1986 год я никогда литературно не обрабатывал и тем более не публиковал в своих книгах и не выкладывал в Интернете, хотя некоторые из них части, всё-таки включал в свои воспоминания и в отдельные очерки, связанные со своими путешествиями. Так вот, работая над очередным очерком (который не был закончен), примерно 10 лет назад, я включил в него, в качестве примера, встречу с вертолётчиками 13 июня 1982 года, используя не только записи Дневника, но и некоторые существенные подробности, которые к тому времени ещё сохранились в памяти:

К. П. Коханов – «Дневник 1982 года» 13 июня 1982 года (некоторые сохранённые в памяти подробности):

«…Неожиданно на небольшой высоте, прямо надо мной, пролетает вертолёт. Наверно взлетел от зимовья, – подумал я, – так оно и оказалось. Разгружаю лодку, перетаскиваю от реки к зимовью вещи и, глядя ещё на не успевший остыть костёр, понимаю, что если бы не поплыл к порогу на Алтыбе, то здесь, мог бы, в принципе, встретить людей.

Но когда я переносил к зимовью второй рюкзак, вертолёт показался снова, и по всему было видно, что он начал делать заход, чтобы сесть, на явно недавнюю вырубку (в 1979 году её не было), которая, служила вертолётной площадкой недалеко от зимовья.

Так оно и было. Вертолёт произвёл посадку на противоположном от меня конце вырубки. Винт вертолёта продолжал вращаться, и не чувствовалось, что его стремились остановить. Открылась дверь и наружу из неё вылетела одна доска, а за ней следом вышел, пригибаясь один из пилотов или её пассажиров. Он шёл по направлению ко мне и понятным каждому жестом, явно просил идти навстречу. Глядя на вращающийся винт и думая, что наверно товарищи очень торопятся, я побежал к нему навстречу.

На ходу здороваемся. Представляясь, – Коханов, метеоритная экспедиция из Москвы.

- Сколько вас человек, интересуется «лётчик», два, или четыре?
- Откуда вы это взяли? – спрашиваю, с удивлением я, уверяя, что кроме меня больше никого нет.
- Но мы видели сверху, что в лодке, по крайней мере, два человека!

Отмеченное курсивом это всё то, что сохранилось в памяти, так как не всё, что можно было занести в дневник в 1982 году, я писал. Ведь случись, что со мной, всякие откровенные записи, кому-то могли принести неприятности, хотя бы тем же «лётчикам» и поэтому, догадаться, что пряталось за следующими строчками путевого дневника, мог знать только автор. Теперь снова вернёмся к дневнику:

…И разговор, и загрузка вертолёта, (выброшенной из него доской) и знакомство с обменом адресами буквально происходит на бегу, и длились не более пяти-шести минут. Вертолёт улетает – опять остаюсь один. – Вопрос надолго ли?

Всего одна строчка или слово в дневнике, а как она (или оно) точно подмечает (намекает или заставляет задуматься), насколько я буду «рад» подобным встречам, понимая, что всё равно никто, никогда, мне не поверит, как тому, что я здесь один и без оружия, так и тому, что мне, когда я уже в тайге, ни от кого никакой, тем более, «бескорыстной» помощи, не нужно – всегда что-то отдам взамен, что в этих местах не купишь или вышлю по почте.

…На ужин съедаю приготовленную вчера кашу. И радуюсь, что, наконец, сыграл свою роль и коротковолновый радиоприёмник «Олимпик», который я иногда, включаю, и теперь узнаю по нему, какое сейчас точное время. Оказывается, мои часы стояли около 50 минут.

Ложусь спать в зимовье, которое теперь изрядно переоборудовано и мне кажется в худшую сторону – уж очень в нём стало темно. Прорублено новое окно, а бывшие два заглушены. Правда крыша и печь новые. Появились полки. Много журналов и всякого охотничьего снаряжения.

Рядом с зимовьём отремонтирована и оборудована баня – там ни к чему не придерёшься, – всё сделано, как надо, – и крыша, и печь и полок, чтобы от души попариться. Даже есть предбанник, что для местных зимовий, точнее бань, явная роскошь.

Правда, здесь, всё в основном было сделано ещё в 1950-е годы. Просто пришло в запустение. Ни у кого, видимо, не хватало времени, а может просто желания, здесь, как следует обосноваться. Теперь здесь, видимо (мне кажется), забурлила новая жизнь…

Кстати, утром мне стало понятно, почему вернулся вертолёт. Зимовье представляло собой пятистенок, который имел по сути два входа в каждую половину зимовья. Левая часть использовалась для проживания, а правая, как сарай, в котором хранились рыболовные и охотничьи принадлежности, сети, бочки, капканы и многое из того, что могло пригодиться в тайге. Там же «лётчики» сгрузили несколько ящиков с продуктами и консервами. Одного сахара в полукилограммовых пачках было 10-15 кг.

Действительно было отчего «запаниковать», – не успели разгрузиться и взлететь, как на всё готовое приплыла какая-то компания, явно не на день-два, так как до ближайшего села Ерёмы, на Нижней Тунгуске, было порядка 230 километров. К тому же на таких, ярко-раскрашенных лодках, местные охотники в этих местах не плавают, а экспедиций, работающих в этих местах на Большой Ерёме в этом году не было, и они не предвиделись.

14 июня 1982 года.

На завтрак пью какао с хлебом. Думаю, сегодня оборудовать временную базу за алтыбским порогом. Собираю рюкзак с учётом, что нужно взять всё самое необходимое для автономного существования, если в этом возникнет необходимость. Переноска рюкзака за алтыбский порог заняла 1 час 25 минут. В пути несколько раз отдыхал и не раз вспоминал московских горе-советчиков рекомендовавшие мне взять 20-литровые канистры. И чтобы я с ними здесь делал?

Иду, рюкзак гнёт к земле, 10-литровые канистры оттягивают почти до земли руки, а под ногами не тротуар – вымоины, валуны, кусты и коряги. Идёшь то по берегу вдоль реки, то углубляешься в тайгу, то по самой реке, там, где считаешь идти наиболее удобней. После того, как порог кончился, всё равно прохожу ещё немного вперёд, чтобы выбрать наиболее удобное место для установки палатки и причаливания рядом лодки.

И вот место найдено недалеко от первого ручья, на левом берегу реки. Расчищаю место для палатки и ставлю на нём палатку. После установки палатку, перед ней расчищаю небольшую площадку 30х30 см для установки туристической печки и кипятильника. В палатку заношу рюкзак с продуктами и снаряжением. Под тент польской палатки кладу охотничий топор и упаковку сухого горючего (100 грамм).

В 12 часов 30 минут по местному времени временная база за алтыбским порогом создана. На базу доставлено:

1. Палатка;
2. Спальный мешок-одеяло;
3. Туристическая печка;
4. Кипятильник;
5. Кружка и миски;
6. Сухое горючее – 2,3 кг;
7. Топор;
8. Топливо для мотора – 20 литров;
9. Яичный порошок – 0,5 кг;
10. Сахар – 1 кг;
11. Сушки – 2 кг;
12. Чай – 1 пачка;
13. Суп-куриный, югославский – 2 пачки;
14. Суп домашний – 3 пачки;
15. Каша рисовая – 7 пачек;
16. Куриный бульон, югославский;
17. Говяжий бульон, югославский;
18. Тушёнка – 1 банка;
19. Мясной завтрак – 1 банка;
20. Какао – 2 банки;
21. Мясная начинка – 3 пачки;
22. Брюки, футболка, носки.

На обратном пути шагами измерил расстояния от базы до порога – 345 шагов (~ 230 метров) и длину порога 3350 шагов (~ 2,2 км) и в 14 часов был у лодки.

Заморосил и быстро кончился дождь, но небо по-прежнему хмурое и не предвещает ничего хорошего. Возвращаюсь в зимовьё. Готовлю обед: куриный суп, омлеты и чай. Затем замочил в кипятке и съел кружку изюма…

Кстати об изюме. Читая сыну Володе как-то детскую книжку о Робинзоне Крузо, я неожиданно обратил внимание на такую фразу, что он собирал и сушил много винограда, потому что только в нём есть все необходимые для организма полезные микроэлементы.

Вот тогда-то Даниель Дефо и просветил меня «открытием Робинзона» и я стал брать с собой изюм, сначала 2 кг, а потом ограничивался одним килограммом. И теперь, как только, я начинал испытывать после сытного обеда чувство голода, я съедал в первый день кружку вымоченного в кипятке изюма и на следующий день, ещё полкружки и чувство голода после принятия пищи, больше не повторялось до конца моего путешествия.

…Завтра если не будет дождя попробую сделать две ходки по переноски за порог оставшегося груза, а на послезавтра планирую основной штурм или начало 4-го заключительного этапа путешествия – ради которого, всё остальное, уже пройденное мной расстояние, не имело бы тогда для меня никакого смысла.

15 июня 1982 года.

Встал почти в 10 часов. Пью чай с омлетами. В лодку гружу два рюкзака и плыву к Алтыбскому порогу. Рюкзак легче вчерашнего, где-то килограмм под двадцать, но всё рано устаешь, прыгая с колдобины на колдобину. Опять руки оттягивают почти до земли 10-литровые канистры с топливом для мотора.

Сегодня солнечно, со лба падает крупными каплями пот и наседают комары, так что не до веселья, но всё равно улыбаешься, увидев земляка – цветущий среди жарков одуванчик. Про себя обдумываю создавшееся положение, что завтра, если сделаю, хотя бы одну ходку с рюкзаком и канистрами, то мне будет уже не до лодки, и поэтому сажусь отдыха на ближайший валун, ставлю на землю канистры и в изнеможении опускаю перед ними руки.

Отдыхаю недолго, иду дальше к своей палатке, но всё чаще и чаще делаю кратковременные остановки для отдыха, до тех пор, пока к ней, не только подхожу, а уже кажется, что подползаю. Запихиваю в палатку рюкзак и ставлю рядом с ней канистры.

Во время обратного пути взгляд скользит по реке, отмечая, где придётся изрядно попотеть, во время проводки через порог лодки. Жарки, почти везде, сплошь, словно раскрасили берега Алтыба оранжевым цветом и в некоторых местах вместе с пятнами цветущих «гвоздичек» (мелких гвоздик), создают впечатляющие узоры. Но впереди, к сожалению, мне придётся испытывать совсем другие эмоции, которые у меня вызовут, ещё один рюкзак и две канистры с горючим.

И вот приходится взваливать на плечи третий рюкзак и превозмогая ломоту в плечах, снова обдумывать создавшееся положение, и, в конце концов, понимаешь, что четвёртый рюкзак нужно тащить сегодня, а завтра заниматься только проводкой через порог лодки, а вот от перетаскивания ещё двух канистр придётся отказаться.

Маршрут через порог длиной в 3350 шагов, мной теперь изучен досконально, отметил на нём даже достопримечательности, например, валун получивший от меня название «рюкзак», потому что уж очень похожим на рюкзак он мне показался с самого начала, как я его увидел. От валуна «Рюкзак» до моей палатки, где-то 500 шагов, но около него мне всё равно всегда приходилось делать остановку для отдыха.

Ну вот и третий рюкзак в палатке, шесть канистр в ряд за ней. Влезаю сам в палатку и думаю, – а может переночевать мне в ней сегодня? – и сразу представил унылый вид зимовья, с набившимися в него комарами и без конца бегающими по нему грызунами, которых постоянно приходиться отгонять от рюкзаков. Эта мысль мне понравилась, и я уже бодрее иду назад к своей лодке, потому что у палатки я всё-таки догадался вскипятить воду в кипятильнике и выпить кружку какао.

Из лодки достаю спиннинг и иду с ним к плёсу с водоворотом почти в самом конце порога и бросаю там несколько раз в воду блесну. И вот почувствовал, как почти у самого берега леску с блесной рвануло в сторону, и я без труда вытаскиваю на берег щуку весом явно больше одного килограмма. Сначала подумал, что нужно поймать щуку поменьше, по почувствовав разыгравшийся у меня к этому времени аппетит, решил, что я вполне справлюсь во время ужина и с этой.

Опять. когда вытаскивал из пасти щуки блесну, сломал один их крючков тройника. Щуку чищу на месте стоянки лодки, там же режу её на кусочки, которые складываю в полиэтиленовый пакет, затем сажусь в лодку и плыву к зимовью.

У зимовья на сковородке туристической печки жарю кусочки щуки, она у меня сегодня, так уж получилось, и на обед, и на ужин. После ужина, оставшиеся вещи укладываю в четвёртый рюкзак и отношу его в лодку. В зимовье оставляю, на всякий случай, на обратную дорогу, продукты (и две стограммовые упаковку сухого горючего, которые положил в плетёную сумку-авоську и повесил её на гвоздь в стропиле потолка.

В бак лодочного мотора наливаю 10 литров топливной смеси (бензина с автолом), а две 10-литровые канистры (одну уже пустую и одну ещё полную), оставляю в кустах на берегу реки, напротив зимовья.

Снова плыву к Алтыбскому порогу, привязываю около него лодку, надеваю на плечи четвёртый рюкзак, беру в руки спиннинг, туристические вёдра и лодочное сиденье и несу их к палатке.

Идти было легче, чем сегодня с третьем рюкзаком, но сильнее донимали комары. К тому же смущало хмурое небо и было понятно, что вот-вот может пойти дождь. Но всё равно несколько раз останавливался, чтобы отдохнуть и намазаться от комаров «Детой».

При подходе к палатке, как уже мной и ожидалось, заморосил дождь, но я всё-таки перед началом настоящего дождя успел вскипятить в кипятильнике воду, выпить две кружки какао со сгущённым молоком и обосноваться в палатке. В палатке, как только я переоделся, действительно начался дождь, но это уже было мне не так страшно. Дождь шёл приблизительно 20-30 минут, во всяком случае закончился ещё до того, как я закончил записи в своём дневнике.

Завтра самый ответственный день – проводка лодки через Алтыбский порог и хотя потом примерно через километр снова будут пороги, но вся-таки меньшей протяжённости, чем этот, хотя на некоторых из них тоже придётся и пропотеть и изрядно помучиться.

16 июня 2022 года.

Проснулся от холода в 5 часов. Подсунув под себя, как следует, спальный мешок-одеяло, снова задремал. Проснулся окончательно в 7 часов. Разогрел воду в кипятильнике, приготовил себе какао и выпил, предварительно закусив перед этим, зажаренной вчера щукой.

Небо хмурое и к тому же на нём многоярусные облака без просветов. Ничего не поделаешь, хотя всё клонится к дождю, приходиться идти к лодке. Вода немного спала, но ещё не так угрожающе мала. Отвязываю лодку и подвожу её к первому перекатному гребню порога туда, где наиболее сильный слив воды, но всё обходится благополучно. Затем, собственно говоря и пошли первые трудности.

Везти лодку за собой на верёвке, оказалось практически невозможным, из-за нагромождения валунов почти по всему руслу реки, которые делали траекторию проводки лодки такой извилистой, что пришлось взяться за нос лодки и толкать её перед собой вперёд, как норовистую лошадь.

Это приводило к тому, что почти через каждые пять метров, я оказывался в очередной промоине, размытого водой берега, где под водой ноги постоянно скатывались, с находящихся там валунов, и я проваливался в воду до пояса и что было особенно неприятно, когда я проваливался ниже пояса, а ноги иногда в этих промоинах, не чувствовали или не доставали до дна.

Неудивительно, что при этом течением воды лодку разворачивало и мне даже дважды пришлось удерживать её за корму или за мотор до тех пор, пока под ногами не появлялась надёжная опора. В одном месте с наиболее сильным сливом воды, пришлось переваливать лодку через валун, что и для меня, и для моей лодки, было очень рискованным делом.

Береговая линия Алтыбского порога, наверно привела бы в умиление любого эстета, помешенного на водном туризме. Она не только сильно извилиста, но и ещё в промоинах берега, часто обрывается в реку, очерчивая уловы с обратным течением воды настолько густым низкорослым кустарником, что путь по нему, где он не особенно высок, переплёлся его ветвями, за которые цепляются ноги и легко упасть, теряя равновесие, вытаскивая их из него, не только на берегу, а даже в бурлящую рядом реку.

Медленно продвигаюсь вперёд и рядом с небольшими плёсами, снимаю болотные сапоги, и выливаю из них воду, чтобы через минуту опять ими зачерпнуть воды и брести уже по воде, навстречу, даже большим волнам, готовым захлестнуть через борта мою лодку. Главное при этом, попасть носом лодки в основной слив воды, между залитыми и торчащими из воды большими и огромными валунами.

Ближе к концу порога плёсы становятся длиннее, течение на них спокойней, даже появляется соблазн, пройти через оставшиеся перекатные гребни под мотором, но благоразумие берёт верх, и я снова продолжаю волок лодки.

Как ни странно, но «вести» за собой «Романтику-2» против течения, несравнимо легче, чем менее грузоподъёмную и поэтому более лёгкую дюралевую самодельную лодку, которую я проводил через этот порог в 1979 году.

На «Романтику-2» можно, в прямом смысле, опереться, чтобы оттолкнуться от очередного валуна и повиснув на её одном борту, подплыть вокруг лодки, к другому борту. И вот, наконец все трудности с проводкой лодки позади. Лодка привязана к кусту, почти напротив палатки. Остаётся только вскипятить воду для чая, а суп был сварен ещё накануне проводки лодки.

Проводку лодки начал в 8 часов 45 минут, закончил в 12 часов 5 минут, затратив на неё 3 часа 20 минут.

Пока кипятил воду для чая, повесил на кустах для просушки намокшие ещё вчера вещи и заодно повесил «проветриться» два спальных мешка-одеяла. Хотя и выглянуло солнце, дождь всё-таки идти не передумал. Пришлось снова вещи забрасывать в палатку, и там же есть суп, пить чай и переодеваться.

А дождь с небольшими перерывами всё идёт и идёт, – хорошо ещё, что до него успел «перевести» лодку через порог, а то представляю, какое было бы настроение у меня в этот день. А дождь шёл где-то до 17 часов 30 минут. Иногда, во время дождя, проглядывало из-за туч солнце и сразу налетал ветер и начинали стучать с разной (но с большей) частотой по тенту палатки капли дождя. За это время успел отлежать в палатке свои бока, и несколько раз просмотреть свой маршрут по Алтыбу на участке имевшейся у меня самодельной карты до Четвёртого ручья.

В 18 часов снова развесил свои вещи для просушки. На этот раз удалось просушить частично вчерашние и самое главное сегодняшние вещи, особенно болотные сапоги. Также сегодня оборудовал в палатке спальное ложе из трёх досок и двух лодочных сидений от «Романтики-2», предназначенных одно для пассажира, а другое для гребли на вёслах.

Доски я ещё напилил у зимовья (3 штуки) для стола на своей базе «Алтыб-1», которую я начал строить в 1979 году, но они пригодились, намного раньше, чем я предполагал. На доски и сиденья от лодки, я положил свёрнутое в три раза спальный мешок-одеяло, потому что сегодня ночью замёрз, и теперь сам себе сказал. – посмотрим какого мне будет ночью или утром завтра.

17 июня 1982 года.

Встал в 7 часов утра. пасмурно. Позавтракал куриным супом, но как начал собираться в дорогу, как назло заморосил дождь. В результате, в суете погрузки лодки, забыл на своей покинутой палаточной базе «Алтыб-1», свой спиннинг. Правда база тогда была, только с примятой травой, часть прибрежного лужка, отмеченная воткнутой в сук куста, пустой банкой от какао со сгущённым молоком.

Под мотором «подошёл» к порогам, точнее к двум каскадам порогов, примерно в 1 км от моей покинутой базы «Алтыб-1». Первый каскад порогов был в два раза длиннее второго (первый каскад состоял из 4 порогов, второй из 2-х). Пороги были отделены друг от друга плёсами длиной 50-70 метров, а между двумя каскадами был плёс длиной 300-400 метров.

После этих двух каскадов порогов был «обширный» плёс, за ним снова пошли пороги, объединённые в каскада, причём шли один за другим и я в итоге перестал их считать.

Правда в 15 км от устья Алтыба меня ждал сюрприз. Там, где в 1979 году я бродил, изучая интересное место, почти рядом с ним, на левом берегу, стояло зимовьё, а на противоположном берегу лежала дюралевая лодка. Ну, вот, – подумал я сразу, – теперь есть, где на обратном пути переночевать.

Зимовьё изучать не стал и поплыл дальше. А пороги словно повторялись, насколько они были похожи друг на друга, через которые всё-таки провожу лодку не разгружая. При этом лодку ведёшь в основном держась за её нос, упираясь ногами в болотных сапогах в речное дно. Иногда ноги скользят на подводных камнях, и лодка готова потащить меня за собой, в круговорот волн за уже почти пройденным порогом.

Но тут уже ничего не поделаешь и примерно, начиная с 30-го километра от устья Алтыба, лодку больше ведёшь за собой по реке, чем плывёшь по ней под мотором. Поэтому трудно даже представить сколько пройдено за день километров, но по 1979 году помню, что впереди должна быть ложбина с двумя плёсами, отделёнными от озера небольшой поросшей кустарником перемычкой со стороны левого берега, после которой должен быть «Большой порог» с круглым плёсом.

Ну, вот количество порогов резко увеличилось, горы словно начали раздвигаться и после горы с камнепадом и обнажениями пород, я, наконец, попадаю в ложбину, до которой казалось мне никогда уже не доплыть.

Красивая гора со стороны правого берега сильно пострадала после, явно недавнего пожара, на ней появились осыпи и теперь стоят обгоревшие деревья без признаков жизни. А такой в 1979 году был живописный вид. Я ещё тогда отметил, что мне хотелось бы для полной идиллии, у подножья этой горы, увидеть базу охотников или хотя бы просто зимовьё.

После ложбины было ещё несколько порогов. Река сильно «запетляла», но всё рано около часа, удалось проплыть под мотором, хотя перед упавшими в реку деревьями, постоянно сбавляя газ.

С утра, пробуя проходить, как мне казалось безобидные пороги сходу, срезал пять шпонок на винте.
Один раз даже врезался во что-то так, что мотор чуть, вообще, не свернуло с лодки. Лодка встала поперёк течения и только за счёт того, что я быстро, откинул мотор вверх, её тогда не перевернуло посередине порога.

Затем, уже обходя стороной затопленные и упавшие в реку отдельные деревья, и тем более сторонясь на ней больших завалов из поваленных и нагромождённых друг на друга деревьев, я всё равно умудрился срезать на винте шпонку и там, где меньше всего этого ожидал (или мог подумать).

Наконец, показался «Большой порог». Я назвал его «большим», потому что он был очень крутым, почти как первый от устья Алтыба, хотя сам был намного короче, всего 10-15 метров. Сразу же за ним был тихий плёс. Порог «прошёл» после 19 часов, и волей не волей, нужно было уже готовиться к отдыху. Привязал к кусту лодку, и пошёл искать место для ночлега.

Сначала облюбовал одно место за порогом, потом нашёл ещё лучше почти у самого порога. Это был песочный, почти не заросший пригорок с плоской вершиной. Расчистил его и перенёс туда из лодки рюкзак с палаткой.

Ставлю палатку, перетаскиваю к ней рюкзаки и канистры. Ставлю кипятить воду сразу в двух кипятильниках на сухом горючем, а потом иду к лодке и «перевожу» её через порог. Не смотря на крутизну порога, при его небольшой длине, я свою пустую лодку, сравнительно легко провёл через него и проволок на верёвке ещё дальше вдоль берега, до песочной косы, где и привязал её к ближайшему кусту.

Возвращаюсь к палатке. Переодеваюсь. Варю на туристической печке рисовую кашу с мясной начинкой. Ужинаю, запивая кашу горячим какао. Мокрую одежду для сушки развешиваю на кустах, а болотные сапоги, с подвёрнутыми ботфортами, ставлю подошвами вверх, на вбитые в песок колья, так, чтобы мысы были выше пяток.

Можно было бы уже ложиться спать, но перед сном, ещё нужно перебить несколько десятков, уже залетевших в палатку, комаров.

Сегодня приблизительно «пройдено» 50-60 км, а завтра, если всё будет идти подобным образом, думаю доплыть до своей базы «Алтыб-1» (теперь уже «Алтыб-2»), до точки моего максимального «продвижения», на вёслах вверх по Алтыбу, в 1979 году.

18 июня 1982 года.

Ночью начался дождь и, не переставая, продолжает идти до сих пор (в 8 часов 30 минут). Это не вчерашний, слегка моросящий, да и то периодически прекращающейся дождичек, а самый настоящий дождь. Одежда, вывешенная вечером на кустах для просушки, теперь уже точно промокла насквозь. К тому же я сам добавил даже к себе в палатку воды, опрокинув в ней кипятильник с горячим какао. Пришлось срочно ликвидировать лужу, нанося, в отношения себя, нелестные эпитеты, к тому же, как писал Евгений Евтушенко об одном детском писателе, о его манере говорить – также, как и он, и я свою при этом речь, – «уснащал великим и могучим, русским нецензурным языком».

По радио гидрометцентр обещает везде кратковременные дожди, даже там, где я сейчас нахожусь и сижу пережидая дождь в палатке и уже готов дать опровержение. На счастье, службы погоды, я не знаю, как его и с кем послать, но всё-таки не унываю и все свои текущие и предыдущие впечатления складываю в незатейливые рифмы:

1.

В таёжной речки берега,
Жарки вплелись в густую зелень,
И чтоб она не полегла,
Мной робко ставится нога,
По редким пятнышкам расселин
(Где не сошедшие снега,
Звенят ручьями из расселин).

Цветёт шиповник по откосам,
Ещё какие-то цветы,
Не знает зелень здесь покоса,
И я как вор, вкусил без спроса,
Запретный плод той красоты
(И отражением из плёса,
Глядит черёмуха раскосо,
Да так, что глаз не отвести).

Тайга молчит, лишь иногда,
Кукушка голос подаёт,
Но не считаю я года
Мне просто некогда гадать,
Ведь в речке падает вода,
И лодка ждёт…

Для справки: Полужирным шрифтом выделен текст «Дневника», курсивом – правка, после редактирования текста, для «Сборника поэтических сюжетов» (М., САИП, 2014).

2.

Равнинных рек, степенный бег,
В нём успокоенность и нега,
А здесь в июне хватит снега,
И мерзлоты на целый век.

И реки здесь восьмое чудо.
Важнее всех в тайге дорог,
И не поможет даже Бог,
Без них Вам выбраться отсюда.

(И рек разгул неукрощённый,
Порой по три разлива в год,
Бывает чуть ли не потоп,
И вид имеют осушённый) …

От задушевной теплоты,
Легко от встречи с человеком,
Здесь не кичась ХХ веком,
Мы прошлый век зовём на ты…

Стоят зимовья у реки.
Притворены их только двери,
Здесь, что не скажите поверят,
Теплу протянутой реки
(Вам обитатели поверят,
Не оттолкнут твоей руки).

Не обойдут вопрос молчаньем.
Накормят, хоть ты не проси,
Здесь всё хорошее Руси,
Ещё в тепле первоначальном.

3.

Жив русский путешественник,
До туриста не измельчав,
И не знает общественность,
О факте прискорбном,
Что ему до лампочки вся суета,
На плечах мир огромный,
И такая мечта
Что другим не исполнить,
И ему не исполнить.
(Что в свой век не исполнить).

Крохотный край по масштабам Сибири,
Но сколько бы в нём, затерялось стран,
Путешественник всё, по-особому видит
И порою молчит, об увиденном там.

Чтоб не кинулись рьяно,
По проторенным тропам,
Те, кому, после них,
уж не нужно потопа
(словно после потопа).
Не стреляли, чтоб с пьяна,
Там в непуганых птиц.
Путешественник сам,
Не откроет границ.

Он идёт по земле,
На плечах мир огромный,
Пусть он выглядит скромно,
Видит мир, какой есть.
Без него приукрасят,
Его сколько угодно,
Путешественник жив,
Так что пью в его честь!

4.

Зажат в палатке, шквалом ливня,
Рвут тент, свирепые ветра,
И оптимизм вошёл в унынье,
Меланхолией вертя.

Один, без дела, вымокший,
С мечтою полинялой,
Не я, какой-то вымысел.
Завёрнут в одеяло.

Не я, а кто, в палатке этой? –
Спросонья разве разберёшь,
И «заблудившимся» поэтом,
На всю тайгу не заревёшь.

5.

Дождь идёт почти что сутки,
И в передышках морося,
В палатке мокрой стихли шутки.
И жизнь притихла словно вся

И на друг друга мы не смотрим,
И каждый думает своё.
Чтоб настроение не портить, –
Ребята может быть споём?

Ведь были хуже переделки.
Одолевали холода,
И мучил голод по неделям,
А тут какая-то вода.

Надежды нет для полной сушки,
Одежды, ватников, сапог,
Молчат ребята, не до шутки,
Когда для ссор любой предлог…

Я от природы «музыкален»,
Но просят все, чтоб помолчал,
Нужна всем песня, но какая?
И вот запел я невзначай:

Бормоча лишь, – тарара,
Кто-то буркнул, – туруру,
Кто-то вспомнил, есть гитара,
И порвал на ней струну.

А потом и все запели,
О нашей жизни кочевой,
Сбежались волки, в самом деле,
Чтоб поддержать истошный вой,

Как будто мы делили зверя…
И пеньем нашим оглушён,
Вдруг замер дождь, в себя не веря,
И сразу нами был прощён…

6.

«Тунгусский метеорит»

«Содрогнулася» земля от троекратного удара,
Кто видел дым, кто свет пожара,
Орудий кто-то слышал гром,
Под образа кидались в дом,
Кой-где приход японца ждали,
Придя в себя, потом поржали,
И дело кончилось на том…

В газетах были сообщенья,
Про Филимоновский разъезд,
Где машинист в тайгу полез,
Искать болид, упавший рядом,
С ним пассажиры вышли стадом,
Но вот беда – болид исчез.

Писал исправник Солонина,
Какой-то дьяк, струхнувший сильно,
И были сообщения с мест,
Что что-то было или есть.

Важней мелькали сообщенья,
Эпохи той, терзая ум,
Давно в тайге стих гул и шум,
Казалось всё пришло в забвенье,
Но много лет потом спустя,
В метеоритике грустя,
Какой-то секретарь учёный,
При Академии Наук,
В бумагах рылся, как паук,
Всосал в себя, то сообщенье,
Всю жизнь был этим увлечён,
С ним шло общественное мненье,
Хотя оно и не причём.

Он те места искуралесил,
На радиальный вывал в лесе
(Тайгу труднее рифмовать),
В итоге вышел с кем-то вместе,
И раз остался зимовать.

Он был покладистый мужчина,
Смеялся, коль была причина,
И воздавал не по чинам,
Чему бы следовать и нам.
Но если тень кого сомнений,
Была в разрез его всех мнений,
Он с тем надолго порывал,
И неприязни не скрывал.

Его прекрасно понимаю,
Не осуждаю, сам такой,
Своих симпатий не скрываю,
На чём стоишь, на том и стой.
С полемической заботой
Не сдвинешь с места ком земли,
В тайге не языком мели,
А коль уж вызвался работай.
(Ведь вся полемика, не дело
Не сдвинешь с ней и ком земли,
Посадишь лодку на мели,
Лишь разобьёшь всё то, что цело).

Копал он долго, всепогодно,
К воронке карстовой канал,
Вода сошла и вот финал,
В ней сохранился превосходно,
Обычной лиственницы пень,
И омрачил всю жизнь тот день
(И омрачил всем жизнь тот день).

Лишь он надежды, не теряя,
Из года в год искал болид,
Потом война и он погиб,
Но тайна в глубь земли, вмерзая
(Но тайна в глубь земли, врастая)
К себе по-прежнему манит.
Прошли года и по тропе,
К его Заимке налегке,
Теперь приходят для разминки,
Но, к сожалению, не те…

Я не чиню другим суда,
Пускай тропа ведёт не к цели,
Мы Кулика за то и ценим,
Что всё же тянутся туда,
Мне ставшей близкой Эвенкии,
(Что всё же тянутся сюда,
К совсем не близкой Эвенкии),
Пускай находятся такие,
Её не видящих красот, они не в счёт,
И их ничтожество в России.
(Ругает эти, кто края,
Но чтобы там не говоря,
Тех мест прекрасней нет в России).

Гипотезы ползут по свету,
Каких гипотез только нету,
У тех в тайге, кто не бывал,
А о тайге лишь распевал.
(У большинства, кто не был, там
По их разбросано трудам).
И в спорах всё не схлынуть жару,
Что быть всемирному пожару,
От антимнений в голосах.
Ведь всем известно мненье КМЕТа,
Что взорвалась в тайге комета,
А не корабль с планеты β («Бета»),
Там при посадке в небесах.

Покуда споры и сужденья
(Пока лишь споры и сужденья),
Предубежденья, убежденья,
И мыслей разных расхожденья,
И компромиссов полоса
(Мне компромисс не допускать…)
(В трудах научных мыслей зёрна,
Порою всходят очень вздорно),
Надежда вся на поиск вся.
(И оттого мне не зазорно,
Корабль космический искать).

19 июня 1982 года.

Дождь не перестаёт, моросит и моросит, да так, что тент палатки вымок дальше некуда. Вещи, развешенные для просушки на кустах, теперь уже можно выжимать. Возник соблазн «тронуться» дальше в путь, но понимаешь, что это приведёт к тому, что уже вымокнешь не только уже сам, но и намокнут все, ещё оставшиеся, сухими вещи. Готовлю скромный завтрак, – бульон и чай, – завтракаю и понимаю, что сегодня у меня опять будет день поэтического творчества:

7.

«Тайга»

Тайга молчит, пожарами палима,
Под визг пилы, удары топора,
Тайга ни с чем на свете не сравнима,
Вы если друг, – желает Вам добра, -
А, если враг? – в пропавших, ваше имя…

8.

«О друге»

Мы знали друг друга, порядочно лет,
И знали у нас разногласий, что нет
И как-то купили на Север билеты,
По речке таёжной поплыли мы вверх,
На вёслах и словно мой друг «озверел»,
Во всём обвинять меня стал, я заметил:

И словно впервые я вижу его,
Словно его подменили,
А я уж поделать не мог ничего.
На вёсла наматывал мили.

В упрёки его не хотелось вникать,
(Что лодку, мне было бы, лучше искать,
В деревне пожить не мешало б…),
И в сотни других его жалоб.

И только однажды ответил всерьёз,
И вынужден был улыбнуться, -
Что может быть хватит, уже, его «слёз», -
И может быть, стоит вернуться.

А надо бы, было, – потом я твердил,
Сквозь зубы себя проклиная,
И злоба моя закипала в груди,
Бессилье моё, понимая…

Вернулись, не помню, расстались мы как,
И долго потом не встречались,
А встретились, он говорит, – значит так,
Не плохо у нас получалось:

Не плохо б, с тобой нам, вновь в те же края,
Так в прошлом всё было отлично…
Но в прошлом, что было, не скрыть, знаю я,
Ответил, – плыть вместе, терять время зря…, -
Смолчал, – …с тем, чья жизнь, безразлична.

И наше знакомство «зачахло» потом,
Хотя для него и открыт был мой дом,
В других он «погряз» интересах,
Идти мной «не посланный лесом».

9.

«Дождь»

Разве мог я что-нибудь поделать,
Небо обложили облака,
Зарядил на целую неделю
Дождь и усмехается пока.

Мокрая палатка надоела,
Дробь дождя покоя не даёт,
Не смотря на это птицы пели,
И одна по-прежнему поёт.

Может быть от скуки, непогоды,
От любви, избытка может чувств,
И забыв, про все свои невзгоды,
Птицам, сам подсвистывать, учусь.

Словно нет дождя унылой дроби,
Словно солнце, озарило тент,
Много ль человеку надо, чтобы,
Счастья, вдруг почувствовать процент:

От унылых будничных занятий,
И обременительных забот,
Как тебя зовут, скажи приятель,
Певчий друг из северных широт?

Песня продолжается задорно,
И на сердце стало веселей,
И в палатке сделалось просторно,
И как будто чуточку теплей.

И ушли куда-то все печали,
Снова бьёт энергия ключом,
Если мрачный день, я так встречаю,
Будет остальное нипочём.

Но только смолкли птичьи голоса.
«Друг» загрустил, стал петь не громко,
Потом как будто канул в небесах,
Крича пронзительно и звонко.

Сразу у дождя пропала злоба,
Солнце озарило сверху тент
Много ль человеку надо, чтобы,
Счастья, вдруг почувствовать процент.

От унылых будничных занятий,
И обременительных забот,
Где теперь искать тебя, приятель,
Певчий друг из северных широт?

Дождь кончился около 14 часов. Показалось солнце. Быстро бегу к развешенным для просушки вещам, снимаю их, выжимаю и снова развешиваю для просушки. Стал готовить для загрузки вещами лодку, в которой после дождя, в каждой из её четырёх секций, набралось по несколько вёдер воды. Пока вычерпывал из лодки воду, палатка высохла, разбираю её и укладываю в рюкзак. Около 17 часов высохли развешенные на кустах вещи, которые распихиваю по рюкзакам. Произвожу загрузку лодки и 17 часов 30 минут, отплываю от Большого порога.

Река петляет, но завалов русла деревьями практически нет, но с полной скоростью плыть всё же не решаюсь. Ширина реки в редких местах 20 метров, а в основном 10-15 метров. Через два часа (около 19 часов 30 минут), подплыл к порогу (скорее всего к перекату) с островом. После него «пошёл» сплошной топляк, завалы и просто упавшие деревья, перегораживающие русло реки. Лодку приходиться больше волочить за собой, чем «идти» по реке под мотором. Несколько раз благополучно натыкался на затопленные препятствия, но в конце концов, всё же срезал на винте шпонку. Поэтому под мотором теперь плывёшь медленно, к тому же «пошли» сплошные повороты русла реки, и за каждым поворотом, просто не знаешь, что ещё можно ждать.

Появились первые приметы моего пребывания в этих местах в 1979 году. Обрубленная верхушка дерева и затёсы, где, недалёко от них, повстречался с медведями. И вот ещё одно примечательное место, которому в 1979 году я дал название «телевизор», потому что со стороны левого берега в прибрежной тайге словно вырезали сцену или экран, сквозь который открывалась перспектива уходящего далеко вдаль открытого, скорее всего, заболоченного пространства.

Подхожу к большому плёсу у места моей базы «Алтыб-1» (теперь «Алтыб-2») и вижу там на берегу дюралевую лодку, а прямо на месте моей базы, стоит ещё не совсем достроенное зимовьё. Пристаю к берегу и вижу, что мою базу разобрали, часть пошла на дрова, часть была разбросана вокруг и пошла на постройку зимовья.

От увиденного, неожиданного для себя зрелища, в моей душе возникли сразу два, несовместимых вместе чувства, – с одной стороны вроде бы меня обокрали до нитки, и в то же время, вроде бы сделали для меня подарок – новое зимовьё для моих ещё предстоящих экспедиций.

В зимовье под нарами нашёл свою лопату, а вот ножовку я в нём не нашёл, хотя на нарах лежала моя записка, с просьбой лопату и ножовку из сарая не уносить. Ну, что ж, не все понимают русский язык, и когда ты забываешь об этом, отсюда в жизни и все неприятности. Кроме моей записки на нарах лежали буханки хлеба, консервы, кружки и бывшие в употреблении пузырьки с «Детой» (средства от комаров).

11.

На берегу, рядом с плёсом, валялась, казалось, только что выброшенная требуха щук. Также в других, разных местах, рядом с плёсом валялись полубуханки хлеба и даже одна, не вскрытая, банка консервов. Казалось, что люди внезапно сорвались с насиженного ими места, чтобы убежать из него навсегда. Возможно, эту братию только сегодня вывезли на вертолёте, так завтра должны были проходить выборы в местные советы народных депутатов.

Хотя время около 12 часов ночи (около 24 часов) всё ещё достаточно светло. Разгружаю лодку. Рюкзаки отношу в зимовьё. В зимовье сдвигаю на нарах все продукты к стенке, отгораживаюсь от них доской, которая, среди других досок, валялась около зимовья и готовлю (стелю) себе постель.

В оконном проёме зимовья нет со стеклом рамы. Вместо неё была натянута полиэтиленовая плёнка, которая вся изодралась, поэтому закрываю оконный проём своей полиэтиленовой плёнкой. Дверь в зимовье (вернее дверной проём) был еще без двери, так дверь ещё не была установлена и даже не имела петель. Пришлось закрыть дверной проём своими марлевыми занавесками, чтобы в зимовьё не залетали комары, но в зимовье наверно была их таёжная штаб-квартира и это мне совсем не помогло.

Вскипятил в кипятильнике воду, заварил в нём чай, напился и лёг спать. Сначала мазался «Детой», потом накрылся от комаров марлей, но от комаров это всё равно плохо спасало. Поэтому в 3 часа утра уже встал, приготовил завтрак – куриный суп, рисовую кашу с мясной заправкой и чай. Потом вышел из зимовья и пошёл изучать окрестности, при этом спугнул с дерева глухаря.

20 июня 1982 года.

День, как я уже отметил в дневнике, начался с изучения окрестностей рядом с моей уже не существующей базой «Алтыб-1(теперь-2)». Прошёл немного вверх по течению реки Алтыб. Примерно в том же месте, где я уже был в 1979 году, на реке оставался завал. Не хочу зарекаться, как уже было однажды, без учёта погоды, но завтра хотелось бы поплыть дальше. Раз нет больше здесь моей базы (и на её месте теперь уже заканчивают строить зимовьё), то теперь моей главной целью остаётся Правый Алтыб и создание рядом со слиянием его с Левым Алтыбом теперь новой базы, в более укромном месте, чтобы больше не повторился «прецедент», связанный с её последующим сносом.

Немного расстраивало только то, что небо начало постепенно заволакиваться тучами и быстро посерело, потом потемнело, слегка начало моросить, но дождь всё-таки идти передумал. Сквозь тучи «проклюнулось» солнце, правда ненадолго, так что с погодой на завтра полная неопределённость.

Нажарил почти полное плоское маленькое ведро омлетов (из комплекта плоских туристических вёдер, одно в другом, на 10 и 5 литров). На ужин (вечером) решил приготовить ещё кашу. Откровенно говоря, трудовой подъём, на который я рассчитывал, для завершения строительства своего сарая (перевалочной базы «Алтыб-1») на плёсе, очень быстро улетучился, а строительство новой базы, которое не входило в мои планы на этот год, тем более, особого энтузиазма, не вызывало.

Из марли пришлось сшить мини полог, который закрывал только лицо и часть груди, но под ним спать тоже было неудобно, так что вторая ночёвка в зимовье, оказалась тоже не лучше первой.

21 июня 1982 года.

Встал в 7 часов. Кашу вечером не варил. На завтрак съел вчерашний суп (остатки) и напился чая с омлетами. Погода вроде бы не вызывает опасений, поэтому в 9 часов уже собрался в путь и в 9 часов 30 минут поплыл дальше.

Завалов на реке было немного, причём в основном они были легкопроходимыми, а дальше по руслу реки, вообще, пошли длинные и чистые плёсы, как со спокойным, так и с быстрым течением на протяжении 1 часа 30 минут, где хотя я и пробовал плыть под мотором на максимальной скорости. но всё-таки плыл достаточно быстро.

Мне уже стало казаться, что где-то в 13 часов, буду на месте слияния Правого и Левого Алтыбов, но вскоре пошли такие завалы, что плыть под мотором приходилось 50-100 метров, а затем «протискиваться» через перекрывавшие русло реки деревья. Через одно из таких деревьев (ни над ним, ни под ним), гружёную лодку мне всё-таки протащить не удалось, и лодку пришлось разгружать.

Прошёл приток с правого берега, который сначала принял за Правый Алтыб, но река далее почти не изменила своего характера и радость оказалась преждевременной. Вскоре частота завалов на реке и топляка в реке увеличилось и даже стала, явно и значительно, возрастать. Часто приходилось рубить стволы деревьев со стороны какого-нибудь берега и там же «проводить», вдоль него, лодку. В шестом часу (после 17 часов) подплыл к порогу и «проволок» лодку со стороны левого берега. А через какое-то непродолжительное время я «подошёл» к другому порогу, на котором перепад уровней воды на расстоянии 10-15 метров, был не менее 1,5 метра.

Со стороны правого берега было протока немного уже моей лодки, но я всё равно решил «протискивать» лодку по ней и для этого произвёл полную разгрузку лодки. Рюкзаки, канистры, мотор и бак от мотора перенёс за порог на 50 метров, вероятно по звериной тропе, которую пришлось использовать, как дорогу. При переноске лодочного мотора на плече, споткнулся об корневище, но падая, я всё-таки задержал его на весу и, хотя при этом моё плечо получило сильный удар от мотора весом 26 кг, испытывая боль, с удивлением отметил, что непонятно откуда, в таких случаях, у меня силы берутся.

Проводке («протискиванию») лодки через порог сильно мешали поваленные и наклонённые в сторону реки деревья и кустарники, поэтому «протащил» её не только по протоке, но и частично по правому берегу. В одном месте, между двумя такими деревьями, было повалено, вроде мостка, третье дерево. Я и пошёл по этому «мостику», но он оказался настолько ненадёжным, что я вместе с ним рухнул в реку. Быстро вылез на берег и не обращая внимания на воду в сапогах, продолжил волочь за собой лодку, к месту, где лежали мои вещи вместе с лодочным мотором. Когда, наконец, в седьмом часу (после 18 часов) лодка оказалась за порогом, я там же решил и «перекусить» омлетами, запивая их заваренным в кипятильнике чаем.

После установки на лодке мотора и её загрузки, поплыл дальше, вернее стал «продираться» через многочисленные завалы вверх по руслу реки. В 22 часа реку перегородила, видимо, недавно упавшая, «живая» лиственница. Нужно было не только перерубить её ствол диаметром 15-20 см, но и отвести её отрубленную верхушку в сторону. После того как «дорога» вперёд была прорублена, и лодка по ней проведена подальше от этого дерева, я понял, что пора готовиться к ночёвке. К тому из веток обрубленной лиственницы, должна была получиться неплохая подстилка для палатки. И действительно настил под палатку, из веток лиственницы, удался на славу, но только я начал ставить на нём палатку, как заморосил дождь, поэтому с установкой палатки пришлось теперь поторопиться.

Ну, вот палатка поставлена. Снимаю мокрую одежду за палаткой, засовываю её под палаточный тент, сапоги, подошвами мысами вверх «надеваю» на два, вбитые мной рядом с палаткой, кола. Влезаю в палатку и в ней надеваю сухую одежду и сразу же отгоняю «Детой» (аэрозолем), насевших на меня комаров.

Готовлю ужин. Вместо чая «завариваю» в кипятильнике какао со сгущённым молоком и пью его с омлетами, которые уже надоели до тошноты и которых ещё осталось половина пятилитрового туристического ведра.

Спать ложусь в 1 час ночи. Моросит дождь, ноет спина, но сон так быстро начинает обволакивать всё тело, что нет даже сил накрыться спальным мешком-одеялом. Сегодня, как никогда выдался трудный день, более чем 12-часовая «езда» на лодке с барьерами завалов с её перетаскиванием, через полузатопленные деревья в реке, не говоря уже о рубке стволов и веток, перегораживающих русло реки деревьев.

22 июня 1982 года.

С утра слегка моросящий дождь и сильный ветер. Палатка, если её сдует ветер в реку, как парусный корабль, готова отправиться в кругосветное плавание. Хорошо ещё вчера вечером не поленился обложить тент вокруг палатки, ветками лиственницы, а то сейчас бы было совсем не юмора. Но во всяком случае, первый раз за несколько дней хорошо выспался. Было тепло и мягко и самое главное не надоедали комары.

Сегодня делаю день отдыха, а завтра, в зависимости от погоды, продолжу «поход» дальше по Алтыбу, пока ещё есть на это время и главное, пока есть ещё, для этого, силы.

Позавтракал: съел банку мясного завтрака, потом пил какао с омлетом на хлебе. После завтрака сделал записи в дневнике о своих приключениях, а потом в конце, растянувшейся на несколько часов, «творческой паузы», перенёс в дневник свои стихотворные лирические впечатления и фантазии:

10.

«Опять о дожде»

Тайга по себе деловита,
Любая в ней непогодь,
Она и добра и сердита,
Скупа и щедра, и открыта,
Такою уж создал Господь.

Она и протянет руку,
Она и навеет страх
(Она и вгоняет в дрожь),
Вздрогнешь по первому стуку,
(По крыше первому стуку),
Обнимешь последнюю суку,
(Протянешь к оружию руку),
В лохмотьях уйдёшь и в мехах.
(Хотя это просто дождь).

Вернешься к ней неизбежно,
И пусть твой выходит срок,
Лишь ты не теряй надежды,
Взведя у виска курок.

Без паники, как, было прежде,
Реши нерешённый вопрос,
На ангелов в белой одежде,
В Аду лишь повышенный спрос.

Тайгу не так просто бросить,
Ни с чем возвратишься, что ж,
Ведь не осудит, не спросит,
Чёрт, где тебя, ещё носит,
И лишь не прощает ложь.

Всё же какая бы участь,
Не предрекалась судьбой,
Но верит в свою везучесть,
Верит, что выручит случай,
Верит, конечно, любой.

В тайге, какая бы участь,
Не предрекалась судьбой,
Верят в свою лишь везучесть,
Верят, что выручит случай,
Верят, в напасти, любой.

Тайга по себе деловита,
Любая в ней непогодь,
Она и добра и сердита,
Скупа и щедра, и открыта,
Такою уж создал Господь.

11.

Алтыб

Река ревёт в порогах,
Рвёт камни сгоряча,
То гладкою дорогой,
Тих вид и величав.

А то пойдёт закружит,
Откуда только прыть,
Чем дальше вверх, тем уже,
Но всё же нужно плыть.

Завалы и обвалы,
Преграды на пути,
Как будто самосплавом,
Тайга спешит уйти.

Нанизаны на русло,
Круглы и глубоки,
Плёсы словно бусы,
Меняя вид реки.

И кажется унялась,
И улеглась вся спесь,
Но это всё казалось,
Осталось всё, как есть.

Пороги перекаты,
Завалы всех мастей,
Была река, мечтой ты,
В судьбе теперь моей.

12.

Как не начато умело,
Ни одно большое дело,
Не начнётся ведь с удачи, и к чему,
Вдруг «научно» всем судачить,
И общественность дурачить,
Неудачи раздувать величину.

Поступает трус иначе,
По мелочам его отдачи,
Много шума, а по сути ничего,
Деньги есть, на что не нужно,
Не результат важней, а дружба,
И в стране одна надежда на Него.

Проще что-то перестроить,
Что как будто это стоит:
Где пошире, что-то поужать,
Где пристроечку приладить,
Разгребать придётся «дяде»,
Трус повыситься успеет, чтоб сбежать.

И вот это, те людишки,
Жизнь тасуют, как картишки,
И мешают нам, похуже, чем враги,
Всюду руку тянут, – ишь ты,
Всё бы вам по заграничьи,
И в партийной беспринципности строги.

А, если нечем отчитаться,
Есть к кому им «постучаться»,
Из кармана вынуть валидол:
«Довели вот до инфаркта…»,
Доживут до ста с ним как-то,
Понимая так «партийный долг».

13.

Входят в образ, сидя на диване,
Попивая «кофе и компот»,
Чтобы на экране перед Вами,
Вышел Дон Жуан и Дон Кихот.

Понимаю трудности артиста,
Не до моих ему сейчас острот,
(От моих, особенно, острот,)
Проще с тем, кто жил назад лет триста,
С тем труднее, кто сейчас живёт,
(С тем трудней, кто рядом с ним живёт,)

С нашим современником безвестным,
Кто кирпичи истории кладёт,
(Кто «кирпич» в историю кладёт,)
Проще спеть, какую-нибудь песню,
Та, быть может, в душу западёт.
(Проще спеть, пустую в смысле, песню,
Смысла нет, а зал весь, подпоёт.)

Наш современник сглажен и прилизан,
В песнях, и в рассказах, и в кино,
А театр, что Станиславским призван,
Ставить жизнь, ему то не дано.
(Современник сглажен и прилизан,
В песнях, и в рассказах, и в кино,
Даже Станиславский «переиздан»,
Но, «как в жизни», только лишь говно.)

Все эти условности и склоки,
Что страшнее всяческих цензур:
(Лишь одни условности и склоки,
Что страшнее сталинских цензур
Обличают разные пороки,
Только не морали нашей дурь:

«Этого» не троньте, в «Это» – верьте,
В этом нет типичности следа,
(В дрязгах нет «застойного» следа
Наш современник возродится после смерти.
А сейчас с искусством не в ладах.
(«Современник» нужен после смерти,
Он всегда с искусством не в ладах.

Он не героическая личность,
Он всегда, не в тот, садится ряд,
Может выражаться неприлично,
И о «Тех», о ком, все «говорят».)

Понимаю трудности артиста,
Входит в образ, как в какой-то бред:
(Входит в образ, и на сцене бред)
В белом представляя трубочиста,
Ну, а в чёрном, целый белый свет

23 июня 1982 года.

Встал в 7 часов. Выпил какао с омлетами и в 9 часов продолжил путь. В этот день я установил своеобразный рекорд – за 2 часа не проплыл и 100 метров. Всю «дорогу» по реке практически приходится прорубать, чтобы сделать себе проход среди завалов. От этого «берёт» уныние. В бессильной злобе пру напролом, но здесь этот метод неприемлем – «стихия» сильней.

Где-то около часа дня (13 часов) «пошли» небольшие, затем подлиннее открытые места и я поплыл под мотором. До этого от завала к завалу плыл на вёслах. Около одного завала увидел разбитый плот, часть брёвен была сбита берёзовыми стволами. Попалась также на глаза бутылка, закрытая пробкой, с какой-то маслянистой жидкостью. Потом, за одним из поворотов реки увидел шест с белым флажком и затем вертолётную площадку. Сделал остановку, чтобы посмотреть, что здесь могло быть. Оказывается, здесь основательно поработали какие-то люди, но явно не геологи: кругом валяются стеклянные банки, рваные сапоги, кружки, снятая с деревьев кора, вырыты ямы и к одному из деревьев прибиты лосиные рога, на другом висят верши и рядом валяется пришедший в негодность топор.

Оказывается, со стороны левого берега, находится большое озеро, отделённое от русла реки, узкой полоской березняка. Теперь часть березняка была вырублена для вертолётной площадки и больше ничего интересного там не было, и я поплыл дальше. Снова «пошли» завалы, но всё реже и реже, и, наконец, как награда, показалась чистая гладь огромного озера. Озеро кажется круглым. Вокруг него вдали, как ожерелье на шее, невысокие горы. Берега чистые. В поперечнике озеро, мне кажется приблизительно 600-700 метров – обхожу его вокруг под мотором. Снова «вхожу» в Алтыб, хотя есть красивые место на одном из мысов озера, но строить на нём свою «перевалочную базу» не решаюсь, понимая, что её будет ждать та же участь, как и моего «сарая на плёсе».

Опять пошли завалы, но теперь всё чаще и чаще, и поэтому плыву практически только на вёслах. Рублю стволы деревьев, иногда подкапываю берег реки, чтобы проталкивать лодку под каким-нибудь упавшим в реку «деревом-исполином», которое пришлось бы долго рубить или перерубать, а то, балансируя посередине реки, на полузатопленном стволе дерева, приходится «переваливать» через него лодку, с поднятым вверх лодочным мотором. При этом лодка крутится волчком, оттого, что толкаешь её то с одной, то с другой стороны, пока она, словно нехотя, начнёт поддаваться.
В 18 часов решил прекратить бессмысленную борьбу, так как встретился завал, причём довольно свежий из трёх «живых» лиственниц, рубить которые мне пришлось бы несколько часов. Поэтому решил остановиться на ночлег здесь, а потом, когда искал на берегу место для палатки, то подумал, что оно вполне подходит для моей «промежуточной базы». Но, когда подходящее место для палатки было найдено, и я стал разгружать лодку, то обнаружил, что во время его поисков, где-то забыл лопату. Стал вспоминать, где я ходил с лопатой и отправился её искать. Во время поисков лопаты, решил перейти реку по перекрывшему руслу полузатопленному стволу большого дерева, без коры, но частично, ближе к середине, покрытого мхом, на котором я поскользнулся и свалился в реку.

Погрузившись в воду почти по плечи, я почувствовал, как ноги в болотных сапогах, в глубине реки, понесло её течением и стало заносить под ствол другого дерева, затопленного глубже, а это могло закончиться для меня совсем плохо, поэтому я быстро подтягиваюсь на руках на ствол дерева, с которого упал в вводу, вылезаю из воды на него, и буквальна выползаю по нему на берег. Оказавшись на берегу, вылил из болотных сапог воду, снова пошёл искать лопату, хотя мой брезентовый костюм, после пребывания в воде, задубел на мне уже, как скафандр.

Когда нашёл лопату, переходил обратно реку уже по-другому, поваленному через неё, дереву и возвратился к месту стоянки лодки. Переоделся. Мокрую одежду повесил сушиться на верёвках, натянутых мной между деревьями. Поставил палатку, затем приготовил обед: рисовую кашу с мясной начинкой и куриный суп. В двух кипятильниках вскипятил воду и в них заварил чай. Поужинал и забрался в палатку.

Не успел в ней удобно устроиться, как послушался многоголосый волчий вой. Положил с двух сторон от себя два, утяжелённых и похожих на туристические, охотничьих топора, включил радиоприёмник, но волчий, вблизи большого озера, «церковный хор», всё равно не давал мне покоя. Поэтому, я высунулся из палатки, и сильно ударил двумя топорами друг по другу и, видимо только это, заставило волков, на всякий случай, перестать выть. А я уже впадая в дремоту, подумал, – только этих соседей мне здесь не хватало.

За всеми моими хлопотами, незаметно наступил 1 час ночи. Заполняю впечатлениями дневник, но букв не вижу, а только оставляемую ручкой строку. Хочется спать. Всё-таки всё складывается пока не так уж и плохо. Успокаивает только то, что всегда, где-нибудь, кому-то приходиться хуже, чем тебе сейчас, и ты даже можешь им посочувствовать.

24 июня 1982 года.

Проснулся. Посмотрел на часы 5 часов 45 минут московского времени, и подумал, значит тут без чего 11 часов, и только тогда обратил внимание, что часы стоят. Включил радиоприёмник. По «Маяку» прослушал часть какой-то передачи и узнал, что сейчас в Москве 2 часа ночи, и только 7 часов здесь, снова закрыл глаза и подремал ещё около двух часов.

Вещи за ночь не высохли. Позавтракал вчерашней рисовой кашей и почти сразу начал накрапывать дождь. Вещи пришлось прятать в палатку, но дождь так и не начался. Решил разметить площадку под «избушку». Решил ограничиться размерами 2х2х2 метра и строить избушку в виде кубика, прекрасно понимая, что с большими габаритами, мне, своей новой «промежуточной базы», не осилить.

Учитывая, что 4 столба для избушки будут диаметром приблизительно 25 см и длиной по 2,4 метра, потому что их придётся закапывать в землю, даже при габаритах моей базы 2х2х2 метра, то моей силёнки также может не хватить, чтобы нарубить такие брёвна, таскать, а потом ещё устанавливать их по углам, закапывая, приблизительно на 0,5 метра, в землю.

Когда разметил под избушку площадку, сначала вытащил из палатки для просушки вещи и только потом пошёл искать соответствующие назначению (под столбы), сухие деревья. Когда с одного такого срубленного дерева сдирал кору, обнаружил под ней короедов, которых набрал около десятка и положил в банку для предстоящей рыбалки. Потом целый день рубил, долбил и ставил два столба…

Следует заметить, что когда кто-то говорит, что «срубил» дом, то всегда явно кривит душой, не упоминая пилу, а так как мою пилу в тайге украли, я рубил избушку, в прямом смысле этого слова.
У меня было два остро наточенных в Ерёме охотничьих топора и топор-тесло с полукруглым лезвием для рубки пазов, который мне дал там во временное пользование Саша Каменный.

На срубленных столбах длиной 2,4 метра, я выдолбил теслом по два перпендикулярно друг другу два паза длиной по 2 метра, потом закопал их в землю, с двух сторон, от намеченной мной стены, после чего срубил ещё два бревна длиной по два метра, обрубил их концы с двух сторон на глубину прорубленных в столбах пазов и вставил их в них, прижав одно бревно к другому, положив этим начало возведения одной из стен моей избушки.

…Правда получилось не совсем то, что мне хотелось бы сделать, но убедился, что брёвна в будущей стене, вроде бы, хорошо держатся. Для обработки концов брёвен для стен, хорошо помогла бы ножовка или пила, но её украли, и поэтому в следующей своей экспедиции, я понял, что обязательно нужно дублировать, нужный для строительства, инструмент.

И тут ещё, совсем некстати, появилась мошка, набросилась на меня тучей, и стала с остервенением грызть. Она пролезало всюду, в рукава одежды, за воротник, грызла руки и шею, мало обращая внимания на применяемое мной средство от комаров.

На обед доедал куриный суп, ужинал, доедая омлеты. Поэтому после ужина пошёл на рыбалку. Сделал удочку, правда неудачную из ствола тонкой ели. Получилась не удилище, а по весу, как будто водопроводная труба соответствующей длины. На короедов поймал четыре рыбки, потом поклёвки прекратились и рыбалку пришлось прекратить. Рыбу поджарил на сковородке туристической печки и съел – разумеется рыбы было, съел бы значительно больше.

В 23 часа местного времени забрался в палатку. Первый трудовой день закончился, а ещё почти ничего не сделано.

25 мая 1982 года.

Проснулся в 7 часов. Послушал, как там дела в космосе. Потом обратил внимание на то, что правую кисть руки не могу сжать в кулак. Смог её сжать только помогая кистью левой руки. Делаю пальцами правой руки гимнастику, но это совсем не помогает. Спина тоже болит, видимо вчера всё-таки сильно перетрудился. В таком «помятом» состоянии провалялся в палатке до 11 часов, затем провёл ревизию запасов съестного, оказалось, что не густо, но на 10 дней хватит. Правда последние пять дней явно уже будут диетическими днями.

Правда за устьем Алтыба, в зимовье на Большой Ерёме, оставлены продукты на обратный путь и это немного успокаивает. Там кроме всего прочего 1 банка тушёнки, 1 банка мясного завтрака и 2 банки какао со сгущённым молоком.

Приготовил завтрак и обед. На завтрак – каша рисовая, с добавленной в неё половиной банки тушёнки, на обед – суп «Русский», он же и на ужин. Перед завтраком съел кружку изюма, ошпаренного кипятком и это немного взбодрило. В 12 часов приступил к работе, связанной с постройкой моей «перевалочной базы».

Первым делом повалил стоящее рядом с ней дерево высотой 15-17 метров и т с диаметром у основания приблизительно 30 см. Рубил дерево не у его основания, а выше его на 60 см. Рубил долго, хотя думал, что если его только подрубить с одной стороны, оно само упадёт, но не тут, то было, практически, пришлось подрубать ствол дерева со всех сторон, почти до самого центра. Только после этого, когда я это дерево покачал из стороны в сторону, оно, наконец, рухнуло.

Из этого дерева получилось два хороших столба длиной 2,4 метра, для углов моей избушки и два столба по 1,8 метра, на её дверной проём. В столбах для углов избушки выдолби пазы, такие же, как на двух уже установленных и затем их закопал, правда не совсем там, где отметил для них места, так как копать, именно там, мне помешали корни деревьев. Затем (после ужина), я притащил к месту своей стройки, ещё два бревна, длиной по 2 метра, и обрубив их концы на глубину пазов в установленных столбах, приступил к возведению второй стены.

День сегодня оказался на редкость солнечным и жарким. Температура воздуха в палатке в 21 час была +24°C. Сегодня даже догадался просушить на солнце и два своих спальных мешка-одеяла, куртку и окончательно все свои вещи.

Производительность труда сегодня, по сравнению со вчерашним днём, заметно выросла, но дел, связанных с постройкой избушки, всё равно ещё остаётся очень много. Сегодня на помощь комарам и мошке́, прилетели ещё оводы. Одного поймал, насадил на крючок удочки, закинул его в реку и поймал рыбу. Рыбу пришлось отпустить, потому что оводов и короедов больше не было, а рыба была не такой большой, чтобы ей наестся.

После того как впечатления от пройденного дня, я занёс в дневник, у меня даже нашлось время для поэтического творчества:

14.

Снова о дожде (уже пережитом)

То дождь шумит в реки извивах,
За ветром шастая в тайге,
То солнце выглянет игриво,
И берег высохнет кой-где.

То всё затихнет, затаится,
Не слышно даже комара,
А это дождь идёт резвиться.
И вот мне прятаться пора.

Итак, уж влажная палатка,
А дождь опять, как будто стих,
Но вещи все собрав в охапку,
Бегу в палатку прятать их.

Пока без воя ветер дует,
Обдал в палатке холодком,
Сломал сосну, затем другую,
Забросил в реку целиком.

Стихия видно перебрала,
Настоя мёда диких пчёл,
И всё в тайге затрепетало,
От грома с молнией ещё.

26 июня 1982 года.

Весь день собиралась гроза, гремел гром, начинал накрапывать и сразу переставал дождь, но, в общем, было солнечно и жарко. Появилась ещё одна нечисть – слепни. Мошка летает тучей, сама в отдельности крохотная, а грызёт, как бешеная собака.
Сегодня срубил два средней «упитанности» сухих дерева. Установил столбы для дверного проёма и начал с его стороны возводить стену. В 9 часов всё-таки пошёл дождь, сначала очень бурно, но вскоре заморосил, периодически прерываясь на короткий «отдых», но многообещающе гремел гром. Поэтому и работа всё-таки идёт медленно.

1 июля 1982 года собираюсь, как и планировал отправиться в обратный путь, хотя дел, на оставшиеся четыре дня, ещё невпроворот. Температура в палатке в 21 час местного времени +24°C. Ночью снова пошёл дождь и казалось, что ему не будет конца.

27 июня 1982 года.

Утро, всё-таки, как не странно, было солнечным и даже облака на небе, не вызывали особых опасений. В этот день хотел закончить стену с дверным проёмом и поэтому быстро съел приготовленный завтрак и пошёл «валить» сухие деревья. «Свалил три дерева. Из самого большого дерева вышло для стен три бревна, которые потом пришлось ошкуривать (сдирать с них кору). Кора плохо поддавалась и сдирая её, не раз про себя подумал, что наверно зря «связался» с этим деревом.

Где-то в 15 часов 30 минут кратковременный дождь всё-таки загнал в палатку. Когда дождь закончился, приготовил ужин и, заодно, обед на завтра. Впервые сварил перловую кашу с мясной начинкой. Оказывается, если запивать перловую кашу чаем, то есть её действительно можно, хотя без аппетита и только при отсутствии других продуктов. Честно говоря, в сущности, в походных условиях, эта перловая каша, просто дрянь.

В восьмом часу вечера (после 19 часов) дождь опять загнал меня в палатку. Во время его небольшого затишья подогрел в кипятильнике чай, но пил его уже в палатке. А стену я так сегодня и не закончил делать, и это меня больше всего расстроило. Правда у меня есть ещё 5 брёвен для самой длинной стены по 2,15 метра. Кстати, изба получается у меня не квадратной, как я задумал, а в виде четырёхугольника, со сторонами 1,85х1,95х2,00х2,15 метра, так как закопать четыре столба по углам избу, где я предполагал не удалось – мешали корни деревьев.

Температура воздуха в палатке (во время дождя) в 21 час +18°C. Перед сном всё же нашлось время и для поэтического творчества:

15.

«О гнусе».

Читаешь романы и смотришь кино,
Часто Сибирь место действия,
Природа показана, снята, лишь, но,
Где оно главное бедствие?

Драма, комедия и детектив.
Чувства, трюки, погони,
Но только наводится объектив,
На лица людей в павильоне.

При съёмке в тайге, разве сядет на стул,
Игрой режиссёр вдохновиться,
А если бы сел, то на нём не уснул.
И стал оператор бы злиться.

Как там актёрам сыграть, свою роль,
Не отбиваясь от гнуса,
Только б давили на лбах комаров,
И материли искусство…

И вот на экране таёжный вид,
И только за кадром дискуссия,
На тему природы или любви,
И гнуса не видно присутствия.

Так почему же, тот край не расцвёл,
Воспетый поэтом без грусти,
Просто людей гнус в тайге всех извёл,
И в ней целоваться не пустит.

28 июня 1982 года

День пасмурный, мошка пропала, но всё на грани дождя, который мне на радость всё-таки сегодня не торопится. Вчерашний дождь шёл практически всю ночь. Вода в реке поднялась больше чем на 0,5 метра и даже полностью затопила то дерево, с которого я свалился в воду. Хорошо было бы, если вода в реке и дальше продолжала подниматься, тогда было бы можно уже спокойно достраивать свою избу.

Стена с дверным проёмом оказалась «крепким орешком», всё время приходилось смотреть в оба, чтобы она не рассыпалась, и в итоге два столба, служащие её каркасом пришлось поверху скреплять жердью из ствола небольшой лиственницы. В результате провозился со стеной с дверным проёмом, практически 6 часов и только затем приступил к «возведению» самоё длинной стены своей «промежуточной базы».

В моём распоряжение было 5 брёвен, три по 2,15 метра и два по 2,4 метра. Два бревна по 2,4 метра пришлось укорачивать до 2,17 метра, так как два столба, служившие её каркасом имели по всей длине, между собой разные расстояния и «гуляли» где-то, относительно друг друга, плюс-минус 3 см. Потом опять пришлось «валить» деревья. Одно сухое дерево стаяло от стен избы почти рядом, а два других на расстоянии, приблизительно, 25 метров.

Я обратил внимание, что, как и вчера, два дерева упали так, что пришлось придумывать систему рычагов, чтобы их сдёрнуть с ветвей других деревьев, на которых они повисли. В десять часов вечера (в 22 часа) работу прекратил, когда для завершения стены осталось уложить в пазы столбов, ещё два бревна.

Сварил суп, для завтрашнего завтрака и вскипятил в кипятильнике воду для чая. Температура воздуха в палатке в 22 часа была +15°C. В 22 часа 30 минут заморосил дождь, который периодически прерывался, но не собирался переставать.

Сегодня опять остановились часы, потому что всё время забываю их заводить. Оказывается, часы стояли всего 20 минут, но зато, когда включил радиоприёмник, чтобы узнать точное московское время, узнал последние новости и у нас в стране, и за рубежом, и в космосе, и какая в Москве погода.

Узнал даже то, что Тихонов, Броневой и Табаков награждены (орденами) пропорционально «заслугам» в деле именуемом «Семнадцать мгновений весны». Фильм, конечно большое дело, особенно многосерийный и про войну – тут можно раздать и боевые награды, чтобы полностью сравнять воевавших с прихлебателями от войны.

29 июня 1982 года.

Весь день собирался дождь, где-то глухо гремел гром, то и дело надвигались чёрно-синие облака и слегка моросило, но дальше, до ливня, так и не дошло. К тому же солнце за тучами пряталось самое непродолжительное время и поэтому работать приходилось на жаре. Опять появилась мошка́, вились тучей комары и как только «Дета» улетучивалась с открытых частей тела, они принимались, в прямо смысле слова, меня жрать. Поэтому работа, к своему завершению в этот день, продвигалась очень медленно и мне пришлось, ещё не кончив постройку третьей стены, переходить к работам на четвертой стене. Когда начал возводить четвёртую стену из тонких брёвен, в пазы столбов третьей стены, оставалось ещё вложить 2-3 бревна, но и четвертую стену я смог «осилить» только на треть, от её полной высоты.

А тут ещё в реке, уровень воды продолжал падать так, что из воды вновь показался ствол того самого злополучного дерева, с которого я свалился в воду. На кустах красной смородины уже появились зелёные ягоды, но шиповник продолжал ещё цвести, и цветёт ещё также брусника.

Температура воздуха в палатке в 22 часа +18°C. Кончилась тушёнка, сушки и изюм. Осталось на 3-4 заварки чая. Зато ещё сахара 1,5 кг и 1 кг яичного порошка.

30 июня 1982 года.

Жаркий солнечный день. Температура воздуха в палатке в 20 часов +24°C. До середины дня было безоблачно, после появились тучи и где-то стороной прошла гроза. Белка, живущая где-то рядом, совсем перестала меня бояться и занимается своими делами, не обращая на меня никакого внимания.

Вода в реке по-прежнему падает, но сегодня я, наконец-то, закончил строить избу. Из последних сил крышу из вплотную подогнанных к друг другу стволов тонких деревьев, полиэтиленовой плёнкой снизу и сверху прорезиненной тканью (серебрянкой) и алюминиевой фольгой, вбивая сверху в покрытие крыши последние гвозди. Завтра закрою дверной проём прорезиненной тканью (серебрянкой), закрепив её полотно в верхней части дверного проёма, внутри избы, и тогда можно будет сказать, что «промежуточная база» метеоритной экспедиции Константина Коханова будет закончена и останется только её укомплектовать тем, что я решу оставить в ней до 1984 года.

Но уже сейчас можно сделать предварительные выводы о постройках моих «промежуточных баз» в районах возможного падения Тунгусского метеорита:

1. Судя из оконченного сегодня мной эксперимента, с постройкой первой, по сути, уже законченной «промежуточной базы» – это глупость. Даже работая втроём, в течении недели (по 6-7 часов, а я работал практически по 12 часов) её всё равно не построишь. Я имею ввиду такую избу, которую сразу же, можно было приспособить для жилья;

2. Даже здесь, в Иркутской области, редко кто сам из охотников «ставит» зимовья. Потому что сначала заготавливают брёвна, ошкуривают их и дают им просохнуть в течение года, а потом уже приступают к изготовлению сруба с полным комплектом инструментов и необходимых материалов: железа или рубероида для кровли, готовых остеклённых рам, заводских печей или изготовленных их 200-х литровок бочек от бензина, трубы для печки, и даже досок для потолков, полов, нар, столов и полок, чтобы не изготавливать их на месте, распуская на них бензопилой часть заготовленных брёвен. Зачастую этим занимаются специальные бригады.

А как всё было у меня, я достаточно подробно описал в дневнике, лишь не сказал, что при строительстве избы у меня даже сны имели специфических характер и примерно одного и того же сюжета, как будто я перекладываю брёвна с одной руки на другую, по несколько раз в течении всего сна или ночи.

Поэтому, если создание промежуточных баз, максимально приближенных к вероятным районам падения Тунгусского метеорита не реально, то для создания более комфортных условий для проживания на маршрутах новых экспедиций, необходимо:

1. Иметь две палатки, – одну большую, герметичную от проникновения насекомых, в которой можно было бы вставать в полный рост и вторую из водонепроницаемого и негорючего материала, приспособленную в качестве бани;

2. Средство передвижения на ближайшие несколько лет, – лодка «Романтика-2» и подвесной мотор «Ветерок-12»;

3. В деревне Ерёма, купить или построить небольшой домик (балок), с общей площадью 12-16 м2 для хранения снаряжения экспедиции и отдыха. Желательно, чтобы рядом с домом была баня, хотя бы у соседей, которые могли бы дать ей несколько раз воспользоваться (расходы ~ 500 рублей);

4. Состав экспедиции 2-3 человека;

5. Маршруты следования до деревни Ерёма:

а) Москва (самолёт, поезд) – Усть-Кут (самолёт, теплоход «Заря») – Киренск (самолёт) – Преображенка (самолёт, моторная лодка) – деревня Ерёма;

б) Если осуществляется перегон лодки с подвесным мотором: Москва (поезд) – Усть-Кут («Романтика-2», «Ветерок-12») – Чечуйск (грузовой автомобиль) – Подволошино («Романтика-2» с «Ветерком-12») – Ерёма.

6. Продолжительность экспедиции 40-45 дней.

Экспедиция хотя и не вышла в место слияния Правого и Левого Алтыбов (сплошные завалы из деревьев в русле реки и низкий уровень воды) достигла «Большого Алтыбского озера», создала «промежуточную базу (как и намечалось), оборудовала её оставив на ней до 1984 года следующее снаряжение:

1.Туристическая печка;
2.Туристический кипятильник;
3.Плоские туристические алюминиевые вёдра – 2 шт.;
4.Палатку с комплектом для установки («Малютку»);
5.Охотничий топор;
6.Лопату;
7.Кружки – 2 шт.;
8.Миска, сковородка, кастрюля, в комплекте с туристической печкой;
9.Ложка, вилка;
10.Марлевый полог;
11.Нитки, иголки;
12.Соль спички;
13.Сухое горючее – 500 грамм;
14.Пачка югославского куриного бульона на 20 тарелок;
15.Рыболовные принадлежности – комплект.

Таким образом экспедиция Константина Коханова почти все поставленные перед собой задачи на 1982 год выполнена.

Попутно произведено испытание «Романтики-2» с подвесным мотором «Ветерок-8» с модернизацией крепления транца лодки, за счёт установки дополнительного кронштейна, реках:

1.Лена;
2.Нижняя Тунгуска;
3.Большая Ерёма;
4.Малая Ерёма;
5.Алтыб.

Полностью пройденное по рекам расстояние, более точно, придётся посчитать, когда приплыву в деревню Ерёма.

Завтра в обратный путь. Интересно сколько ещё придётся пройти на вёслах на реке завалов и сколько придётся сквозь них пробивать себе путь? Но сегодня я окончательно выжат – ощущение «побитости» и полная вялость. Вот и конец стресса, хотя впереди предстоят ещё трудные дни, и начало завтрашнего обратного пути будет не из лёгких, но всё же они будут не страшнее последних, уже прошедших, нескольких дней.

Алтыбский поход на топографических картах 1:200000 (к сожалению, появившихся в наличие у Константина Коханова только после 2009 года (во время возобновлённых рекогносцировочных метеоритных экспедиций с 2008 года):

12.

13.

14.

15.

16.

В 2022 году маршрут Рекогносцировочной метеоритной экспедиции Константина Коханова 1982 года можно было уже проследить по спутниковой карте и даже, если очень захотеть, увидеть на них и построенную им, его промежуточную базу. Ниже приведены спутниковые снимки от промежуточной базы Коханова на Левом Алтыбе до правого притока Алтыба реки Норионгна ( в масштабе указанном в правом нижнем углу первых двух снимков и на третьем там же, в масштабе 300 метров в 1 см):

17.

18.

19.

1 июля 1982 года.

Встал в 8 часов 30 минут и где-то до 12 часов собирался в обратный путь и до 13 часов вычерпывал из лодки, набравшеюся от дождей воду и мыл её секции, а также произвёл загрузку лодки. На избе сверху прибил ещё одну стропилу, параллельно нижней, вернее прямо над ней. В избе (в базе) на гвоздях повесил:

1. Палатку «Малютку»;
2. 2 плоских ведра, с перечисленными вчера в дневнике предметами;
3. Комплект для установки палатки;
4. Топор и лопату;
5. Куртку и фетровую шляпу (для посетителей с чувством юмора);
6. Правила пользования пассажирским лифтом, со скоростью 0,65 м/сек с подвижным полом на листе из дюраля, толщиной 0,5 мм (для юмора) и для дела, если понадобится тонкая дюраль для ремонта лодки или для других целей;

В правом углу избы сделал настил из трёх досок длиной ~ 80 см, на котором установил туристическую печку с комплектом посуды и кипятильник. Правую стенку, если смотреть от входа (от дверного проёма) обтянул алюминиевой фольгой, ей же ещё вчера покрыл часть кровли.

Закрыл дверной проём полотном из ткани-серебрянки и отправился на лодке в обратный путь примерно в 13 часов 30 минут. Большую часть, сегодняшнего пути, проплыл под мотором, часть пути на вёслах между завалами деревьями русла реки, пропихивая там лодку через полностью и частично затопленные стволы деревьев. Рубить сучья деревьев пришлось только один раз и также один раз сдирать кору с полузатопленной лиственницы. Сделанные мной при подъёме вверх по реке проходы, очень облегчали путь при движении лодки вниз по течению.

В половине шестого (17 часов 30 минут) был на месте моей стоянки (с ночёвкой) 21 июля 1982 года и 22 июня 1982 года (стоянка и ночёвка), а так как в это время заморосил дождь, я здесь снова решил
остановиться на ночёвку, учётом того, что место для палатки уже было подготовлено.

Быстро поставил палатку, перетаскал в неё рюкзаки и практически перед самым проливным дождём, забрался в неё сам. Дождь, нужно отметить, был довольно сильным, с редким громом, шёл около 30 минут. После дождя приготовил ужин и завтрак (суп домашний, омлеты, чай).

Если этот отрезок пути при подъёме по реке вверх, я преодолел за 9 часов, то спускаясь по реке вниз всего за 3 часа. Моя перевалочная база, по моим приблизительным расчётам, находится выше «Большого Алтыбского озера» ~ 1-1,5 км, на правом берегу реки, за сравнительно широкой долиной ручья (5-6 метров), на своеобразном пригорке, который хорошо просматривается с реки.

После «Большого Алтыбского озера», в нескольких километрах от него, русло реки раздваивается, огибая остров, не особенно широкий ~ 50 метров, но длинный ~ 150 метров. На всём протяжении по Алтыбу от устья до моей «перевалочной базы», здесь самый неприятный завал русла реки. Даже на обратном пути, вниз по реке, мне пришлось делать довольно сложный манёвр, чтобы проплыть через него в лодке, по уже мной подготовленному (при движении по реке вверх) проходу.

В этот день уровень воды был незначительно выше, чем 23 июня 1982 года, но это всё равно мне здорово помогло, потому что лодку нигде не пришлось разгружать.

Температура воздуха в палатке 1 июля 1982 года, в 20 часов, +25°C.

2 июля 1982 года.

Сегодня пятница – узнал какой день недели по радиоприёмнику. Встал в 7 часов. Позавтракал. Поплыл дальше в 8 часов 45 минут. До Большого порога (Б-2-2) плыл стоя в лодке. Управлял её движением при помощи одного весла. При подходе к очередному завалу выставлял весло вперёд, как абордажную пику, чтобы смягчить удар лодки об дерево или о его сук. Ночевал я рядом с большим ручьём (речкой – шириной ~ 1-1,5 метра) слева и перед порогом (БП №2-2, тоже проплыл почти такую же речку (шириной ~ 1,5-2метра).

Порог БП №2-2 был теперь сильно приглажен и к тому же оказалось, что расстояние от порога БП2-2 до порога БП №2-1 было всего лишь ~ 200 метров. При движении вверх мне это расстояние показалось значительно большим, наверно потому, что я терял время на подъём через эти пороги и на прохождении завалов между ними.

До порога плыл ~ 2 часа. После Большого порога №2-1 до Большого правого притока (реки) «шёл» то на вёслах, то под мотором, но всё-таки расстояние вёслах было «пройдено» больше. «Большой правый приток» меня не только сильно удивил, но ещё больше озадачил.

Теперь это была самая настоящая большая река, которая бурным, как на порогах, пенящимся и шумным потоком перегородило всё русло реки и своим течением явно «забило» (остановило) течение самого Алтыба, которое словно натыкалось на него, как на перегородившую реку плотину, при этом сам Алтыб, после впадения в него Большого правого притока, становился уже значительно шире.

Пришлось пристать к правому берегу, ниже впадения в Алтыб Большого правого притока и пойти исследовать его русло. Если бы при подъёме по Алтыбу вверх, я увидел Большой правый приток в таком виде, я бы не минуты не сомневался, что это и есть Правый Алтыб. Шириной он был не менее, чем сам Алтыб до его в него впадения, но зато скоростью своего течения превосходил Алтыб в несколько раз.

По всему руслу Большого правого притока, на протяжении 500 метров, что я прошёл по его правому берегу, были многочисленные завалы из упавших в реку деревьев. Вновь появились сомнения и не без причины, так на устье Большого правого притока были затоплены кусты и деревья, что указывало на то, что его ширина в обычное время (при отсутствии долговременных сильных дождей), здесь всё-таки раза в три меньше.

При подъёме по Алтыбу вверх, я совсем не заметил, чтобы он как-то повлиял, на характер русла реки (изменил его вид, ширину или скорость течения) и теперь только по точной карте (масштаба 1:100000. 1:200000 или хотя бы 1:500000), которой у меня нет и даже поглядеть на неё не у кого, можно было бы сделать «окончательный приговор», что это действительно Правый Алтыб (хотя я уже «нутром почувствовал», что это действительно он).

После Большого правого притока, прошёл, вполне благополучно, ещё два речных завала, даже тот, где при подъёме вверх по течению реки, полностью разгружал лодку и снимал лодочный мотор. Всю остальную часть пути (до зимовья на плёсе, где был мной построен сарай в 1979 года, как предполагаемая «промежуточная база») «прошёл» под мотором.

Вот, где я уже вздохнул полной грудью от ощущения скорости моей «Романтики-2» и открывающихся перспектив местности по обеим берегам реки. Вода в реке оказалась значительно выше той, которая была 10 дней назад и поэтому на её берегах стали хорошо просматриваться озёра.

В 14 часов 30 минут был на месте своей бывшей «промежуточной базы» (на плёсе в устье Правого притока, который в 1979 году, я принял за Правый Алтыб).

Туда, где я поставил свою удочку, прислонив её к дереву, нельзя было подойти в болотных сапогах, даже подняв ботфорты, поэтому пришлось её сбивать метровой палкой в воду и потом ей же подгребать удочку к берегу. Судя потому, где оказалась моя удочка, уровень воды в реке поднялся приблизительно на 1-1,3 метра выше того, который был 10 дней назад (дерево с удочкой стояло не у воды, лодка была вся на берегу, а теперь уже вся находилось в воде и кустарник вдоль берега оказался под водой полностью).

Во время изучения окрестностей вокруг недостроенного зимовья «собирал» оводов, которые пробовали меня кусать и за это поплатились своей жизнью. Думал порыбачить. Но в момент моего причаливания напротив зимовья, уже надвигалась гроза и небо потемнело. Сильный ветер погнал по плёсу волны и сразу закапал дождь. И первая мысль сегодня плыть отсюда дальше, как-то у меня сразу улетучилась из головы, потому что пришлось быстро разгрузить лодку и оттащить рюкзаки в зимовьё.

Но гроза прошла мимо, и я с удочкой, которую достал из воды, пошёл ловить рыбу на оводов и мух, пойманных в зимовье. Попалось 16 небольших рыбёшек, на целую средних размеров сковородку, которая была в зимовье, на которой я их поджарил и с удовольствием съел. Даже добавки не захотелось. Оставалось только гадать, какая погода будет завтра, – не всегда же грому греметь и дождям поливать землю?

Перед сном воткнул рядом с водой на плёсе палку, что завтра точно знать, на сколько за ночь упадет в реке вода.

3 июля 1982 года (суббота).

Ночь прошла плохо. Было душно и сыро. Я уже ругал себя, что снова решил заночевать в недостроенном зимовье. Под утро пошёл дождь, но я всё равно решил плыть. В 9 часов тронулся в путь. Дождь слегка моросил и создаваемая им рябь на поверхности воды, не скрывала всевозможных в реке препятствий.

Алтыб был неузнаваем. Казалось это совсем другая река. Завалов на пути почти не было. Я только три раза глушил мотор, чтобы проплыть над каким-нибудь затомленным стволом дерева. Правда всё-таки пройдя одно такое дерево «воткнулся в другое. Многие поваленные в воду деревья, которые в малую воду могли стать для меня препятствиями, теперь не достигали своими верхушками берегов, и я просто обходил их почти у самой кромки берега.

На какое-то время выглянуло солнце, затем снова скрылось, на зато перестал дождь. Большой порог №1, выглядел, как перекат, но я всё-таки не решился пройти его под мотором и поднял его вверх. Все остальные пороги до второго от устья Алтыба ручья, по левому берегу, прошёл на полной скорости, иногда лишь немного сбавляя скорость, если вдруг мне могло показаться, что есть вероятность налететь на камень. Дух захватало от скорости лодки на порогах и перекатах, поэтому на плёсах стало казаться, что лодка на них еле «идёт» или еле «тащится».

Пороги сначала проходил посередине, по основным гребням. Лодку на них подбрасывало вверх, меня окатывало брызгами воды и удовольствия от такой «быстрой езды», я не получал никакого. Поэтому я стал срезать каждый порог по его вершине и «идти» (плыть) параллельно его основному сливу. Это уже было совсем другое дело. Некоторые места реки зачаровывали своим видом, но, в основном, всё-же чаще, просто «угнетало» надоедливое однообразие её берегов, особенно там, где встречались старые и относительно свежие следы от пожаров и гарей.

Примерно в 10 км от устья Алтыба, решил остановиться и посмотреть, что из себя представляет построенное там зимовьё, как снаружи, так и внутри. К моему удивлению, когда я заглянул в окно зимовья, оттуда раздалось рычание, и на меня оттуда взглянула морда пса, который развалившегося под окном на столе. Внутри зимовья был беспорядок и не трудно было догадаться, что именно этот пёс в нём и помародёрничал. Дверь в зимовье, когда я к нему подошёл, была приоткрыта, а может и открыта самим псом, который обосновался в нём, как в своей конуре, но явно, как хозяин. Висевшие мешки с макаронами и мукой, скорее всего, порвал тоже этот пёс. Я принёс из лодки сахар и решил им угостить пса, но пёс в моём присутствии, к сахару не притронулся, так что мне сразу стало понятно, что этот пёс в зимовье, явно не голодал.

Когда я сходил к лодке за туристической печкой и кипятильником и снова зашёл в зимовьё, пёс уже не рычал и вилял хвостом, а сахара на полу уже не было. Заниматься уборкой зимовья у меня не было ни малейшего желания и тем более готовить в нём обед. Рядом с зимовьём стоял стол, накрытый клеёнкой, так что приготовить себе обед, я решил на нём.

Сварил в котелке туристической печки куриный югославский суп. В котелок, валявшийся около зимовья, насыпал две горсти макарон, из порванного в зимовья мешка, и залил их половиной бульона от куриного супа. Когда это «макаронное блюдо» остыло, я дал его собаке и через минуту, давно не мытый этот котелок блестел, как после его тщательной чистки, каким-нибудь моющим средством.

Конечно, мне было жаль собаку, но я был не её хозяин, и она в подобных ситуациях, должна оставаться там, где была случайно им остановлена, потому что где-то бегала по тайге, когда за охотником прилетел вертолёт. Помани её я пальцем, собака побежала бы за мной, хоть на край света, а иногда и манить не нужно, когда «потерявшийся пёс», может быть сильно проголодавшийся, долго преследует лодку вдоль берега и сердце щемит тоска, что ты ничем ему не можешь помочь.

Проявляя иногда минутную гуманность к нашим меньшим братьям, мы проявляем самую большую жестокость. Пёс либо должен приспособиться к сложившейся ситуации, либо вписаться в новую, но в привычную для себя среду, – самому добывать пропитание и, если не искать хозяина, то должен дожидаться там, где он его потерял или тот его оставил…

Сколько было случаев, когда охотничьи собаки «потерявших хозяев», «прибивались к геологам» и в их коллективах теряли свои навыки «зарабатывать себе пропитание» своим трудом, на охоте, выслеживая и преследуя дичь, так что, когда, они находили своих хозяев (или возвращались к ним), после того, как геологи бросали их в конце сезона в населённых пунктах, часто оказывались полностью не пригодными для охоты и поэтому охотники их потом, просто безжалостно убивали, особенно, если они начинали съедать наживку в установленных ими капканах.

…Вот и этот пёс, как я понял, решил «увязаться за мной, поэтому садясь в лодку пришлось прикрикнуть на него и даже отпугнуть от лодки веслом В результате я поплыл один дальше, а пёс вернулся в своё зимовьё.

Вскоре доплыл до основных порогов между Вторым и Первым ручьями. Два первых явно выраженных каскада порога, проплыл в лодке, на всякий случай, с поднятым вверх подвесным мотором, но пороги после первого ручья, даже так не решился без предварительного обследования русла реки. При этом с трудом нашёл место своей временной базы «Алтыб-порог». Банка из-под какао, нацеплянная на куст, оказалась затопленной вместе с кустом и только надетая пустая пачка югославского куриного супа, на сук куста, росшего выше первого, указало мне на место расположения моей «временной палаточной базы».

Хотя место, где стояла моя палатка было затоплено водой, я пошарив ногой в воде, всё-таки обнаружил на дне свой спиннинг, забытый здесь, когда продолжил подниматься в лодке от своей «палаточной базы» вверх по Алтыбу.

Достав из лодки рюкзак потяжелее и две канистры (по 10 литров) с горючим, я пошёл по левому берегу реки изучать, характер русла реки с ещё торчащими в нём валунами. Спокойно изучать русло реки мешали слепни и оводы, – приходилось почти через каждые 10 шагов делать кратковременные остановки и убивать этих кровососов. Кроме того, сильно мешать ходьбе по берегу стали многочисленные промоины, кусты, полузатопленные валуны и деревья, которые, как говорится «не обойти и не объехать». На кусты приходилось либо лезть, либо перешагивать, либо пригибать к земле, либо перепрыгивать, либо вообще их ломать, наступая на каждый сук сразу двумя ногами. Где и этого было недостаточно, то, вообще, приходилось идти по руслу реки, поскальзываясь на подводных камнях и черпая, спотыкаясь на них, сапогами воду. Один раз решил прыгнуть с одного валуна на другой и только по счастливой случайностью не разбил одну из канистр с бензином. Но, как только я стал тщательно выбирать дорогу между валунами, то почти сразу угодил в промоину, сначала одной ногой, зачерпнув сапогом на ней воду, а потом, в другой промоине, зачерпнул воду сразу двумя сапогами.

Накладывая на эти неприятности, нападавших сверху комаров, слепней и оводов, можно ещё лучше оценить весь кошмар этого пути, учитывая, что в двух руках у тебя канистры (по 10 литров бензина в каждой) и с ними от гнуса не отмахнуться, а слепень, если он на тебя сядет, всё равно успеет тебя укусить перед тем, как ты его убьёшь.

Не удивительно, что когда я подошёл к концу порога, можно сказать, что выдохся окончательно, но немного отдохнув и то воюя с гнусом, пошёл обратно. И чем дальше я шёл обратно, тем меня всё больше брало сомнение, каким образом провести лодку в некоторых местах по порогу, если там нельзя провести её ни по течению, удерживая верёвкой на левом берегу, ни удерживая нос лодки, ведя непосредственно её по воде, между перегородившими русло реки валунами.

Поэтому я стал всё чаще поглядывать на правый берег и, в конце концов, после того, как несколько раз окунулся в воде, почти с головой, в береговых промоинах, всё-таки принял решение проводить лодку через порог вдоль правого берега. Когда я подошёл к лодке, слепни уже начали свирепствовали вовсю. Я только успевал убить одного, как меня слёту кусал другой, в результате на укусы комаров, я даже перестал обращать внимание, но ничего не поделаешь, – плыть всё равно надо, хотя правильней было сказать проводить через порог лодку.

Тщательно привязал в лодке два оставшиеся в ней рюкзака и четыре пустые канистры (одну, которая была полной, я перелил в топливный бак лодочного мотора), а к ним одно весло и спиннинг, я отплыл с помощью второго весла от левого берега. В результате перед тем, как пристать к правому берегу, я проплыл в лодке метров триста, через три перекатных гребня. Там я привязал в лодке подвесной мотор так, чтобы его винт стал выше корпуса лодки. После этого намотав причальный шнур на правую руку (на руках были надеты кожаные перчатки, к этому времени уже протёртые на пальцах до дыр) и страхуя лодку левой рукой. «Повёл» лодку, вернее «пошёл» за лодкой. Лодка двигалась кормой вперёд, и я только упирался ногами в дно реки, чтобы она чересчур не набрала большую скорость.

Я бы (не без гордости) сказал, что проводка лодки через порог вдоль правого берега сэкономила мне часа два чистого времени, возможно, ещё потому, что уровень воды в реке был выше, чем во время подъёма по ней вверх. Хотя и вдоль правого берега, я тоже проваливался в скрытые травой береговые промоины берега и несколько раз, в них поскользнувшись, падал, плашмя в воду, и даже один раз мне ничего не оставалась, как поплыть следом за лодкой и ловить сорвавшуюся с руки верёвку, которую я использовал для её проводки. Но правый берег был в основном чист и это служило мне хорошей страховкой, в случае если лодка натыкалась на какое-то в воде препятствие.

Хотя лодка несколько раз «садилась» на камни, но не получила ни одного жёсткого удара в борт, хотя её иногда и разворачивало, носом вперёд, на торчащие из воды камни.

Но чем ближе к финишу, тем сложнее становилось «вести» лодку. Берег становился круче, снова стали мешать кусты и деревья, где приходилось перекладывать причальную верёвку из правой руки в левую руку и главное, больше становилось камней и валунов вдоль кромки правого берега.

Когда порог оказался позади было 19 часов. Весь путь от бывшей моей палаточной базы занял до конца порогов 10 часов. В 1979 году для преодоления этого участка пути мне понабилось 19 часов, причём лодка у меня тогда была легче и совсем почти не загружена. Сплавал на левый берег Алтыба за своим рюкзаком и двумя канистрами и там же за порогом решил порыбачить с помощью спиннинга. Сделав десятка два забросов блесны, я понял, что рыбы там просто нет, и прекратил рыбалку.

Когда я тронулся в путь, опять заморосил дождь. Но теперь плыть было недолго, приблизительно 2 км до устья Алтыба и потом вверх по Большой Ерёме к месту расположения там бывшего геологического посёлка. И разве я мог подумать, приплыв туда, что сразу, при разгрузке лодки и перетаскивания к зимовью первого рюкзака, что меня будет там ждать, скорее всего, самый главный сюрприз моей метеоритной экспедиции в верховья Алтыба:

Всё, вокруг зимовья и в самом зимовье было «разворочено» самым диким образом. Дверь зимовья была открыта настежь, стекло в раме зимовья, закрытое снаружи ставней, выбито, и всё что было в зимовье изодрано, помято и поломано и что можно было в нём съесть – съедено. Даже умудрились попробовать сожрать фотоплёнку вместе с бумажной фабричной упаковкой, но, видимо она пришлась не по вкусу и её отшвырнули в угол зимовья.

Все мои концентраты, сушки, сахар, как я понял тоже сожрал медведь. Под беспорядочно разбросанными вещами мне всё-таки удалось найти 1 банку тушёнки, 1 банку «ланчен мита» (мясного завтрака) и две банки какао-со сгущённым молоком с упаковкой слегка придавленного явно зубами сухого горючего. Авоська с моими продуктами и сухим горючем, мной была повешена на гвозде стропилы потолка и медведь, видимо, забравшись в зимовье сразу вцепился в неё зубами, но почувствовал, наверно, горечь во рту от раскусанного им сухого горючего, сразу бросил жрать мои продукты и даже к банкам потерял интерес.

О ночёвке в избе, я понял, что не могло быть и речи, а дождь тем временем становился всё сильнее. Пришлось идти в баню, закрыть дыру от разбитого стёкла в оконной раме полиэтиленовой сумкой и располагаться в ней на ночлег. Там же в бане, приготовил себе ужин: домашний суп (последний пакет) с тушёнкой, омлет и чай. Хотелось бы отдохнуть здесь денёк, да что-то желание пропало и продуктов для того, чтобы здесь отдохнуть, на это уже нет.

В зимовье ещё по крайней мере осталось с десяток банок свиной тушёнки, но взять хотя бы одну, я не в силах, даже не смотря на сложившиеся обстоятельства. Просто не хочется быть чем-то обязанным незнакомым мне людям.

4 июля 1982 года (воскресенье).

Утром заметил, что вода в Большой Ерёме, отступила от берега приблизительно на 0,5 метра. Берег реки в этом месте пологий, так что уровень воды в ней за ночь стал на ~ 10-15 см ниже.

Ночью периодически мазался «Детой». В бане было сравнительно тепло, но к утру ни сапоги, ни одежда не просохли. Самое неприятное было то, что всё ещё моросил дождь. Погода была такой, что надеяться на прояснение было сегодня невозможно.

Но не смотря на состояния погоды, я всё равно стал собираться в дорогу и одновременно разогревать завтрак. Позавтракав, снова пошёл к зимовью, в надежде ещё что-нибудь найти там из своих несъеденных медведем продуктов. Обнаружил только часть обёртки от пачки говяжьего бульона и еще одну изрядно пережёванную медведем упаковку сухого горючего в своей авоське недалеко от зимовья, напротив от открытой в него двери. Видимо, почувствовав неприятную горечь во рту, медведь в ярости сначала начал трясти авоську в зимовье, судя потому, как далеко друг от друга в нём разлетелись, бывшие в авоське банки, а потом просто выбросил мою авоську с разжёванным в нём сухим горячим за дверь зимовья или выскочил с ней из зимовья сам. Конечно, что было на самом деле угадать было невозможно, но то, что медведь жрал всё, что в зимовье было белого цвета или в бумажной упаковке, не трудно было догадаться по следам от его зубов, правда, что ему сразу не понравилось он больше не пробовал грызть, но всё что было в зимовье съестного сожрал, явно с большим удовольствием.

Медведь даже погрыз один из белых облицовочных камней, которыми был обложен угол зимовья, где была печная туба, кирзу чехла с охотничьем ружьём и потрёпанное, правда временем, автомобильное мягкое сиденье.

Левая часть избы-пятистенка использовалась, как сарай и в него вертолётчики положили целый ящик сахара, около 10-15 кг. Теперь ящик был разломан, а снаружи зимовья, повсюду валялись в основном только мятые верхние части бумажных полукилограммовых коробок быстрорастворимого (прессованного) сахара. Нижние части коробок с сахаром, медведь, наверно съедал вместе с сахаром, целиком отправляя лапой в свою пасть, стряхнув (сбив), с них при этом, только верхние крышки.

Под навесом (в сенях правый части избы-пятистенка) зимовья, перед моим отплытием на Алтыб, была большая горка сахара, в бумажных упаковках по два кусочка, с эмблемами «Аэрофлота», не менее 1,5 кг, от которой не осталось даже ни одной бумажной упаковки.

Около бывшего костра валялся большой кусок невыделанной лосиной шкуры, которую медведь тоже попробовал уже жрать и поэтому можно было ждать, в любое время, его прихода в «гости» снова. Чтобы мне не стать для медведя приятным сюрпризом, (в качестве мясной закуски), я решил «унести» свои ноги от этого зимовья, не только побыстрее, но и как только можно от него подальше.

Перед отплытием от зимовья, я вычерпал из каждой секции лодки воду, погрузил в неё обратно, принесённые в баню рюкзаки и заодно с ними, спрятанные на берегу реки две пустые канистры, закрыл дверь бани, подперев её дверь, валявшимся рядом с ней, железным прутом и только после этого сел в лодку, оттолкнувшись от берега гребным веслом и запустил лодочный мотор, не смотря на то, что дождь продолжал моросить и не думал переставать.

Если бы ещё выглянуло солнце, то это был бы самый настоящий сервис, которым могло было быть обставлено моё дальнейшее путешествие на моторной лодке по широким и спокойным плёсам этой сибирской реки.

Порог выше стоянки лодки, который хорошо оттуда просматривался, сейчас выглядел безобидным перекатом и у меня (в душе) возникла уверенность, что и все пороги ниже стоянки моей лодки, будут выглядеть в основном также, и я, возможно, буду избавлен от проводки лодки вдоль берега и смогу пройти через пороги (спуститься по ним), не выходя из лодки.

Но у порогов, в том месте, куда я в последний раз перенёс свои вещи, при подъёме по Большой Ерёме вверх к устью Алтыба, я решил всё-таки остановиться и, на всякий случай, пройти вдоль правого берега вниз по течению реки, хотя бы 1 км, чтобы всё-таки оценить обстановку (или изучить русло реки), не смотря на то, что вдоль правого берега, трава и кусты были мокрыми от дождя и легко было поскользнуться и упасть не только на них, но и провалиться в скрытую травой глубокую промоину берега, зачерпнув в ней воду, «ковшами» ботфортов сразу обоих болотных сапог.

Пороги шумели, вздыбливали валы волн, которые бились друг об друга, иногда катясь словно против течения, загибая вперёд свои пенистые гребни, пугая своей мощью, рявкая, падая и шлёпаясь на валуны, которые то полностью скрывались под водой, то словно выныривали из неё, как будто ждали, что с какой-нибудь лодки их не заметят, и она налетев на них, либо перевернётся, либо получит пробоину и окажется на дне реки. Над порогами стоял гул, как от летящих над ними на разных уровнях (на разной высоте) нескольких самолётов.

Пеший осмотр русла реки на порогах, позволил мне выявить возможные пути прохода порогов лодки с поднятым мотором, изменяя направление её движения, стоя в лодке с помощью весла. При этом половину изученного с правого берега пути, мне нужно было в лодке держаться ближе к левому берегу, а вторую половину пути, держаться ближе к правому берегу.

Вернулся к лодке к лодке и поплыл, стоя в ней, слегка поправляя веслом направление её движения, навстречу пенистым гребням волн, по наиболее чистым от камней и валунов сливам речных бурных потоков. Сливные валы, делая углубления в течениях речных потоков воды, стремились при выходе из них лодки, развернуть её, но она плавно пошлёпывая своим ребристым днищем по затухающим там волнам, всё-таки выравнивалась и казалось разрезала эти волны своим высокоподнятым носом.

После четвёртого порога, я опустил в воду мотор, произвёл его запуск, и помчался к третьему порогу, который благополучно проскочил. Со вторым порогом все обстояло не так благополучно, как с третьем пороге, потому что на нём, почти посередине бурного потока, я на полной скорости, «со всего маха» врезался «сапогом» лодочного мотора, в скрытый под водой валун. Мотор в лодке «подпрыгнул» и встал на ограничитель, при его ручном подъеме, продолжая при этом работать на больших оборотах в холостую. Пока я тянулся к выпавшей у меня из руки ручке управления, чтобы сбросить газ, лодку развернуло, и она понеслась боком по волнам полуметровой и большей высоты.

Лодку стало быстро заливать водой, особенно секцию, где лежали в рюкзаках мои вещи. Когда я веслом выровнил движение лодки по течению речного потока, то первым делом проверил исправность лодочного мотора. Я просто опустил его в воду и произвел запуск – мотор оказался в исправном состоянии, и я сразу же, под ним, поплыл вперёд к первому порогу, не вычерпав из лодки воды, хотя рюкзаки, в своей секции лодки, уже явно начинали в ней плавать.

Но всё-таки первый порог, на всякий случай я «прошёл» с поднятым вверх лодочным мотором. Далее после двух перекатов, завершающих все каскады предалтыбских порогов, я сделал небольшую остановку, чтобы вычерпать из лодки воду и только затем продолжил под лодочным мотором дальнейший путь.

Но после этой остановки, что-то мне не понравилось в работе лодочного мотора, и я стал заниматься его «диагностикой», которая сводилось к тому, что я стал проверять, – не накрутился ли на винт мотора, какой-нибудь речной мусор и совсем забыл, что русло реки не прямая линия и когда поднял голову вверх, то сразу увидел, как на меня «стремительно стал надвигается берег». Нос лодки врезался в кусты, сама лодка накренилась на бок, средняя секция лодки зачерпнула воду, но мотор продолжал работать и я, развернув его в сторону, вылетел вместе с лодкой, к счастью, что не сам с лодки, сразу на середину реки.

Правда, лодка стала плыть как-то боком, и я сначала подумал, что она получила значительную (большую) вмятину в корпусе, но всё оказалось намного проще, – нарушилась центровка перевозимого мной груза. Поэтому сдвинулся сам к середине лодки, я выровнил лодку собственным весом, не трогая пока сам груз.

А дождь всё не думал прекращаться, иногда усиливался, а иногда просто сыпался на меня с неба, (оседая на одежде), как мокрая пыль. Мокрая одежда и встречный обдувающий ветер, быстро дали мне почувствовать холод, но чтобы как следует высушится нужно было ещё плыть 40 км до Хомокашево, с остановкой где-то в 5-6 км от порогов, чтобы забрать оттуда, от полуразрушенных изб, оставленные там, свои, три пустые канистры.

Наконец, показались эти избы. Делаю у них остановку и прихожу к выводу, что уровень в реке рядом с ними ещё высокий, так место прежней стоянки, при подъёме по реке вверх, было затоплено водой.
Приношу в лодку канистры и снова продолжаю плыть дальше, легко узнавая проплываемые мимо реки: Юкту, Леденянку (так она была названа мной в 1979 году), Девано, избу за рекой Девано на правом берегу, избу после реки Коно, от которой до охотничьей базы Хомокашево ~ 15 км.

Только у этой избы отмечаю время, за которое будет пройдено это расстояние. До «зимовья» я дошёл за 30 минут, – следовательно скорость лодки была ~ 30 км/час и поэтому делаю у него остановку, чувствуя, как уже сам «основательно» (сильно) продрог. Разгружаю лодку и отношу рюкзаки в зимовьё. Потом снова иду к реке, чтобы взять из лодки подсолнечное масло и вымыть взятую из избы сковородку. Сходить к реке пришлось сходить ещё раз за водой, со взятыми в избе чайником и бидоном.

От этой ходьбы к реке и обратно в зимовьё, немного согрелся. Рублю дрова, затапливаю печь, готовлю обед и развешиваю в зимовье намокшие и промокшие вещи. Тепло расслабляет и хочется всё бросить и растянуться на обтянутых шкурами нарах. Приходиться с этим соблазном бороться, хотя и трудно. После обеда отдыхаю и снова затапливаю печь, так как не все вещи, как следует просохли. Умываюсь и мою голову тёплой водой, при этом и усталость, как-то сама собой (то ли) снимается (то ли проходит). Даже появляется желание записать в дневнике все свои сегодняшние приключения и произвести некоторые расчёты по расходу горючего для лодочного мотора:

Для экспедиции по Алтыбу было взято 70 литров топлива (смеси бензина с автолом). Обратно привезено оттуда немногим больше 30 литров, таким образом на Алтыбе было израсходовано – 40 литров. Такая экономия топлива была вызвано только исключительно за счёт завалов в русле реки, где лодку приходилось проводить (протаскивать) через них или плыть на вёслах. Предварительно можно только сказать, что по Алтыбу (и может даже по Левому Алтыбу) пройдено туда (до построенной мной перевалочной базы) и обратно до его устья ~ 200 км.

5 июля 1982 года.

Проснулся в 5 часов, подремал до 7 часов и стал собираться продолжать путь вниз по реке, предварительно поставив подогреваться в кипятильнике, заваренный в нём, ещё вчера вечером, чай.
После того, как собрал рюкзаки, положив в них высушенные вещи я собрался пойти за спрятанной мной в тайге канистрой с бензином, сначала просмотрел сделанные в дневнике вчерашние записи и даже в нём решил немного пофилософствовать (сделал записи) на темы морали:

«…Спрятать в тайге пустую канистру, а не оставлять её в зимовье, мне посоветовал охотник Геннадий Мирк, сославшись на то, что-то кто-то может забрать её из зимовья себе «подумав», что она «специально» приготовлена (оставлена) ему. Я последовал его совету, хотя подумал при этом, что так никто не сможет подумать даже спьяну, скорей уж тому, что сейчас на Марсе водка подешевела.

Но предусмотрительность охотника Мирка, как я понял уже на Алтыбе, получила явное подтверждение. Где от моего, построенного в 1979 году сарая, остались, как говорят в русских сказках, одни «рожки и ножки», то есть одна лопата и моя записка на нарах недостроенного зимовья, с просьбой не уносить из сарая, оставленного в нём инструмента.

А вот ножовка, всё-таки кто-то понял, что она мной была оставлена «специально, для него, а для меня, её отсутствие, сказалось потом дополнительной болью в пояснице, так как там, где по всем законам логики, можно и нужно было что-то распилить, мне приходилось это место разрубать.

Поэтому, если бы кто-нибудь тогда на меня посмотрел со стороны, то я для этого постороннего наблюдателя, мог выглядеть, только явно выраженным кандидатом для сумасшедшего дома.

Понятно, что посторонний наблюдатель, мог оценить мой труд тогда на месте, в прямом смысле, в духе того прошедшего времени, когда процветающие вокруг мелкое воровство, наказывалось в худшем случае общественным порицанием и подобный проступок не считался воровством, а сам взятый на поруки коллективом товарищ, вместо клейма вор, считался обычным «несуном», потому что с производства почти каждый что-нибудь «нёс» для домашнего хозяйства, хотя бы горсть мелких гвоздей или средней длины шурупов. Не говоря уже о каком-нибудь инструменте от гаечного ключа до крестообразной отвёртки, которые тогда просто нельзя было купить в ближайшем хозяйственном магазине. Но, чтобы что-то тогда могли своровать из зимовья, у меня, вообще, несколько лет подряд (с 1970 по 1974 год), просто, это никак не укладывалось в голове.

Но смотреть на меня тогда нужно было прямо, на месте и в той ситуации, в которой я тогда оказался, перед угрозой срыва, задуманного несколько назад эксперимента и поэтому меня, мог понять. Не наблюдавший со стороны за мной современник, а бесконечно далёкий от меня потомок, в дебрях какой-нибудь планеты, встретившись там с зачатками разумной жизни, что у нас сейчас называется цивилизацией, вернувшийся на место посадки своего «галактикалёта» и нашедший там процветающий кабак, где стойкой бара служит «преобразователь мерности пространства», а столиком для игры в (местный) преферанс, «аннигилятор видов материи».

Я думаю, что мой далёкий потомок, не сдвинул бы гневно свои толщиной в пол ангстрема брови, не сверкнул бы глазами, сквозь стёкла «уравнителя внешних сред» и не превратил бы «открытый им мир» в радиусе «миллиона мегапарсеков» в набор «фу-частиц», а улыбнулся бы про себя, в дебрях (тупика) Вселенной, сел бы четвёртым игроком за стол для (местного) преферанса и уж тут-то (за ним) дал волю своим чувствам, чтобы через тысячелетия там вспоминали бы не об Аибе с Землянды, (который после преферанса, предложил бы цивилизованным инопланетянам перейти к рулетке, где, вообще, ни о чём не нужно было думать), как тот, делая ставки на одно «зеро, пустил эту (их) планету с молотка, а о «Страшным Зером-Зле» (толи Боге, толи Дьяволе), «низведшим», как будут потом считать, процветающую Энскую цивилизацию в обратном порядке до её корней в эпоху «Хуженетвреднейшей обезьяны» (чтобы дать инопланетянам второй шанс, им стать через несколько миллионов лет, действительно разумными людьми)…».

Понимая, что, читая дневник, я отвлёкся от реальной повседневности, решил, что хватит философствовать и пошёл искать спрятанную мной в тайге канистру с бензином. Канистра оказалась на месте и главное с бензином (точнее со смесью бензина с автолом). Всего у меня теперь было 50 литров на предстоящий путь в 170-180 км. Впереди я запланировал ещё две остановки (стоянки) на базе Ангаро-Ленской экспедиции, если для этого будут подходящие условия и в 30 км ниже базы охотников в Хомокашево, на устье реки Большая Чайка, где были мной спрятаны две пустые канистры.

В Хомокашево, я должен был зайти кратковременно в зимовьё охотника Мирка и взять там на всякий непредвиденный случай немного галет. А что непредвиденные обстоятельства в тайге вполне очевидны, подтверждал случай с моими продуктами, оставленными на обратную дорогу в избе бывшего геологического посёлка и в основном доставшиеся только медведю.

В 9 часов 20 минут поплыл к охотничьей базе в Хомокашево, где в зимовье взял только 10 галет, так как их там оказалось не так уж много и в таких же, как я, а может и в худших условиях или обстоятельствах мог оказаться и ещё кто-то другой, а у меня ещё было:

1. 1 банка мясного югославского завтрака;
2. 1 банка какао со сгущённым молоком;
3. ~ 250 грамм яичного порошка;
4. 0,5 литра подсолнечного масла;
5. 5 пачек бульонных кубиков на 100 тарелок;
6. 300 грамм сахара;
7. 0,5 пачки чая;
8. 1,4 кг сухого горючего, для туристической печки и кипятильника.

Около базы Ангаро-Ленской экспедиции плыл на плоскодонке какой-то товарищ, на которого моя лодка подействовало так, что его лицо, приняло состоянии полной прострации, и не выражало никаких эмоций, а на берегу в то время никого не было. Вступать в контакт с явно напуганным мной товарищем смысла никакого не имело и было бы верхом неразумности, поэтому я проплыл базу экспедиции, не делая у неё остановки.

На устье Большой Чайки погрузив в лодку пустые канистры, я там же решил пообедать и пройти ниже расположенные ниже зимовья в бывшем посёлке Усть-Чайка, не останавливаясь. Встречаться в тайге с людьми, которые вешают на дверях зимовий замки от честных людей мне хотелось. Кому надо, если что-то нужно в зимовье, замок просто отстрелит из карабина или оставит его вместе с дверью лежать на земле, а что было нужно в зимовье, всё унесёт с собой, если нужно и само зимовьё (разберёт по брёвнышку и поставит его где-нибудь в другом месте).

Плывя по реке дальше, на точно известных мне расстояниях участках реки, прикидывал скорость своей лодки вниз по течению реки – она была в среднем 30-35 км/час, при общей загрузке лодки ~ 200 кг. Все пороги, кроме порога «Бур» прошёл под мотором, да и на Буре 4/5 левой протоки, наиболее спокойной и узкой прошёл в лодке с поднятым мотором, и только его последнюю 1/5 часть, провёл по ней лодку, причём не разгружая, всего за несколько минут.

Когда отплывал от «Бура», оценил состояние его широкой протоки и понял, что и по ней, при таком уровне воды в реке, можно было проплыть (спуститься по порогу вниз) и с работающим лодочным мотором.

В принципе можно было спуститься, в лодке с поднятым мотором и по левой протоке, если в конце её сделать небольшой манёвр. Правда в 1979 году я это уже пробовал сделать манёвр в этой протоке между трёх торчащих из воды камней (хотя уровень воды тогда в реке был меньше и умудрился налететь сразу на три камня. Если бы я просто плыл бы тогда в лодке и не маневрировал в протоке с помощью весла, мне бы, больше чем на один камень, скорее всего, было бы трудно налететь или наткнуться. В связи с этим, я тогда пришёл к выводу, что даже «любой самый строгий и точный расчёт, – это не суровая реальность».

Но всё равно, наивно предполагая, что при таком высоком уровне воды в реке, порог «Ворон» (Орон) должен быть гладко «прилизан», я перед ним (не пристал к берегу, чтобы посмотреть с него, как он выглядит на самом деле), а только пристал в лодке и облюбовал его язык (слив) у левого берега (и) смело пошёл («полетел» на полном газу) навстречу с (его, как мне показалось, не особенно высокими) волнами. И я полетел, как плоский камешек, который мы бросаем в реку, считая сколько раз он отрикошетит от (водной) поверхности реки.

В Ерёме мне сказали: «Да, ты что, при такой воде, «Ворон» в самой силе». И делаешь тут самый главный вывод, что «Анализируя факты и обнаружив в них стройную систему, не спеши делать прогнозы, если один из примеров или вариантов имеет черты неопределённости, при одном условии, если (сам) не мечтаешь свернуть себе шею» …

В этой части дневника о моём спуске в лодке через порог «Ворон, с работающим на полной мощности лодочным мотором, мне следует уточнить, почему-то пропущенные мной в дневнике, немаловажное детали о том, что тогда всё-таки происходило на самом деле:

Я не оговорился, что именно «полетел», а «не поплыл или помчался», как брошенный в реку плоский камешек, считая сколько раз он отрикошетит (отскочит) от поверхности воды. С ходу, на большой скорости, «влетев» по воздуху, с рёвом на гребень первой почти четырёх метровой волны, я отскочил от неё, под рёв мотора, на гребень второй волны, которая была немного ниже, и дальше полетел к гребню третьей волны, которая была не только ниже второй, но и дальше, чем вторая волна от первой волны и поэтому, не долетев до её гребня, врезался в её середину и можно сказать прошёл её насквозь и вынырнул вместе с лодкой уже за порогом.

Когда я обернулся, и, сидя в лодке почти по пояс в воде, находясь в состоянии ужаса, увидел, что собой представлял, оставшийся позади порог «Ворон» и даже представил, что было бы со мной, если бы мне пришлось спускаться по нему на вёслах, подняв вверх подвесной лодочный мотор, – в лучшем случае, был бы смыт первой же волной в реку и смог бы выбраться на берег, а в худшем, перевернулся бы вместе с лодкой, с застрявшими в ней ногами и просто мог захлебнуться.

Дальше в дневнике, даже, если судить по записям в нём, явно был значительный пропуск в описании дальнейших событий:

…После «Ворона» мотор несколько раз глох на больших оборотах. Проверил количество топлива в баке, там его было совсем мало. Залил в бак ещё 10 литров топливной смеси. Прокачал топливную систему лодочного мотора бензином и около 6 часов вечера (около 18 часов) был в Ерёме. Вода в Нижней Тунгуске была немного ниже той, которую я увидел при «приезде» (после прилёта в деревню Ерема). Разгружаю лодку. Когда я её почти разгрузил, встретился на берегу реки с Сашей Каменным. Договорился с ним, что я оставляю ему лодку и мотор на сохранность (до 1984 года).

Уже за ужином, наконец-то, встречаюсь с Костей Юрьевым. Первый его вопрос, – ну, как ты, не передумал мне продавать свой радиоприёмник? – Что ты, – отвечаю я Косте, – конечно, нет!

Прошло больше сорока лет, после описанных мной приключений на реках Большой Ерёме и на Алтыбе в 1982 году, значительно больше времени, чем после падения Тунгусского метеорита до посещения места его предполагаемого падения (или взрыва) Леонидом Куликом в 1927 году (всего 19 лет), в 1928 году (всего 20 лет) и в 1929-30 годах (всего 22 года), а несовпадений в описаниях этих экспедиций его участниками сотни, к тому же и документов, подтверждающих, каждый спорный эпизод в этих воспоминаниях, никто из авторов мемуаров не приводил, даже академик Евгений Кринов, то что он рассказал в своей монографии «Тунгусский метеорит» (в 1949 году), документально ничего не подтверждал, хотя бы всего того, что касалось его личного участия в экспедиции 1929-30 года, и мы ему должны верить на́ слово.

А вот Константин Коханов даже себе на́ слово не поверил, что он приплыл в Ерёму, после того как искупался на пороге «Ворон», в шесть часов вечера 5 июля 1982 года:

Во-первых, потому, что впервые не написал (не отметил) в дневнике, что после того, как он «прошёл сквозь волну» и оказался за порогом в лодке, сидя в ней по пояс в воде, и во-вторых, как потом пристал к берегу, выгружал из неё вещи и вычерпывал из лодки воду. Не трудно было догадаться, что сухой одежды, чтобы переодеться у него тогда уже не было, а от порога «Ворон» до деревни Ерёма было 30 км, и к тому же, как им было отмечено, – после порога «Ворон», лодочный мотор, на больших оборотах, несколько раз глох.

Поэтому, не трудно догадаться, что он в Ерёму в этот день не приплыл, а сделал вынужденную остановку у первого от устья Большой Ерёмы зимовья, в 17 км от деревни Ерёма, и в 13 км от порога «Ворон».

Именно там он проверил количество топлива в баке, и залил в него 10 литров топливной смеси, и затем проверив работу подвесного мотора, «прокачал его топливную систему бензином», но перед этим разгрузил лодку развесил намокшие вещи для просушки, сначала на кустах, а потом, когда затопил печь, в зимовье. Поэтому весь оставшийся день 5 июля 1982 года, он занимался сушкой одежды, палатки и спальных мешков-одеял, и продолжал этим заниматься весь день 6 июля 1982 года, заодно и проверкой работы лодочного мотора с чисткой всей его топливной системы и только 7 июля 1982 года, в шесть часов вечера, приплыл в Ерёму.

Если бы всё было так, как было написано в дневнике, Константин Коханов приплыл бы в Ерёму, действительно 5 июля 1982 года, после купанья на пороге «Ворон», то он тогда не только бы сразу стал разгружать там лодку, а сначала сбегал бы в дом Кости Юрьева и переоделся в свою сухую, оставленную им там, одежду. Затем он бы развешивал свои промокшие вещи, палатку и спальные мешки-одеяла на жердях, заборе и верёвках около дома Кости Юрьева, а не только стал бы договаривался с Сашей Каменным, что оставит ему на сохранность лодочной мотор и лодку.

Трудно поверить в то, что за несколько часов пути, всё, что основательно вымокло в воде, за несколько часов, вдруг как-то, само собой, высохло, и только потому об этом в дневнике нет ни одного слова, и, следовательно, в Ерёму Константин Коханов приехал сухим, но только не 5 июля 1982 года, а 7 июля 1982 года.

6 июля 1982 года (на самом деле 8 июля 1982 года).

Вернувшийся с работы Костя Юрьев говорит, что сегодня должен быть вертолёт, прямой, до Усть-Кута, только неизвестно во сколько (часов он может прилететь). Правда, я предполагал вылететь в пятницу (рыбки накоптить, порыбачить, кое что пофотографировать в деревне Ерёма, хотя и чужим фотоаппаратом). Ну, раз представляется такая заманчивая оказия, то я сразу же побежал к реке разбирать свою лодку.

Где-то часа через два на берегу появляется Костя, который явно неодобрительно смотрит на мою затею (с разборкой «Романтики-2») – (по всему было) видно, (что) на счёт (моей) лодки (он имел) какие-то (свои) планы. Стоило ли разбирать лодку, – говорит он (мне), – когда её можно было унести (и) так, и поставить (рядом с домом)? Костя, – говорю я (отвечая вопросом на вопрос) в ответ, – а у тебя будет ли время, разобрать её потом – это же не так просто? После длинной паузы, Костя отвечает, – я не в том смысле, думаю, что проще было бы её разобрать и около дома.

Я объясняю Косте, что у реки можно не только разобрать лодку, но и заодно очистить от грязи и вымыть каждую секцию лодки. Говорить вроде бы уже о лодке нечего, и я прошу Костю, помочь (мне) открутить, туго поддающийся отворачиванию винт и после ухода Кости, снова продолжаю работать (отстыковывать последние секции лодки и затем смывать всю, налипшую в них, грязь).

Наконец, лодка разобрана, секции вымыты и перенесены (к сараю Саши Каменного, с наколотыми там дровами, и оставалось лишь в присутствии Саши, расчистить для них место и сложить секции лодки, для их хранения до 1984 года).

А пока (после возни с лодкой), разбираю в доме Кости Юрьева свои вещи и снаряжение экспедиции. Всё снаряжение экспедиции (самое главное – лодочный мотор и канистры) я решил передать (на хранение) Саше Каменному, а все вещи оставить (на хранение) Косте Юрьеву, в том числе и палатку.

Оставшиеся у меня пачки с югославским бульоном и сухое горючее, делю пополам, и отдаю Саше и Косте.

Но вертолёт, оказывается сегодня не прилетит, но зато будет почтовый АН-2 до Преображенки. Иду к жене бывшего Председателя сельсовета Виктора Васильева покупать билет на самолёт, потому что уже задерживаться в Ерёме расхотелось.

Жены Васильева дома не оказалось, но зато дома был сам хозяин. Он что-то засуетился, предложил выпить наливочки и поговорить. Я в начале отказывался, но потом «не стал человека обижать».

Ты, не обижайся на меня, – сказал мне Васильев, – что я тогда (тебе в 1979 году) наговорил спьяну – всё бывает. (Я даже не мог вспомнить, что мне говорил тогда Виктор Васильев и потому переспросил его, что он мне наговорил, недоумевая и не понимая, какое это сейчас имеет значение.)

Оказывается, Костя Юрьев сказал ему, после моего отъезда, что я на него очень обиделся, за то, что он не дал лодочный мотор, чтобы отвезти меня в Преображенку. – Ну и что ж такого, что не дал свой мотор, – успокоил я Виктора Васильева, – зато бензина предлагал взять у тебя, сколько мне надо. И это собственно, говоря ваше личное дело, кому давать свой мотор.

Но Васильев всё равно, повторил, что сказал ему Костя Юрьев, что я на него очень обиделся. Пришлось отвечать тогда мне Виктору Васильеву, конкретней и по существу, на кого я должен был тогда обижаться на него или на Костю Юрьева:

- Да если бы Вы, Виктор Фёдорович, мне бы сейчас не сказали, что тогда отказали в моей просьбе, дать Косте Юрьеву, свой мотор, я бы об этом, никогда, не вспомнил. Костя тогда сам виноват был. Я за год его спрашивал, как у него (дела) с мотором, – он мне отвечал в письмах, – что всё нормально, – и на вопросы, – нужны ли какие-то запчасти? – отвечал, – всё есть!

Выпили (за то, чтобы между нами больше не возникало никаких недоразумений) и я, на всякий случай, снова дал Виктору Васильеву, свой московский адрес. Виктор Васильев провожает меня до калитки, и я бегу к дому Кости Юрьева за рюкзаком, а потом с ним в «ерёминский аэропорт» на лугу за деревней. По пути забегаю в дизельную, где работает Саша Каменный, прощаюсь с ним (и прошу его занести в свой сарай, лежащие у его двери, секции моей лодки, лодочный мотор и канистры).

Дорога в «ерёминский аэропорт» шла краем тайги и в одном месте была сильно заболочена, но когда я выбирал места, где лучше мне было идти, услышал шум мотора самолёта и побежал, уже не выбирая, относительно сухих мест. Когда я прибежал на «лётное поле», самолёт уже приземлился и из него выходили пассажиры. Хорошо ещё рюкзак был лёгкий и последние 200 или 400 метров, я мчался как «олимпийский спринтер».

Костя Юрьев выгружает из самолёта последние кассеты с новым фильмом и отмечает у лётчика в документации, что тот ему он доставил из Ербогачёна. Где ты отстал? – спрашивает он меня, с явной укоризной в голосе и я, не оправдываясь, отвечаю, ему с улыбкой, – бывает (так уж получилось), – и только потом замечаю стоящего с ним рядом нового Председателя ерёминского сельского совета (с которым мне пришлось поздороваться и сразу же попрощаться, причём, хотелось бы навсегда, за то, что он очень хотел меня отправить получать противопожарный инструктаж в Ербогачён).

Вхожу в самолёт, через минуту самолёт взлетает и, минут через двадцать, садится в Преображенке. Можно было бы сказать, что путешествие, именуемое мной «рекогносцировочной метеоритной экспедицией», наконец-то закончено и я утёр нос тому «нахалу», 10 лет показывающему мне язык, не смотря на то, что он носит моё имя и фамилию, как бы говоря, что я на что-то ещё серьёзное в своей жизни больше не гожусь, и сделать больше того, что сделал в 1972 году, уже не способен.

О том, что ещё предстояло возращение домой и приключения мои будут продолжаться, я даже не мог предположить, но об этом я уже рассказал в трёх моих очерках, опубликованных в Интернете, два из которых «Дебаркадер» и «Вагон №9», имели прямое отношение именно к путешествию 1982 года.

«Возвращение домой». Часть 1. «Дебаркадер»

20.

Как правило, путешественники мало уделяют внимания в своих дневниках, в устных и опубликованных рассказах тому, какие они испытывали приключения, когда возвращались домой. Сборы в дорогу, и сам путь, настолько заслоняли своими впечатлениями все испытанные ими неудобства, связанные с возвращением, хотя бы потому, что они настолько ещё у нас обычны, что просто не могли вызвать особого интереса, так как редко кто не испытывал подобных неприятностей, даже после проведения отпуска на самом престижном курорте.

Село Ерёма – село Преображенка – город Киренск

Получилось так, что в 1982 году я впервые изменил традиции возвращаться домой в обычном виде, как и подобает таёжному волку, с рюкзаком за плечами, в выцветшей от солнца штормовке и в разбитых туристических ботинках, и главное, с бородой, в которой никак нельзя было заподозрить во мне, даже намёк на «интеллигентного» человека.

Послушавшись жену, и главное понимания, что вместе с тремястами килограммами груза можно без труда разместись, то, во что можно, возвращаясь назад, переодеться, я упаковал эти вещи в один из больших ящиков со снаряжением своей «экспедиции».

В спортивной сумке, наряду с бельём, была положена новая финская куртка, спортивный шерстяной костюм и чешские туристические ботинки из белой кожи с красными замшевыми мысками и с такими же декоративными вставками по бокам, так что я вполне мог сойти в тех глухих местах за иностранного туриста.

Закончив своё путешествие на лодке с подвесным мотором, в верховья реки Левый Алтыб, в общей сложности проплыв около 1500 километров по пяти рекам, я, перед отлётом из Ерёмы сбрил бороду, переоделся и благополучно, пересев с одного АН-2 на другой АН-2 в Преображенке, в конце того же дня, приземлился в Киренске.

От Киренского аэропорта ничего другого не пришлось ожидать, как отсутствия на неопределённое количество дней свободных мест на все рейсы, как в Усть-Кут, так и до Иркутска. Ничего другого не оставалось, как и неоднократно, в прошлые годы, ехать на автобусе в речной порт.

Перед тем как пойти в кассу за билетом, я решил по пути зайти в столовую и пообедать. Но как назло в Киренске был рыбный день, а в меню была отнюдь не осетрина. От обеда с деликатесами из хека, пришлось отказаться, чтобы окончательно не испортить себе настроение этой, по сути, имитацией еды.

Купив в кассе речного порта билет на утренний рейс водомётного теплохода «Заря», я отправился на дебаркадер, где на его верхней палубе располагался «зал ожидания». На нижней палубе дебаркадера был буфет и, к моему удивлению, он даже работал. Встав за каким-то товарищем в тельняшке в очередь, я, как только оказался с глазу на глаз с буфетчицей, попросил продать мне буханку белого хлеба и хотя бы 50 грамм сливочного масла. Сахар и пачка чая у меня лежали в спортивной сумке, и я надеялся, что для ужина этого вполне достаточно.

К моему удивлению оказалось, что хлеб купить можно, а вот сливочное масло нельзя, так как оно продаётся только по «заборной книге», исключительно работникам речного порта. Я попросил буфетчицу войти в моё положение, и, забывая, во что теперь одет, не по-простецки, проведя ладонью вдоль горла, показал, как мне за два месяца надоела здесь вся рыба, и как хотелось бы съесть бутерброд с маслом.

- Ну, продайте мне масло хотя бы в три раза дороже, – попросил затем я, – или даже в пять раз, а то, как бы до Усть-Кута не протянуть здесь ноги.

Буфетчица, окинув меня каким-то странным взглядом, в ответ на моё предложение, сказала, что буфет через час закрывается, и если к этому времени масло всё не разберут, она мне его продаст. Заранее поблагодарив эту добрую женщину, я поднялся на верхнюю палубу.

Чем мне нравился этот дебаркадер, так это тем, что там всегда было чисто, и даже был «титан» с кипячёной водой, но на этот раз я не увидел прикреплённой к нему на цепочке кружки.

Таких, как я ожидающих «утреннюю Зарю» до Усть-Кута, в «зале ожидания» было уже человек десять. Деревянные лавочки, как в пригородных электричках образовывали своего рода купе, в одном из которых я и расположился, напротив очень колоритного «дедка», с аккуратной бородкой, в шляпе, внешне напоминающего Мичурина.

Затем, достав из сумки сахар и чай, поинтересовавшись у соседей, нет ли у кого-нибудь кружки, и узнав, что ни у кого нет, крепко, правда, мысленно, выругал себя за то, что всю свою «кухонную утварь» оставил в Ерёме.
При этом «дедок» только развёл руками, и вид остальных невольных постояльцев дебаркадера стал от моего вопроса, также уныл, как наверно со стороны и мой, особенно у тех, кто старался что-то заглотить из того, что плохо усваивалось всухомятку. И тут меня осенило.

- Мужики, – сказал я двум уныло что-то жующим соседям по дивану, – а не сходить ли нам на берег Лены. Я видел там столько пустых «огнетушителей» (бутылок из-под шампанского ёмкостью 0,8 литра, с этикетками портвейна), так, что если их вымыть, то вполне они могут сойти и за стаканы.

Уговаривать соседей не пришлось, и даже «дедок» не удержался, крикнув нам в след, чтобы мы захватили бутылку и на его долю. Мы не прошли по берегу и десяти метров, как набрали 12 бутылок, и, прополоскав их внутренность с песком в воде, вернулись назад.

Проходя мимо хозяйки дебаркадера, я попросил её включить «титан», чтобы мы смогли заварить в бутылках чай. Женщина рассмеялась, увидев наши «стаканы» и сказав буфетчице, – и чего эти мужики только не придумают, – поднялась с нами на верхнюю палубу.

В «зале ожидания» все сразу оживились. В бутылки, кто насыпал сахарного песка, кто затолкал сахар, сверху насыпав чай из пачки, которую я предоставил в общее пользование. У кого не было сахара, я предложил взять из моей пачки.

После того как в «титане» закипела вода, и в моей бутылке заваривался чай, я вспомнил, что буфетчица обещала продать мне масло. Я спустился вниз и, хотя особенно не наделся на чудо, но всё-таки купил масло, причём по той цене, сколько оно тогда стоило. Несмотря на то, что, протянув буфетчице пять рублей, я хотел отказаться от сдачи, буфетчица, попросила меня забрать её обратно.
Пришлось, не считая рубли и мелочь, смахнуть сдачу за масло в карман и ещё раз выразить ей свою благодарность.

Когда все уже мирно попивали из горлышек бутылок крепко заваренный чай, к нам на верхнюю палубу поднялась женщина с девочкой лет двенадцати. Окинув нашу компанию взглядом, она с округлившимися от ужаса глазами, схватила девочку за руку и, как мне показалось, с грохотом скатилась вниз по лестнице. Все переглянулись, пожали плечами и продолжили чаепитие.

Внизу тем временем послышался возмущённый голос, «скатившейся» вниз со своей дочкой, женщины.

- Вы говорили, что у вас там всё чисто и культурно, а там идёт самая настоящая пьянка. И вы меня с моей малолетней дочерью, отправили в это логово?

- Успокойтесь, – отвечала ей, чувствовалось, что смеясь, «хозяйка дебаркадера», – да они там пьют только чай!

- Какой чай! – продолжала кричать женщина.

- Да, чай, успокаивала женщину «хозяйка», – просто все кружки разворовали, как их тут только не привязывали. – Ну, если вы боитесь, пойдёмте, я вас туда сама провожу.

Показалась хозяйка дебаркадера, а за ней вся пунцовая женщина с девочкой, которую она крепко держала за руку. И снова оглядевшись по сторонам, женщина, как бы оправдываясь перед всеми, начала объяснять, при этом кивая на «дедка», напоминающего дореволюционного интеллигента, весь охвативший её ужас:

- Ну, ладно, всякое бывает, ну где только не увидишь, что два-три человека выпивают где-нибудь в углу, а тут все и даже такой…

И тут она уже сама, давясь от смеха, кивнула на «дедка», всем своим видом напоминающего известного натуралиста Мичурина, продолжила:

- И он… из горла… да тут не только вниз сломя голову по лестнице нужно бежать, а в пору сразу в реку бросаться!

После этих слов вся верхняя палуба чуть не полегла от смеха на пол, и могло показаться, что даже сам дебаркадер, не выдержал и от смеха закачался, как от поднимающих метровые волны, проходящих мимо, больших судов.

Женщина с дочкой устроилась на диване, рядом с «дедком», почти напротив меня, и кто-то, всё ещё, еле сдерживая смех, предложил ей пустую бутылку от портвейна:

- Ну, что, так давайте с нами за компанию, – до утра, ох как ещё далеко…

Все потихоньку уже начали устраиваться на ночлег, как неожиданно на верхнюю палубу поднялись два милиционера. Окинув всех блуждающим взглядом, они сразу направились ко мне и потребовали предъявить документы.

- Наверно я сильно пьян или похож на агента иностранной разведки? – поинтересовался я, протягивая им свой паспорт.

Милиционер, молча, пролистал паспорт, и, уточнив, откуда я, протянул мне его обратно.

- Аналогичный случай был с Владимиром Маяковским, когда, возвращаясь из Америки в Россию, он оказался в одном из южных городов, – сказал я, обращаясь к «дедку», но так, как будто всё это рассказывается всем, и, не обращая внимания, на ещё стоящих рядом милиционеров, продолжил:

В ЧеКа, кто-то донёс, что ожидается появление в городе английского резидента. Так, что появление на улице известного поэта в ботинках на толстых подошвах, с большим жёлтым чемоданом, обклеенного заморскими наклейками, не могло остаться незамеченным, и его сразу же арестовали.

Когда местные товарищи его вызволили из тюрьмы, и Маяковский понял, что был арестован только за жёлтый чемодан, то он сразу же его выкинул, понимая, что с ним до Москвы, его ещё не раз задержат и может случиться, что даже теми, кто никогда не интересовался пролетарской поэзией.

Все дружно засмеялись, в том числе и милиционеры, а я на всякий случай снял финскую куртку и убрал её в спортивную сумку советского производства. Засыпая, я повторил про себя первый закон путешественника – никогда ничем не выделяйся, и к тебе никто, никогда, не пристанет!

Возвращение домой. Часть 2. «Вагон №9»

21.

Киренск – город Усть-Кут – Москва

Хотя водомётный теплоход «Заря» говорят, рассчитан только на перевозку, вместе со стоячими пассажирами, 86-ти человек, его не зря называют речным трамваем или чаще автобусом и поэтому народу в него набилось в Киренске, сколько смогло влезть.

Когда до порта «Осетрово» в Усть-Куте оставалось километров двадцать, я стал пробираться поближе к выходу, чтобы одним из первых оказаться на берегу.

Речной вокзал «Осетрово» расположен практически напротив железнодорожного вокзала и зная, что немало пассажиров «Зари» так же, как я намереваются попасть на поезд «Лена-Москва», хорошо понимал, что желательно оказаться около билетной кассы одним из первых.

Поэтому, не успела «Заря» коснуться причала, как я уже оказался на берегу, и если бы, не пришлось задержаться у светофора на оживлённой центральной улице города, то расстояние до железнодорожного вокзала, мной было бы преодолено, минут за пять.

Но всё равно около кассы я оказался первым из всех пассажиров с теплохода «Заря», которые тоже особенно не мешкали, быстро выстраиваясь, друг за другом, в очередь. Передо мной в кассу было всего несколько человек, и я быстро оказался, в прямом смысле, счастливым обладателем последнего билета.

Когда очередь осознала, что билетов больше нет, она недовольно загудела, как разворошенный пчелиный улей. Мне оставалось только посочувствовать знакомым по киренскому дебаркадеру товарищам, и до отхода поезда постараться успеть купить в городе, хотя бы что-нибудь из продуктов в дорогу.

Ехать до Москвы около семи суток, поэтому брать что-то из скоропортящихся продуктов не имело смысла, правда, в то время и в магазинах давно не пахло колбасой. Но сахар, чай и печенье, я всё-таки купил и, обогнув вокзал, вышел на перрон, к которому уже был подан поезд «Лена-Москва».

Получилось так, что я шёл вдоль состава с его конца, проталкиваясь среди, идущих к своим вагонам, озабоченных пассажиров. Проводники у каждого вагона проверяли билеты, и пассажиры, проталкивая впереди себя чемоданы, сумки и узлы, не спеша, проходили внутрь вагонов.

Увидев в вагоне №9, стоящего не на перроне, а в тамбуре проводника, я поинтересовался, действительно ли это вагон №9, так как около него не было ни одного пассажира и было маловероятно, что они уже все смогли занять свои места.

Я поднялся в тамбур, показал проводнику билет, на котором к моему удивлению оказалось первое место, и прошёл в вагон. Перспектива сидеть все семь суток у входной двери подействовала на меня удручающе. Посидев в первом плацкартном отсеке, уныло, глядя в окно, минут пять, я решил поговорить с проводником, о своих перспективах поменять место в вагоне. Хотелось всё-таки, оказаться подальше от входной двери, в том случае, если кто-то из пассажиров сойдёт в Братске или в Красноярске.

До отхода поезда оставалось ещё минут пятнадцать, но в мой вагон ещё не поднялся, ни один пассажир. Я не заметил, чтобы проводник скучал без дела и когда обратился к нему со своей просьбой, он только поинтересовался, действительно ли я москвич. Оказалось, что он тоже из Москвы и живёт в Сокольниках. Узнав об этом, я рассказал ему, что раньше жил на Соколе и как часто мне в метро приходилось объяснять приезжим, что Сокольники – это на другом конце Москвы, а это станция Сокол.

- А, зачем тебе ждать Братска, – сказал мне проводник, – иди и занимай место, какое сам захочешь.
Разумеется, я не стал расспрашивать, чем вызвана подобная щедрость, так как уже отвык чему-либо удивляться.

В 1976 году, когда я имел неосторожность взять с собой в путешествие товарища по учёбе в техникуме, нам были проданы билеты до Иркутска на рейс, ни как обычно из Домодедова, а из Шереметьева. В Шереметьево выяснилось, что наш рейс к тому же из международного аэропорта, до которого нужно ещё было ехать на автобусе. В аэропорту у стойки для регистрации пассажиров нас было всего трое взрослых пассажиров – я с Володей Ерошичевым, и женщина с ребёнком на руках. Выглядело это очень странно, особенно, когда служащая аэропорта только нас троих повела к трапу самолёта.

Когда мы оказались в салоне самолёта, то у встретившего нас пилота, мы первым делом спросили, какие нам занять места, так как на билете они не были указаны. Ответ был аналогичный, как и у проводника в моём вагоне – «занимайте, какие хотите, сейчас будем «демократов» загонять».
От стюардессы мы узнали, что это рейс «Москва-Улан-Батор», а так как «загрузка» самолёта «демократами», то есть рабочими из «стран народной демократии» Чехословакии, Венгрии и Румынии почему-то задерживалась, то она попросила нас немного потерпеть, зато потом на обед будет всё, что мы пожелаем.

- Что и шампанское с чёрной икрой? – поинтересовался я.

- Шампанского не обещаю, это для салона «люкс», а чёрная икра и вино будет точно, – без иронии в голосе пообещала стюардесса, что мы, конечно, восприняли, как шутку.

После того как салон заполнился разноплемённой толпой и крайнее кресле в нашем ряду занял румын, который непременно захотел с нами познакомиться поближе, мы, перемешивая русско-английские слова, красноречивыми жестами, узнали, кто он и зачем летит в третий раз Монголию.

Биография румына была проиллюстрирована толстой пачкой фотографий, где были увековечены самые интересные периоды его жизни – всевозможные торжества, свадьбы и семейный отдых. Судя по фотографиям, если сравнивать её по уровню, даже до нашей советской жизни, румынам было ещё очень далеко.

Тем не менее, в этот раз, наш румын надеялся, что ему, наконец-то, удастся заработать на дизельной станции в какой-то монгольской пустыне, столько, что ему, с уже накопленными деньгами, хватит на покупку советской «Волги».

Он никак не мог поверить, что мы летим в Сибирь не для того, как он в Монголию заработать, а просто путешествовать.

Во время нашего разговора с румыном, мимо нас в салон «люкс» прошла стюардесса с двумя бутылками шампанского, и поэтому, когда она возвращалась обратно, я у неё поинтересовался, когда же шампанского удостоимся и мы.

- Шампанское только для монгольского дипломата, – ответила мне стюардесса, – а вам положено только вино.

- Надеюсь, хотя бы с чёрной икрой, – решил подшутить над ней я.

- Конечно, – сказала стюардесса, – и вскоре подала мне поднос, на котором, кроме традиционной аэрофлотовской курицы с рисом, было и вино, и чёрная икра.

Володя с румыном удивились не меньше меня, особенно румын, который никогда ещё не ел чёрной икры. Икры, было, скажу, не так много, и я решил, пусть уж её съест румын, и переложил свою икру ему на поднос. То же самое сделал и Володя Ерошичев, к удивлению стюардессы, за здоровье которой, мы и решили выпить.

Самое интересное было в Иркутском аэропорту, после посадки, когда нас погнали в терминал для иностранцев, и я устал объяснять служащей аэропорта, что нам троим туда не надо. Она явно не понимала русского языка или так была закомплексована инструкциями, что просто перестала соображать, что на этом международном рейсе могли быть просто советские пассажиры, летевшие до Иркутска. Наконец я не выдержал и перешёл на мат:

- Ё… твою мать, ты, что совсем ох…ла, – нам не х..я там делать, – и я показал пальцем в сторону, куда шли пассажиры с обычных рейсов, с приземлившихся вслед за нами самолётов.

- Так бы сразу и сказали, – ни капельки не смущаясь, ответила служащая аэропорта, – теперь понятно, что вы наши, и вам надо пройти туда…

Устроившись на новом месте, и поглядывая из окна вагона на перрон, я стал думать, а кого могут «загонять» в вагон в Усть-Куте, перед самым отходом поезда, и кроме переброски уголовников, с одной коммунистической стройки на другую, ничего другого в голову не приходило.

И вот, когда до отхода поезда оставалось несколько минут, вагон заполнился шумом и мимо меня, прижав вертикально палец к губам, и сказав «тсы-с», прошмыгнула одна из знакомых физиономий по дебаркадеру, затем другая и мне показалось, что пассажиры «Зари», просто взяли этот вагон на абордаж.

В Братске, когда я вышел в тамбур, мимо меня прошёл контролёр и я, думая, что сейчас будут проверять билеты, решил идти за ним следом, на своё место. Когда я проходил мимо купе проводника, то услышал, как контролёр спросил проводника, – «сколько человек у него едут без билетов», – на что сразу последовал, удивившей меня своей наивностью, простой ответ, – да откуда я знаю, ведь я один, разве за всеми углядишь…

Что сказал ему в ответ, за такую наглость, сам контролёр, я не слышал, но только он, после этого услышанного мной разговора, в нашем вагоне, так и не появился. Когда же, через полчаса, я снова пошёл в тамбур, то сквозь приоткрытую дверь купе проводника, увидел этого контролёра, мирно беседующим с проводником, который, заканчивая рассказывать анекдот, судя по координации движений, разливал, явно уже не первую, бутылку водки, в стоящие перед ними стаканы.

Тут только до меня дошло, что во всём вагоне, только у меня одного и есть билет. А если бы я, во время посадки на поезд, пошёл к своему вагону с головы состава, то, конечно бы, попал бы в совсем другой вагон, хотя и с таким же номером, а в этом, вообще бы, все ехали без билетов.

Пассажиры выходили из нашего вагона, доезжая до своих станций, а их места сразу же занимали новые. Никто в вагоне не дебоширил, не пьянствовал, все вели себя на удивление культурно и проходящие мимо нас в вагон-ресторан пассажиры удивлялись, какая у нас чистота. Сам проводник не опускался до уборки вагона, а только, периодически замечая, в каком-то плацкартном отделении на полу мусор, говорил, сидящим там безбилетным пассажирам, где взять веник и совок, то есть следил, чтобы сами пассажиры производили уборку, предупреждая, что только в «грязных» вагонах контролёры проверяют билеты.

А так как билетов ни у кого не было, то и чистота в каждой плацкартной ячейке вагона обеспечивалась без повторного напоминания.

Почти на каждой главной станции какой-нибудь зоны, в вагон заходил очерёдной контроллер, но дальше купе проводника, никто из них, так и не прошёл дальше по вагону.

Я понял, что это просто железная дорога устроила для себя маленький праздник, и многие пассажиры даже не предполагали, что только это позволило им не томиться несколько дней в очередях, в надежде купить себе билет, и по-человечески добраться до дома.

Неожиданно эхо этой истории мне довелось услышать сидя дома у телевизора во время выступления бывшего «придворного» юмориста, (который жил одно время в одном доме с президентом Борисом Ельциным и его друзьями) Михаила Задорнова. В его рассказе о поезде с двумя вагонами, имеющими одинаковые номера (№6), была обычная в конце его выступления реплика, что «только в такой бестолковой стране, как Россия, такое возможно».

Наверно, не предполагал известный юморист, что кто-то, слушая его, идущее одно за другим, по кругу, и одно и то же, по сути, перетолковывание непонятной только ему какой-нибудь стороны повседневной российской жизни, воспринимает и его в этой «бестолковой стране», таким же бестолковым персонажем.

Послесловие

Нужно обязательно сказать ещё несколько слов о Дневнике метеоритной рекогносцировочной экспедиции Константина Коханова 1982 года. К сожалению, не все комментарии, сделанные в тексте отредактированного в 2022 году «Дневника 1982 года», полностью раскрывают все детали и подробности одиночного путешествия, и как уже отмечалось в комментариях, не только по разным причинам, но и по условиям жизни в СССР в то время, когда любая инициатива, если и не была в прямом смысле наказуема, но вызывала к ней подозрительное отношение и не только советских властей, но и не в меру бдительных граждан великой и могучей Советской Державы.

Но, к счастью, в основном люди, к «экспедициям» Константина Коханова, относились с пониманием, хотя и с некоторым удивлением, что человек во время своего отпуска, занимается теми проблемами, которые должны решать люди, имеющие к этим проблемам непосредственное отношение и получающие за это не плохую зарплату, не говоря уже о наградах с присвоением им научных степеней кандидатов и докторов наук или званий (доцента, профессора и академика, хотя академик – это всё-таки пожизненный титул).

Правда, в 1971 году Константин Коханов «вышел в тайге» на странную категорию советских учёных, которые, занимаясь проблемами далёкими от изучения космического пространства и упавшего на землю вещества космических тел – метеоритов, болидов, астероидов и комет, создали «Комплексную Самодеятельную Экспедицию (КСЭ)» для решения «Проблемы упавшего на землю в 1908 году Тунгусского метеорита», под впечатлением прочитанных ими фантастических повестей Александра Казанцева и Бориса Ляпунова о взрыве в атмосфере марсианского космического корабля с двигателем на атомной энергии (по Казанцеву) или звездолёта (по Ляпунову).

Но если эти сибирские учёные отнеслись к изучению «Проблемы Тунгусского метеорита» действительно «по-научному» (рассматривая больше сотни «диванных» гипотез), не отрицая даже её техногенного характера, то для Константина Коханова природа «Тунгусского метеорита», была известна из научно-популярной литературы и ему было не важно, чем он был на самом деле – просто метеоритом (болидом, астероидом) или ледяной кометой.

Его путешествие к официально признанному «эпицентру взрыва» Тунгусского метеорита, было связано с обычным любопытством московского туриста, на спор с друзьями, в одиночку, «посетить», в 1970 году, по сути, уже ставшее легендарным, это известное всему миру место (по крайней мере почти всем в СССР).

О том, что кто-то кроме КМЕТа (Комитета по метеоритам) АН СССР, ещё самостоятельно серьёзно научно занимался, после 1962 года, изучением природы Тунгусского метеорита (чем он мог быть на самом деле), Константин Коханов не имел никакого представления, а знал лишь, из прочитанной книги геолога Бориса Вронского «Тропой Кулика» (М., Мысль, 1968), что его поиски ещё продолжаются, в основном преподавателями и студентами сибирских университетов.

Кстати, описанием из этой книги самой «тропы Кулика», от Ванавары до эпицентра взрыва Тунгусского метеорита в районе «Заимки Кулика», Константин Коханов тогда и руководствовался в своём походе, за неимением у него топографической карты, и, имея представление о тех местах, лишь из Атласа СССР за 1969 год, по карте масштабом 25 км в 1 см.

Общаясь в тайге с этими учёными и студентами и демонстрируя им свою полною неосведомлённость, о сделанном ими вкладе в советскую науку, он вызвал к своей особе не меньшей интерес, чем Хлестаков в гоголевском «Ревизоре» у городничего, хотя Хлестаков безбожно врал, о своей значимости в Санкт-Петербурге, а Константин Коханов совсем не скрывал, кем был на самом деле в Москве то, что после увольнения по собственного желанию из «почтового ящика» с технической должности, он работал на заводе МЗТМ (точной электромеханики) наладчиком-испытателем 4 разряда в цехе по окончательной сборки и диагностированию приборов СВЧ (сверхвысокой частоты).

Студенты и их «учёный наставник» или, как они его называли, «командор», Дмитрий Дёмин, подумали тогда, что Константин Коханов, по каким-то причинам, прикидывается простым рабочим, который с поллитровкой в авоське (в прямом смысле), приходит на «Заимку Кулика», где, до его прихода, все пели вместе с туристическими песнями Юрия Визбора и песню «Владимира Высоцкого» из фильма «Вертикаль», – «Здесь вам не равнина, Здесь климат иной… Идут лавины одна за одной, И за камнепадом гремит камнепад. И можно свернуть, обрыв обогнуть, Но мы выбираем трудный путь, Опасный как военная тропа!».

И после «такой песни», разве могли они, «по своей наивности», поверить, что он простой, но только не в меру любопытный, советский рабочий. Такого просто не могло быть, говоря словами Владимира Высоцкого, по крайней мере, в этих «Заповедных и Дремучих, Страшнее Муромских, лесах».

Не знаю зачем, в шутку или в серьёз, но студенты всё-таки пригласили Константина Коханова, на свою ежегодную конференцию по Тунгусскому метеориту, в Томский университет, которая у них совмещалась с празднованием очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Разумеется, никто из них не мог подумать, что я действительно к ним приеду, но «простой советский рабочий» к ним всё-таки приехал и чувствуется не на шутку перепугал все «руководство их самодеятельного научного коллектива».

Конференция, конечно представляла собой обычный студенческий капустник, с кратким отчётом о проделанной Комплексной самодеятельной экспедицией работы в 1971 году, с планами на 1972 год и демонстрацией фильма о первом испытании советской атомной бомбы.

Когда руководство КСЭ, во главе с будущим академиком Николаем Васильевым, решило проконсультироваться с Константином Кохановым, – можно ли показывать этот фильм студентам, так как в нём могут быть секретные материалы, – он понял, что на этой конференции играет, как в песне Владимира Высоцкого, роль «засекреченного ракетчика», но скорее всего, человека, связанного с органами КГБ. На это указывало и то, как Николай Васильев, поделился с ним, чуть ли не шёпотом, о сделанном недавно сенсационном открытии, связанным с тем, что под эпицентром ядерного взрыва на высоте 500 м, мощностью 10 килотонн в тротиловом эквиваленте, на деревьях не повреждается лиственный покров. Оказалось, что при ядерном взрыве такой мощности, каждый листок обволакивается паром и лист не повреждается, хотя должен был, по крайней мере, обгореть и погибнуть.

Когда же Константину Коханову рассказали, достаточно подробно, что будет показано в этом фильме, он понял, что этот «секретный фильм» предназначался для познавательных целей на курсах по обучению командиров отрядов гражданской обороны, которые тогда создавались на крупных предприятиях СССР. На заводе, где он в то время работал наладчиком, таким «Командиром по ГО», был его бригадир Анфиногенов, которому лень было посещать эти курсы, возможно уже не в первый раз, и он попросил Константина Коханова отбыть за него эту повинность, не забывая при этом во время учёбы, откликаться во время переклички, когда назовут его фамилию.

В итоге «секретный фильм» был показан, но когда «конференция по Тунгусскому метеориту» плавно перешла к праздничному банкету, Константин Коханов понял, что пора возвращаться в Москву. В Москве он уже поинтересовался «биографиями» и научными работами руководителей КСЭ и узнал, что один из них математик Вильгельм Фаст даже защитил кандидатскую диссертацию в 1966 году, связанную с Тунгусским метеоритом по теме: «Статистическая структура полей разрушений, вызванных Тунгусским метеоритом», а другой учёный, проводивший параллельно с КСЭ, собственные исследования, последствий взрыва Тунгусского метеорита, Алексей Золотов, издал книгу «Проблема Тунгусской катастрофы 1908 г.» (Минск: Наука и техника, 1969) и оформил результаты своих «изысканий» в виде диссертации на соискание степени кандидата физико-математических наук по специальности «Экспериментальная физика», где обосновал взрыв Тунгусского метеорита за счёт его внутренней энергии.

Таким образом «литературные гипотезы» Казанцева и Ляпунова, вопреки очевидным фактам, отсутствия повышенного радиоактивного фона в «эпицентре взрыва Тунгусского метеорита», в 1971 году, можно сказать, обрели второе дыхание, и этот бред сивой кобылы «продолжает фонить» на страницах бульварной и околонаучной прессы до настоящего времени.

Для справки: Информация из «компетентных источников», – «На месте падения Тунгусского метеорита» на сайте https://am-world.ru/na-meste-padeniya-tungusskogo-meteorita/

Но к 1972 году, Константин Коханов уже был достаточно подготовлен к поиску места предполагаемого падения «Тунгусского метеорита», ознакомившись с первоисточниками сообщений о его падении по сообщениям (публикациям) в сибирских газетах 1908 года (которые были в наличии в московской «Ленинской библиотеке», теперь – РГБ) полностью разделял мнение Дмитрия Дёмина, одного из руководителей КСЭ, с которым он познакомился на Заимке Кулика в 1971 году, что слово (выражение) «не там» – будет обозначать (или толковаться), в Третьем издании Большой Советской энциклопедии, как место падения Тунгусского метеорита».

Обследовав в 1972 году одно из предполагаемых мест (указанных эвенками) вероятного падения Тунгусского метеорита в верховьях реки «Верхняя Лакура», Константин Коханов вышел, перейдя через хребет Лакура, к реке Хушма и по ней к ручью Чургим, по долине которого дошёл до Заимки Кулика, где ещё один из руководителей КСЭ Джон Анфиногенов, нашёл на горе Стойковича, бледно-голубоватого цвета валун, весом, уже раскопанной им части, в несколько тонн, который, среди трапов чёрного цвета, выглядел на их фоне, действительно инородным телом, и был принят этим учёным за Тунгусский метеорит.

Не смотря, что коллеги учёного и студенты, над его находкой только посмеялись, Константин Коханов, предложил Джону Анфиногенову прекратить продолжать раскапывать валун, а начать производить раскопки вокруг валуна, потому что его валун, если действительно прилетел из космоса, то по своей структуре конгломерата, должен был основательно, раскалённой поверхностью, «наследить» своими осколками по траектории своего полёта.

Когда Джон отказался бросать раскопки своего валуна, Константин Коханов вызвался ему помочь, и попросил разрешить ему самому провести раскопки вокруг валуна на расстоянии от него в 5 метров. Джон, задумался, но всё-таки дал ему разрешение, на проведение раскопок вокруг своего валуна, но только на расстоянии в 10 метров.

Раскопки Константина Коханова закончились тем, что он практически, на одной из предполагаемых траекторий (рассчитанных или указанных очевидцами падения Тунгусского метеорита), обнаружил осколок валуна, со структурой и цветом, как у Джона, а под ним белую, как показалось ему, и следом за ним Джону Анфиногенову, выжженную этим осколком площадку, то ли из мелкого песка, то ли из какого-то порошкообразного вещества. Можно сказать, сразу же, после находки Константина Коханова, валун (который теперь носит название «Камень Джона») Джона Анфиногенова, превратился на глазах участников КСЭ-14 в «Тунгусский метеорит».

Но призыв Владимира Маяковского «Сочтёмся славою…», в ситуации с «найденным» Тунгусским метеоритом, явно не устраивал сибирского учёного, «делиться славою» с каким-то московским старателем Костей (до этого уровня его опустил сам Джон Анфиногенов, причём в разговоре с ним после его находки осколка валуна), ему совсем не хотелось, видно, что-то у него сразу перемкнуло в голове, насчёт того, что Константин Коханов станет теперь, как и он, претендовать на получение Нобелевской премии.

«Московскому старателю» хотелось сразу послать Джона Анфиногенова с Нобелевской премией «на хрен» в его штанах, но пришедшие в это время на Заимку Кулика московские геоморфологи из МГУ, с которыми Константин Коханов познакомился в Ванаваре, предложили ему плыть с ними на резиновых лодках по реке Кимчу до её левого притока Кимчукана, и при этом даже пообещали, каждый вечер, специально для него, «запускать» в небо «тунгусский метеорит», из имевшейся у них, ракетницы…

Подробнее об этой «таёжной трагикомедии» рассказано в Дневнике Константин Коханова 1972 года, опубликованном не только на его сайте, но и частично ещё на нескольких сайтах Интернета, в том числе на сайте КСЭ «Тунгусский феномен».

Можно сказать, что именно с 1972 года, описанные в дневниках Константина Коханова приключения в тайге, стали по содержанию и интересу, уступать описаниям событий и «приключений» по пути в тайгу и при возвращении из тайги домой.

За прошедшие больше чем полвека (с 1970 года), как ни странно, в памяти, наиболее отчётливо сохранились именно они (попутные впечатления и встречи, не относящиеся к таёжным приключениям), имеющие вроде бы второстепенное значение, потому что лучше отражали жизнь советской эпохи в Сибири и намного правдивей, как это сделали профессиональные сибирские писатели В. П. Астафьев (1924-2001) В. Г. Распутин (1937-2015), отражавших сибирскую жизнь, к сожалению, главным образом, действительно талантливо, но в основном с позиции пассивного наблюдателя, без непосредственного участия, что-то по существу сделать им самим для того, чтобы жизнь там стала хотя бы немного лучше.

Зачем помогать конкретным людям, когда рассуждаешь о судьбах человечества и общечеловеческой морали, ведь копаться в прошлом и решать, что в нём было сделано неправильно или вообще преступно, всегда было намного легче и популярней (как у нас, так и за бугром), чем в те годы говорить, писать и требовать, чтобы что-то, хотя бы в жизни людей изменить к лучшему, или по крайней мере не мешать им жить по-человечески, а не так, как это представляла себе после войны и развала СССР, такая безграмотная, самонадеянная или спившаяся сволочь за кремлёвской стеной, из числа «реформаторов», как Никита Хрущёв, Михаил Горбачёв и Борис Ельцин.

В Интернете (zubkoff.livejournal.com) Константин Коханов случайно наткнулся на характеристику Виктора Астафьева: «Дело в том, что великий писатель Астафьев был не столько умён, сколько хитёр; точнее говоря, по-крестьянски хитрожоп. Именно это качество – хитрожопость – в итоге и привело его, после нескольких лет унылого топтания в патриотической литературе, в объятия прогрессивной общественности».

О писателе Валентине Распутине, Константин Коханов, никогда бы такого не мог сказать и даже подумать, но вот автобиографический рассказ этого писателя «Уроки французского», он прочувствовал на собственной шкуре, хотя его самого, эта история, коснулась в меньшей степени, но была значительно страшней и намного правдоподобней. В Дневниках Константина Коханова эта история растянулась на несколько лет и только в 1986 году, он поставил в ней последнюю точку, а затем сам написал рассказ «Уроки советского языка», который был им опубликован в Интернете и в качестве комментария на сайте газеты «Мир Новостей» (https://mirnov.ru/obshchestvo/socialnaja-sfera/povezet-dovezet.html) в 2017 году.

Следует отметить, что иногда Дневники путешественников начинают терять свою привлекательность, в частности достоверности изложения описанных событий, в части их хронологической последовательности.

Это связано, во-первых, потому что события могут принимать иногда экстремальный характер, когда нет просто времени вести записи в дневнике, а нужно быстро устранять последствия либо вашего неудачного спуска в лодке через пороги, либо, при пересечении сильно заболоченной местности, заниматься бесконечными поисками на ней безопасного прохода, между непроходимыми трясинами или карстовыми озёрами, с плавунами, покрытыми мхами или другой болотной растительностью, имитирующими твёрдую поверхность.

А во-вторых, просто усталость и отсутствие достаточного количества продуктов, заставляющая искать «подножный корм» (грибы и ягоды), охотиться или ловить рыбу, а не записывать об этом в дневнике, как всё это совсем не хотелось делать, причём безрезультатно, в течении нескольких однообразных дней, которые затем в дневнике могут быть отмечены и одним днём, и целой неделей.

Так в принципе произошло и с Константином Кохановым, в конце его путешествия в 1982 году, когда он потерял в своём дневнике, почти два дня, после того, как он искупался при спуске с порога «Ворон» и умудрился в тот же день приплыть сухим в Ерёму, и на следующий день улететь с пересадкой с самолёта на самолёт (с АН2 на АН2), из села Преображенка в Киренск.

И если бы в его воспоминаниях, опубликованных раньше, не было сказано, что он прилетел в Киренск в рыбный день (который тогда в СССР был четвергом), и на следующий день на теплоходе «Заря» не поплыл бы в Усть-Кут (по отметке в билете 9 июля 1982 года), то, конечно, не смог бы установить, хронологическую последовательность событий в последние дни своей метеоритной экспедиции: с 5-го до 7-го июля 1982 года ночевал и сушил вещи в зимовье в 17 км от деревни Ерёма, 7 июля 1982 года приплыл вечером в Ерёму и 8 июля 1982 года вылетел на почтовом АН2 из Ерёмы в Преображенку.

Основные документы, подтверждающие хронологическую последовательность событий, описанных Константином Кохановым в «Дневнике метеоритной экспедиции 1982 года»: железнодорожный билет из Москвы до станции Лена (Усть-Кут) от 20 мая 1982 года и билет на теплоход «Заря» от 9 июля 1982 года из Киренска в Осетрово (Усть-Кут).

22.

Следует также отметить, что среди непронумерованных листов Дневника метеоритной экспедиции Константина Коханова 1982 года, среди черновых записей описания некоторых частей путешествия с вариантами стихотворных набросков впечатлений, в часы вынужденного пережидания в палатке окончания частых дождей и ливней, также был лист с перечнем снаряжения для предстоящей экспедиции 1984 года, в котором впервые, было указано, не просто палатка, а трёх-местная палатка, (в которой можно было бы встать в полный рост) и не просто спальник, а именно спальник пуховой, и даже две ножовки и лучковая пила. В список также были внесены изменения в объём необходимых канистр – вместо одних только 10-литровых канистр (10-11 штук), он решил взять четыре 20-литровые канистры, две 10-литровые канистры и одну 5-литровую канистру

И затем уже, на вложенном в Дневник листе с этим перечнем снаряжения, перепечатанным в Москве на пишущей машинке, им были добавлены в него: туристическая лопата, походная раскладушка и даже походный стол и стул, но судя по обведённым кружками номерам перечисленных позиций снаряжения, от походного стола и стула, Константин Коханов всё-таки отказался, как и от 5-литровой канистры.

Разумеется, этот перечень снаряжения не раз ещё за два года уточнялся, но главное снаряжение оставалось прежним – лодка «Романтика-2» и лодочный мотор «Ветерок-8».

Декабрь 2022 года – январь 2023 года

Предисловие

Во время очередного путешествия в верховья Большой Ерёмы и Алтыба, в мае-июне 1979 года, я решил произвести подробное описание мелочей быта для того, чтобы создать для себя что-то вроде инструкции для предполагаемых своих будущих экспедиций.

Описывая ранее в своих дневниках с 1970 года, казалось самое главное, я пришёл к выводу, что не описываю ничего, представляющего для себя интереса и пользы для своих экспедиций, которые мог бы планировать в дальнейшем.

На этот раз было взято за правило то, что как бы я не уставал, обязательно производить описание своих впечатлений в конце, или даже в течении дня, особенно там, где уже нельзя будет рассчитывать на чью-нибудь помощь или что-то предпринять самому для того, чтобы исправить свою ошибку или оплошность.

Цель экспедиции оставалось прежней, достичь верховьев реки Южная Чуня и произвести поиск, предполагаемого там места падения в 1908 году Тунгусского метеорита.

Хотя достичь верховьев Большой Ерёмы (выше правого притока Анандякита) мне удалось ещё в 1972 году на вертолёте пожарников, вместе с попутчиком и его лодкой, и в принципе, о реке Большая Ерёма, я имел полное представление, правда при сплаве по ней вниз, но в последующих экспедициях 1973, 1974 и 1976 годов, при подъёме по реке на вёсельных деревянных лодках вверх, мне удавалось подняться только до её левого притока Алтыба в 1973 году одному и в 1976 вместе с другом по учёбе в техникуме. Подниматься вверх по Алтыбу до слияния его образующих рек, Правого и Левого Алтыбов, не хватало не только времени очередного отпуска, по разным неблагоприятным для путешествия причинам, но, если откровенно говорить, то, также, не хватало и физических возможностей, непривыкшего к таким нагрузкам на мышцы, организма обычного человека, а не мастера спорта по спортивной гребле.

17 мая 1979 года (с 17 мая по 26 мая 1979 года – переписано с черновиков)

Плачет жена – просит не забывать, что у меня есть она с сыном. Сын спит и не о чём не догадывается.

Отъезд. Сколько же понадобилось времени и энергии невосполнимо потратить, чтобы, наконец, собрать деньги на эту маленькую и такую большую в моей жизни экспедицию, практически не влезая в семейный бюджет.

Десять рационализаторских предложений, вознаграждения по ним и премии по новой технике, вот, что дало мне возможность снова, в седьмой раз повернуться лицом к Северу и подниматься от Нижней Тунгуски, к затерявшимся в тайге и болотам, верховьям Южной Чуни и если повезёт, что маловероятно. Найти Тунгусский метеорит 1908 года.

Искать Тунгусский метеорит в тех местах, на которые у меня не было топографических карт, а о спутниковых картах тогда не мечтали даже геологи, но они хотя бы имели стереофотографии изучаемых ими мест масштабом 0,5 км, потому что топографические карты тоже тогда имели весьма приблизительный характер отображения севера Иркутской области, нужно было быть о себе, ничем незаслуженного, очень высокого мнения. А я единственно чего добился в жизни с 1970 года – это только на бояться ходить по тайге без оружия, руководствуясь описаниями предстоящих маршрутов из доступной научно-популярной литературы.

Хотя у меня всё-таки было, снятое в 1973 году на кальку с карты-километровки у иркутского геолога, русло реки Большая Ерёма и часть русла реки Алтыб от устья до «Четвёртого ручья». Так что предстоящий у меня подъём на вёслах в лодке почти стокилометровый участок реки Алтыб до слияния Правого и Левого Алтыбов, во время запланированного на 1979 год путешествия, был по сути настоящим белым пятном, которое ещё не было освоено, с помощью вертолётов, профессиональными охотниками и рыбаками:

1.

2.

От дома до аэропорта Домодедово доехал на такси за 40 минут. Три часа слонялся по его залам, хотя догадался упаковать сумку. Чтобы избежать дополнительного досмотра взятых вещей. На стойке регистрации билетов сдал вещи, затем прошёл досмотр и через «контур» с металлодетектором, чтобы, не Дай Бог, у меня не оказалось оружия и, наконец, совершил посадку на самолёт и вылетел в Иркутск.

Минут через двадцать полёта запахло горящей изоляцией электропроводки. Все стали принюхиваться, плохо скрывая беспокойство. Наконец, кто-то не выдержал и спросил у стюардессы, – что горит?

Стюардесса отделалась от паникёра шуткой, – якобы в Москве плохо опалили кур и им приходится исправлять этот недостаток.

Работы было явно много, если был приглашён в помощь один из пилотов. Но всё равно на ужин были холодные куры и чуть тёплый чай.

Через два часа сорок минут сделали посадку в Омске. Там опять нас прогнали через контур металлодетектора, видимо для профилактики, но я засомневался, что он был включён, так как не снимал перед ним часов и не вытряхивал мелочь из карманов.

18 мая 1979 года.

Приземлились в Иркутске. Сразу же встал в очередь к диспетчеру по транзиту. В первый раз (в отличии от несколько предыдущих экспедиций), одновременно подтвердилось бронь на транзитный билет и был открыт для полётов Киренск.

Самолёт в Киренск должен был вылететь в 12-30 по Московскому времени. Свободного времени было более, чем достаточно, чтобы изучить магазины в центральной части города.

За два года, после того, как я был Иркутске в последний раз, преобразилась площадь около рынка. Там появился большой «торговый комплекс» с фасадом напоминающим новый московский ЦУМ, только с более скромной отделкой.

До открытия продовольственных магазинов было около получаса, а промтоварных и книжных 1,5 часа, но где находятся книжные магазины, я выяснил в первую очередь, да и память не подвела.

Делать было нечего, и я пошёл изучать внутренности городского рынка, который уже работал. Там я увидел комиссионные кедровые шишки по 1 руб. 35 коп. за маленькую картонную коробку, а так сестра жены хотела получить их от меня в качестве сувенира, то не раздумывая сразу купил, и ей, и жене, по коробке.

После рынка посетил несколько продовольственных магазинов. Но в изобилии, имеющихся в них товаров, к сожалению, были не все, которые пользуются повседневным спросом.

После продовольственных магазинов, дошла очередь и до книжных магазинов. Обход начал с магазина «Военная книга», который открывался на 15 минут раньше остальных книжных магазинов. Но книг, вызывающих у меня интерес и желание их купить, там не оказалось.

Правда обменный фонд вызывал, у меня вызывал некоторую зависть, потому что там стоял двухтомник Евгения Евтушенко, который меняли на двухтомник Вячеслава Шишкова.

В других книжных магазинах, к их открытию тоже ничего интересного для меня не было, но зато, всюду, где продавали печатную продукцию, лежал сборник А. Твардовского «За далью даль», выпущенный Иркутским издательством.

Вернулся в аэропорт, где-то за два часа до регистрации билетов и занял место у стойки, чтобы быть первым. В деле регистрации билетов, я был воробьём стрелянным, так как в Иркутске и с бронью, и даже с билетом, зарегистрированным на вылет, никто не может дать гарантии, что ты улетишь.

В течении часа за мной в очередь встали две женщины, а за 50 минут до регистрации билетов, уже была толпа из неизвестно откуда взявшихся людей, были и пассажиры, не улетевшие прошлым рейсом В-21.

Как и следовало было ожидать, регистрация началась с этих неизвестно откуда взявшихся товарищей, потом зарегистрировали двух пассажиров по служебным билетам, за ними пассажиров с детьми до 5-ти лет.

Стоявшая за мной очередь пассажиры начала роптать и меня сразу охватило беспокойство, так как спасительная бронь и то что я первый в очереди на регистрацию билетов, уже с каждой минутой могло перестать гарантировать, что для останется место в самолёте.

Наконец, билет зарегистрирован, но на выходе на посадку меня подстерегал новый сюрприз, который, конечно, следовало мне ожидать – это досмотр багажа. Вот тогда, я действительно, вспотел. Продемонстрировать содержимое рюкзака и сумки, было нелёгким делом – распотрошить их мне всё-таки пришлось очень основательно. Но это ещё не всё. Потом пришлось проходить несколько раз через «контур металлодетектора», где определялось количество металла в моей одежде. Последним дал сигнал запасной стержень от авторучки.

«Чувствительности» иркутского узла досмотра багажа и содержимого карманов мог бы позавидовать любой аэропорт нашей планеты, потому что, в конце концов, «контур металлодетектора» зарегистрировал металл даже внутри него одного воздуха, как будто в это время, сквозь него, прошёл призрак предка начальника иркутского аэропорта в кольчуге и с мечом в руках.

Хотя это вызвало некоторое замешательство, среди производящих досмотр работников аэропорта, но досмотр стал проходить ещё медленнее и в итоге затянулся до того, что рейс пришлось задержать, в общей сложности, включая посадку в самолёт, минут на сорок.

Складывалось впечатление, что мероприятия по тщательному досмотру багажа пассажиров в иркутском аэропорту, стали удобным средством, для оправдания безобразной работы в нём отдела перевозок пассажиров, с постоянными задержками регулярных рейсов, вплоть до их отмены.

До Киренска летел 1 час 40 минут. Над городом моросил мелкий дождик. И самое неприятное, что я услышал после посадки было то, что по местным метеоусловиям был закрыт аэропорт Преображенки.

Итак, предстояла первая ночёвка в Киренском аэропорту на двух, установленных на некотором расстоянии друг от друга, креслах. Не смотря, что на мне была зимняя куртка, чувствовалась некоторая прохлада. Затекали руки и ноги, урывками налетал сон. Потом начали слегка безобразничать, неизвестно откуда взявшиеся «бичи» («бич» – бывший интеллигентный человек) – представители многонациональной и бродячей жизни Восточной Сибири.

Когда я почувствовал, что они начали тереться около меня, пришлось якобы потянуться и вроде бы невзначай, «двинуть» с размаха ногой, одному из них, по заднему месту. Изобразив на своём лице вид, только что очухавшегося ото сна человека, я принял от него извинения, за то, что он меня «ненароком» разбудил и затем повернулся на другой бок, но уже задними карманами брюк к стене.

Больше ко мне «бичи» не подходили, наверно приняли, за своего, хотя и не местного, товарища.

19 мая 1979 года.

Перешёл на трёх разовое питание в столовой рядом с аэропортом и понял, что это удовольствие мне будет стоить 2 рубля в день.

В середине дня, убедившись, что в ближайшие часы рейсы на Преображенку не предвидятся, посетил ряд Киренских магазинов. Где приобрёл перочинный ножик и приспособление для открывания банок и бутылок. В одном из продовольственных магазинов купил 0,5 кг яичного порошка.

В книжном магазине ничего читабельного в пути и дома не было, но я всё-таки приобрёл книгу «Алгебра логики» и подумал, что наверно тогда в магазине с облегчением вздохнули, так как с 1972 года издания, эту книгу там явно никто даже ни разу не открывал.

Предстояла в Киренске вторая «кошмарная» ночь, потому что в помещении киренского аэропорта набилось приличное количество народа. Преобладали явно персонажи писателя О. Генри. Их было человек двадцать, которые ехали рубить лесосеки, в надежде заработать большие деньги, но явно в два раза меньше, чем они бы заработали, на тех же условиях, в городе, как им старался объяснить, сопровождающий эту публику инженер из геологической экспедиции.

Некоторые, наверно новички, особенно старались ему не верить, но всё в словах инженера, по всему было видно, «тёртого» парня, было правдой. Честно больших денег в Восточной Сибири не заработаешь, а другие способы, в конце концов там всегда, заканчиваются разбирательствами в прокуратуре.

Вторая ночь в Киренске действительно оказалась кошмарнее первой: было холодно и одновременно, и душно, и неудобно спать – храп на фоне работающего телевизора, болтовня со всех сторон и урывками сон в мгновения кратковременного затишья.

20 мая 1979 года.

Ещё одна ночь в Киренском аэропорту могла добить не только меня, но и ко всему привыкшую лошадь и поэтому ещё в столовой, я начал изыскивать, другие возможности, как попасть в Преображенку, минуя персонал аэропорта.

Особенно на это решение повлияло, случайно сказанное, проходящими мимо меня в столовой лётчиками, слово «Преображенка». Это заставило меня навострить уши, а тут ещё сидевший напротив меня за столом лётчик, сказал какому-то мужчине, что он будет сегодня на вертолёте возить в Преображенку керосин.

Я попробовал попросить этого лётчика взять меня с собой в Преображенку, но лётчик сказал, что его вертолёт «танкер», и он полетит с полной загрузкой, но намекнул, что туда будут летать ещё и другие вертолёты.

Теперь оставалось только пересилить излишнюю стеснительность в разговоре с нужными, но с незнакомыми мне людьми и через два часа я на это решился, но у нескольких лётчиков, так ничего и не узнал.

А объяснять свою просьбу взять меня на вертолёт до Преображенки слишком многим м разным людям, не хотелось, чтобы не скомпрометировать лётчика, с которым мне предстояло бы лететь.

У здания, где находилась диспетчерская и руководитель полётов. Прохаживалось двое мужчин, тоже, как и я озабоченных и тоже время от времени. подходивших к лётчикам, причём по всему было видно, что один из мужчин, явно знал кое-кого из лётчиков, очень хорошо.

Я подошёл к этим мужчинам и узнал куда им предстояло лететь. Рейс в Братск почему-то задерживали, но их всё-таки обнадёживали, и они пока ещё не потеряли надежды, сегодня улететь.

Вроде бы в разговоре с ними, я пришёлся им по душе. Видимо, у меня и у них в характерах, было что-то созвучное, поэтому тот, кто был охотоведом, сказал, что постарается мне помочь и отправился в пилотскую. Второй мужчина, который оказался охотником, в это время пожаловался мне, что у него со вчерашнего дня болит голова. Знакомые в Киренске пригласили его на шашлыки на природу и там он явно перебрал водки.

У меня в кармане куртки лежала банка «Гамбургского пива» (как и в 1976 году мой сослуживец Василий Минаев приобрёл его мне в канадском посольстве, но уже по рублю за банку) и я протянул эту банку охотнику, сказав при этом, – выпей, может полегчает?

Но охотник беря у меня банку пива, мне ответил, – что его нужно отдать охотоведу, – у него голова болит сильнее.

Подошёл охотовед, поболтали о пиве. Банка была красивая и им явно не хотелось её вскрывать, но я их уговорил, и они её выпили.

Лётчика, который сегодня летал в Преображенку, охотовед лично не знал, но его командира, который был сегодня дежурным, он знал хорошо. Я полез в сумку, где у меня лежали банки с пивом и одну решил отдать охотоведу, чтобы он передал её командиру того лётчика, который сегодня летает в Преображенку, и поговорил с ним, взять туда и меня в качестве пассажира.

Пойдём тогда вместе к командиру лётчика, – сказал охотовед, – сам с ним и поговоришь и пиво отдашь. «Командир лётчика» повертел банку в руках и сказал, что он с лётчиком поговорить то, поговорит, а вот согласится ли лётчик, вас взять, он не гарантирует.

Пришлось, как говорят азартные игроки, идти «во-банк», попросить «командира лётчика» передать лётчику, что у меня есть бутылка «Кубанской водки» экспортного исполнения, которую я ему отдам и к тому же у меня есть билет до Преображенки, так что при этом он ничем особенно не рискует, а банку с пивом, в любом случае, предложил ему, оставить себе.

Через полчаса прилетел вертолёт из Преображенки. Пилотом оказался тот самый лётчик с которым я сидел сегодня в столовой за одним столом утром. «Командир этого лётчика» поговорил с ним и после, подойдя к нам (ко мне с охотоведом и охотником), и сказал, что всё в порядке (и мне можно лететь в Преображенку).

На прощанье, я дал охотоведу с охотником ещё по банке пива, хотел дать и третью, чтобы они выпили за мой отлёт, но они отказались наотрез. Да, что тут говорить, они даже отказывались брать и те банки, которые я им уже отдал, но мне хотелось сделать этим, моим случайным знакомым, хотя бы, что-нибудь приятное сейчас, а не что-то пообещать им сделать в будущем, на которое сейчас (тогда) мало, кто рассчитывает (рассчитывал), при случайных знакомствах, даже с «обаятельными и внушающими доверие людьми».

Охотовед с охотником всё-таки пошли проводить меня до вертолёта. В салоне вертолёта стояли большие бочки с бензином (? – керосином) и в качестве пассажира была ещё одна женщина.

(Следует сделать уточнение относительно женщины в вертолёте. Во время пребывания в киренском аэропорту, я случайно разговорился с этой женщиной, которой нужно было срочно, по семейным обстоятельствам, попасть в Преображенку, у неё даже была какая-то справка, но что может сделать справка, если по местным метеоусловиям был закрыт для самолётов Преображенский аэропорт.

Когда я с охотоведом и охотником направился к вертолёту, эта женщина оказалась на нашем пути, и увидев, что её случайный попутчик, направляется с рюкзаком и сумкой в сторону вертолётной площадки, сразу поинтересовалась, – не в Преображенку ли летит вертолёт? Я сказал, что он летит в Преображенку, но этот вертолёт возит туда керосин и в нём, как меня предупредили, очень грязно, да ещё и запах в салоне специфичный.

Для меня это не важно, – сказала женщина и попросила её взять с собой. Мы переглянулись, но я посмотрел на охотоведа так, что он без слов понял, что этой женщине нельзя отказать. Лётчик, когда, кроме меня увидел ещё женщину, только покачал головой, но отказать женщине, которая смотрела на него жалобными собачьими глазами, он всё-таки не решился и разрешил мне, вместе с ней сесть в вертолёт).

Вертолёт летел вдоль Нижней Тунгуски и по мере приближения к Преображенке, было заметно, как усиливался ледоход.

После посадке в Преображенке, я достал бутылку «Кубанской водки» и хотел отдать её лётчику, но тот замахал руками и сказал – нет-нет, не надо! Тогда я протянул бутылку водки второму пилоту и тот её взял.

Поблагодарив лётчиков ещё раз, я пошёл к домику, предназначенного для зала ожидания пассажиров и заодно для каких-то хозяйственных нужд аэропорта. Оставив свои вещи в домике, я пошёл на почту, где к сожалению, узнал, что связь с Ерёмой будет только завтра в 9 часов утра.

Перетащив вещи на почту, в радиорубку, я отправился спать в «аэропорт». Ночёвка в Преображенском «аэропорту», была почти, как в гостинице. В хорошо протопленной комнате, за разговором со сторожем «Бабушкой Зиной», быстро пролетело время. Настроение было хорошим после ужина в пилотской и чая, приготовленного «Бабушкой Зиной».

Потом впервые за три дня, разувшись и вытянув с наслаждением ноги, попробовал заснуть, но сон пришёл не сразу, наверно от чрезвычайного удобства и потому, что, в голову лезли отнюдь не расслабляющие мысли. Неожиданно налетевший сон был крепок и, кажется, без сновидений.

21 мая 1979 года.

Ночью вода в Нижней Тунгуске снова поднялась и со стороны тайги подкралась к аэропорту. Вода в реке поднялась, как мне потом сказали, на 60 см. По реке плыли отдельные редкие льдинки, а вчера река была сплошь во льду и казалось, что Костя Юрьев (начальник почты деревни Ерема), сквозь такое крошево льда, не сможет пробиться в Преображенку на своей моторной лодке.

Почта в Преображенке открывалась в девять часов и я, по старой памяти, пошёл в противоположный конец села, где располагался посёлок нефтяников, где как-то обедал в их столовой. В столовой давали только по одной порции, не знаю, как для нефтяников, но для меня скудного завтрака. Выбор был невелик: тушёная капуста, гречневая каша с подливкой без мяса и блины.

В своём брезентовом костюме, я мог сойти за представителя любой таёжной профессии. Одно меня беспокоило – вдруг там кормят не за наличный расчёт, но взглянув в меню и увидев проставленные цены, облегчённо вздохнул и рассчитался за два компота, кашу и блины (на компот ограничение продажи не распространялось).

После завтрака, пошёл на почту берегом Нижней Тунгуски и обратил внимание, что вода уже вплотную подходит к домам и если поднимется ещё на метр, то их обязательно затопит.

Поздоровавшись с девушкой-радистом, я попросил её связаться с Ерёмой с начальником почты Константином Юрьевым. Пришлось немного подождать, правда и торопиться мне было некуда. И вот, наконец взяв телефонную трубку. По радиотелефону, поговорил с Костей Юрьевым, который сказал мне, что приедет за мной около часа местного времени, хотя погода тем временем заметно ухудшилась. Температура воздуха была + 12°C, так что явно чувствовалась прохлада.

Костя приплыл около 3-х часов местного времени. Моросил дождь, не думая переставать, как бы говоря, что вы меня ещё не раз помяните «добрым словом».

Моторная лодка летела по реке со скоростью порядка 40 км/час и можно было быть уверенным, что через два часа, мы приплывём в Ерёму, но примерно в 25 км от неё мотор заглох и только после часа героических усилий Константина Юрьева, мотор начал функционировать, хотя на больших оборотах, сразу глох. Неудивительно, что мы поплыли дальше на скорости только немного превышающей течении реки, которое по словам Кости Юрьева сейчас (тогда) было 8 км/час.

Только перед самой Ерёмой, в километрах пяти от неё, мотор словно почуял дом и заработал на полной мощности.

Уже почти у самой Ерёмы, Костя Юрьев показал, как его супруга ставит перемёт, но останавливаться рядом с ней не стали, побоялись, что лодочный мотор больше не заведётся. Въехали (заплыли) прямо в деревню, и остановились перед окнами дома Кости Юрьева, потому что овражек посередине деревни, превратился в протоку, которая представляла собой речку, примерно 20 метров в ширину, вытекающую из Нижней Тунгуски, ниже деревни. Эта речка текла через всю деревню, и в километре выше её, впадала в Нижнюю Тунгуску, так что прибрежная часть деревни, вместе с домом Кости Юрьева, по сути, оказалась внутри речного водоворота.

3.

Во время пути к Ерёме, я немного замёрз, особенно замёрзли ноги в сапогах, наверно. почти от полной неподвижности, когда сидел в лодке. В доме Кости Юрьева, сразу пришлось подлечиться, взятой мной из Москвы, «Перцовой водкой». Постель мне постелили на софе. В тепле мягкой постели, после сытного ужина, а главное от дороги, меня сразу разморило и наверно только в такой ситуации, можно почувствовать, какое это наслаждение, казалось бы самый обычный крепкий сон, без каких-либо «пророческих» сновидений.

22 мая 1979 года.

Вода в Нижней Тунгуске всё ещё продолжала прибывать, так что дом Кости Юрьева действительно может скоро превратиться в остров.

В затопленном деревенском овраге, как в большой реке, гуляли волны. Сегодня взял на почте свои посылки, отправленные на своё имя, которые пришли в Ерёму в приличном состоянии. Перевозил меня к почте на своей «Оке» Костя Юрьев, а обратно, назад к его дому, при помощи байдарочного весла переплывал «речную протоку», на его «Оке», я сам. При этом сделал несколько попыток, так как по берегам «внутридеревенской речки», стояли моторные лодки и лавировать между ними у берега, мешал встречный с дождём ветер, поднимавший в протоке полуметровые волны.

Всё-таки, кое-как переправился от Почты «на другой берег» и к дому Кости Юрьева лодку уже тащил на верёвке, примерно 20-25 метров.

В часов шесть вечера отправился с Костей Юрьевым на озеро, (где находилась предназначенная для меня его лодка), которое находилось приблизительно в 3 км вверх по Нижней Тунгуске на левом берегу реки. Сейчас это озеро было связано с рекой протокой, а так как берег там был почти весь затоплен, то мы подплыли почти до самого озера на моторной лодке с работающим лодочным мотором до места, где протоку перегораживала узкая полоса залитых деревьев и кустарника, где из воды торчали ветви берёз, ольхи и черёмухи, а глубина в этом месте достигала 1,5-2 метра.

Преодолев на пути это препятствие, сразу же столкнулись с другим – почти всё озеро было покрыто льдом. Ближе к берегам озера, лёд потрескался и был весь источен водой. Наша лодка, как ледокол проламывала лёд от полыньи к полынье. Сначала шли под мотором, потом мотор заглох и приходилось отталкиваться ото льда веслом, проталкивать лодку вперёд руками, хватаясь за ветви деревьев, чтобы тянуть их на себя, и хотя бы так заставлять нашу лодку плыть вперёд.

На том месте, где Костя оставил свою лодку, её не оказалось. Пришлось выйти на берег и просматривать с берега на озере открытые ото льда места. Лодку вскоре обнаружили. Она перевёрнутая вверх дном плавала в четырёх метрах от берега. Подплыли к ней, перевернули, вычерпали воду и привязали к своей лодке, и уже в другом месте стали пробиваться к протоке, соединяющей озеро с Нижней Тунгуской.

Теперь Костя Юрьев сел на нос лодки, свесил сапоги в воду и работая веслом, повёл её с более ощутимой скоростью, чем по пути на озеро. Я помогал ему, как мог, отталкиваясь от деревьев и кустов, мимо которых мы тогда проплывали.

Выйдя из полосы затопленных деревьев и кустарника, мы отвязали найденную нами лодку от кормы, и положили её поперёк лодки Кости Юрьева на нос. Через минут десять (плыли по течению реки без работы лодочного мотора) были уже в Ерёме.

Во время поездки на озеро, я обратил внимание, что деревья ещё только чуть-чуть приоткрыли свои почки и непонятно было, когда, при такой погоде, всё здесь зазеленеет и зацветёт.

23 мая 1979 года.

С утра сквозь облака прорывались лучи солнца. Вода по-прежнему прибывает и начала заливать завалинку дома Кости Юрьева. Около его дома, прямо под окнами, образовался затор из всякого мусора, смытых водой деревьев, поломанных ветвей и унесённых откуда-то нарубленных дров, напиленных чурбаков и ошкуренных брёвен…Теперь уже можно было точно сказать, что часть домов в Ерёме, где находится и дом Кости Юрьева, и школа, оказались на острове. Узенькая перемычка земли, в метрах двухсот от его дома, вот-вот должно быть проточена с двух сторон водой – со стороны Нижней Тунгуски и протекающий через деревню бурной протоки, где вода текла в противоположную сторону от течения реки.

Отправил письмо домой. Костя Юрьев хотел отправить бандероль моему сыну Вовке, с унтиками из собачьих шкурок, но я сказал, что таких лучше не отправлять, а если он хочет отправить детские унты, то уж лучше из оленьего меха.

Когда Костя Юрьев с женой ушли на работу, я пошёл вылавливать из реки, рядом с протокой, дрова. Наловил багром наверно кубометра два. В сапогах, когда передвигался по воде, ногам было тепло, и это меня порадовало, потому что не один день придётся вести лодку в сапогах по воде, поднимаясь вверх по Большой Ерёме и по её левому притоку Алтыбу, обходя различные препятствия от валунов и камней на порогах до упавших в реку деревьев.

Сегодня хотел заняться лодкой. Нужно было продумать, как закрепить в ней груз и продукты, а также произвести мелкий ремонт. Под окнами школы поставил польскую палатку (которую я оставил в Ерёме в 1976 году) и понял, что она ещё имеет приличный вид. Но практически весь день занимался всякими мелкими делами, не имеющими к путешествию никакого отношения.

24 мая 1979 года.

Вода по-прежнему пребывает, залила завалинку дома Кости Юрьева, почти весь его огород. Со стороны Нижней Тунгуски, в нескольких местах выше по течению, вода начала проникать в озеро (залитое водой поле), с которым соединялась протока.

Вчера я прошёл по узенькой полоске незатопленного берега вверх по течению Нижней Тунгуски и обнаружил протоку, из которой вода вытекала из «озера» в Нижнюю Тунгуску. Там образовался какой-то немыслимый круговорот воды.

Ниже по течению Нижней Тунгуски вода входила в «озеро», а выше по течению вытекала из «озера» обратно в Нижнюю Тунгуску.

Вода уже теперь вплотную подкралась к дому Константина Юрьева и к моей палатке. Образовалась новая протока из Нижней Тунгуски рядом с оградой огорода и было видно, что она стала прибывать значительно быстрее.

Сегодня был занят изготовлением ящика по форме кормы лодки и провозился с его изготовлением до 3-х часов дня. Тем временем вода подошла вплотную к моей палатке и её пришлось разобрать. Вместе с тентом палатки завернул спальный мешок-одеяло и сунул в чехол от палатки. Затем практически до вечера занимался упаковкой продуктов и снаряжения. Практически всё упаковано было в двойные и тройные полиэтиленовые пакеты.

Вечером Костя Юрьев отправился на охоту, и даже наводнение не могло охладить охотничий азарт ни его, ни всех ерёминских старожилов. Невозмутимая по своей натуре жена Кости Юрьева Галина, начала проявлять признаки беспокойства, так, что и мне пришлось не ложиться спать и дожидаться прихода с охоты её мужа. А Костя Юрьев, вернулся с охоты, как и следовало было ожидать, ни с чем.

Затор около дома принял угрожающий вид и поэтому, не глядя на ночь, попробовали оттащить затопленную лодку в сторону, чтобы дать возможность воде унести весь этот хлам по протоке подальше от домов, куда-то за «озеро».

Сначала Костя Юрьев подплыл к затопленной деревянной лодке, на алюминиевой лодке (которую мы привезли с озера на левом берегу Нижней Тунгуски) и привязал к ней верёвку. Потом я с ним, более чем по колено в воде, которая даже сквозь сапоги давала почувствовать, насколько она холодна, стали тянуть лодку верёвкой, а потом дёргать верёвкой, но затопленная лодка даже не сдвинулась с места.

Тогда я предложил Косте Юрьеву подёргать лодку за верёвку при помощи моторной лодки. Костя завёл «Вихрь» и со второй попытки, наконец-то расшевелил затопленную лодку и оттянул её в сторону островка, на котором стояли конурки его собак. Следом за лодкой двинулся и затор.

Закрепив затопленную лодку, Костя Юрьев с большим трудом уже протиснул свою моторную лодку, через надвигающиеся на неё бревна и другой древесный мусор, чтобы привязать её к ограде огорода, а алюминиевую лодку, предназначенную для меня, он привязал прямо к крыльцу, почти у самого входа в его дом.

25 мая 1979 года.

Теперь можно сказать, что Кости Юрьева дом – это остров. С утра Костино семейство, и я стали переносить вещи на чердак дома и поднимать всевозможные ящики с бельём и одеждой на лавки и полки. Вода в этом году задала жителям Ерёмы очень много и хлопот. Такой большой воды здесь не помнит Костина супруга за всё 9-летнее пребывание в этих местах.

[Следует отметить, что упоминание об этом наводнении можно ещё найти в Интернете, правда не в Иркутской области, а только в Красноярском крае: С 26 мая по 12 июня 1979 года прошло высокое половодье на реке Нижняя Тунгуска в Красноярском крае. Здесь уровень воды в разных местах превышал среднемноголетний на 3-6,5 м. http://nv.kz/2015/04/14/89947/]

Костя отправился спасать, уже в который раз, солярку. Почти пол деревни затоплено – не дома, а уже, такие же, как дом Кости, островки. Своего старшего сына Николая, Константин Юрьев отвёз в школу на лодке, хотя школа от его дома была всего в пяти метрах. Занятия в школе, конечно, отменили, и за Николаем я поехал в лодке сам, так как дома никого из родителей уже не было.

Правда, я сначала решил перенести его, из школы домой, через воду на руках, но глубина воды была такой, что могла оказаться выше ботфортов охотничьих сапог, и поэтому мне пришлось воспользоваться лодкой.

4.

Начальная школа Ерёмы представляла собой любопытное учреждение – во всех её трёх классах (1,2 и 3), училось, сидя в одной комнате, 7 человек, но Костя Юрьев сказал, что сейчас в Ерёме много детей, так что в школе в ближайшее время, количество учеников, должно увеличиться.

В субботу, 26 мая 1979 года, есть вероятность, что я с Костей Юрьевым, наконец, смогу отправиться в своё путешествие по реке Большая Ерёма. Костя Юрьев перебрал второй «Вихрь» и договорился с соседом Александром (Каменным), что они вдвоём, и меня и мою лодку, довезут на моторных лодках до зимовья Октябрина Ивановича Верхотурова, напротив устья реки Кирикан.

Я пробую уговорить Костю Юрьева довести меня по Большой Ерёме до устья реки Бириями, потому что оттуда, мне кажется, намного проще добраться на вёслах до устья реки Алтыб.

Но бензина нужно брать много и мой груз тоже имеет приличный вес, так что добраться до устья реки Бириями под мотором, останется, вероятно, в этом году, только несбывшейся мечтой.

В 10 часов поплыл в лодке в магазин. Купил пару банок какао со сгущенным молоком, банку сливок и 18 коробков спичек. Спички купил только для того, чтобы продавец не искала для меня сдачу с моих 3-х рублей.

На обратном пути из магазина, к дому Кости Юрьева, налетел, неизвестно откуда взявшийся ветер и пошёл сильный дождь. Я только поднял капюшон, но не переставал грести к дому Кости Юрьева, хотя встречный ветер продолжал усиливаться и на внутри ерёминской протоке, начали гулять большие волны, угрожающие своими гребнями захлестнуть борта лодки. В результате, ветром лодку начало относить к «берегу», к тому месту, где находилась почта.

Ничего не оставалась, как только пристать там к «берегу» и заодно посетить Костю Юрьева на его рабочем месте. На почте я застал Костю в обществе его супруги и соседа Александра Каменного. Дождь минут через пятнадцать прекратился, снова засияло солнце, и я продолжил своё плавание к дому Кости Юрьева.

Когда вернулся домой Костя Юрьев, мне стала известна «страшная» новость, сильно перепугавшая всех жителей деревни Ерёма. Им было получено по радиосвязи штормовое предупреждение, что с 25-го по 26-ое мая 1979 года «возможно резкое поднятие воды в Нижней Тунгуске на 2 метра».

Следует, к этой записи в дневнике, дополнительно отметить, и мою реакцию на эту «страшную новость»: «Этого просто не может быть, – сказал я тогда Косте Юрьеву, – куда воде ещё выше подниматься, – скорее всего, в штормовом предупреждении, имелся в виду район верховьев реки, где-нибудь в Подволошино, а здесь вода уже поднялась на все 4 или 6 метров. Возможно метеослужба Катангского района Иркутской области, слишком поздно спохватилась, и оповестило население, когда подъём воды уже достиг своего пика, – пробовал я успокоить начальника почты. Правда, если человек на смерть перепуган, его переубеждать, в чём-либо просто бесполезно».

Теперь Кости Юрьеву, в его паническом состоянии, уже ничего не оставалось, как переносить мебель и вещи на чердак и крышу, а постельные принадлежности на моторной лодке отвезти на почту.

Вечером встретился с председателем сельсовета Васильевым и попросил у него на один день его лодку («Казанку»), и в этой просьбе он мне не отказал.

Кстати в дневнике мной не отмечено, что я попросил тогда у Васильева «Казанку» вместе с его мотором «Вихрь», но дать свой лодочной мотор Косте Юрьеву, он категорически отказался, причём в довольно резкой форме: Да, чтобы я дал Косте Юрьеву, свой «Вихрь», да никогда и ни в каком случае, а вот, если нужен бензин, то я только тебе лично дам, сколько ты хочешь.

Ночевал в радиорубке на почте. Всю ночь ветер со скрежетом и скрипом раскачивал мачты антенн. С той же силой, он периодически, резко усиливаясь, обрушивался на деревню и в течение всего прошедшего дня гонял по затопленной улице посередине деревни, слившейся с Нижней Тунгусской, волны в 0,5 метра, а иногда и высотой выше метра.

Жена Васильева сказала, что подобное наводнение, было только 21 год назад в 1958 году, да и то немного послабее, а по словам старожилов в 1930-е годы, ещё хлеще.

Но, если мой прогноз сбудется, и вода завтра не поднимется на 2 метра, Константин Юрьев обещает, что мы тогда отправимся в путь, но всё-таки предупреждает меня, что сегодня вернулись с Кирикана двое ребят, которые видели лишь сплошную воду и не малейшего намёка, на незатопленные там поблизости места.

В Москве я хотел подняться, во время весеннего паводка, по большой воде, с кем-нибудь, на его моторной лодке, как можно дальше вверх, по реке Большая Ерёма. Правда, о том, чтобы там могла быть такая большая вода, я даже не предполагал, да и представить, что такое возможно, конечно, совсем не мог предвидеть

Иногда желания сбываются самым нелепым образом, словно говоря об ограниченности мышления, не предусмотревшим всех вытекающих, от его исполнения, последствий. В стремлении добиваться исполнения желаний всегда вкрадывается элемент случайности, который, ускоряя или замедляя этот процесс, даёт сигнал о том, что пора задуматься над тем, к чему стремишься или вообще отказаться от той или иной затеи.

Вот она для меня «большая вода», радуйся, ты этого хотел и это тебе сейчас нужно, а для окружающих меня людей – это стихийное бедствие, последствия которого они будут ощущать, наверняка, целый год.

26 мая 1979 года.

Солнечное утро портит порывистый ветер. Вода прибыла (поднялась) приблизительно всего на 5 см. (Штормовое предупреждение, что с 25-го по 26-ое мая 1979 года «возможно резкое поднятие воды в Нижней Тунгуске на 2 метра», как я и предполагал, действительно не имело никакого отношения к деревне Ерёма).

Сегодня меня на улице, недалеко от почты, встретил «Председатель Ерёминского Сельского совета народных депутатов» Виктор Фёдорович Васильев и сказал, что на всякий случай, решил мне дать справку, что я прошёл пожарный инструктаж, и поинтересовался, как меня в ней представить. Я сказал ему, – «напиши в справке, что она дана члену московской или томской самодеятельной экспедиции Коханову Константину Парфирьевичу для поиска места падения Тунгусского метеорита».

(К моему удивлению, через час он вручил мне, даже не справку, а «Свидетельство» с широкими для того времени, полномочиями – с разрешением поиска Тунгусского метеорита по реке Большая Ерёма, ом местечка Усть-Чайка вплоть до её истоков).

5.

(Записи до 26 мая 1979 года перенесены в дневник с черновиков)

Выехали из деревни Ерёма в 17 часов, потому что никак не заводился «Вихрь», поставленный на «Казанку» Васильева (председателя сельсовета). Костя Юрьев долго прокопался с ним, но, наконец, добился успеха.

Следует отметить, что перед отплытием «на Кирикан», жена Константина Юрьева принесла ему матерчатую сумку с продуктами, которую тот наотрез оказался брать в дорогу, опрометчиво заявив, – зачем ему брать с собой продукты, если он через два часа вернётся. Странно, – подумал я, – каким образом он рассчитал, что за 2 часа проплывёт порядка 110 км до зимовья на Кирикане и вернётся обратно? Вероятно, он до Кирикана и не собирался плыть, поэтому я промолчал и не стал его переубеждать и понадеялся, что он хотя бы подкинет меня с лодкой до Усть-Чайки.

Река Большая Ефрема сохранила очертания своего русла, хотя и далеко залила свои берега. Стволы деревьев словно поднимались из воды, купая в ней свои нижние ветви, а от затопленного кустарника из воды повсюду торчали только верхушки.

Проплыли первое зимовье на левом берегу, (приметно в 17 км от деревни Ерёма) – вода была близко от него, но ещё не затопила.

Порог «Ворон» (~30 км от деревни Ерёма) такой шумный в летнее время был сейчас скромным, еле заметным перекатом.

Зимовье у порога «Явкит» было сравнительно далеко от воды. Порог «Бур», хотя был слегка приглажен, бросал лодку Кости Юрьева, как автомобиль на ухабах. А вот лодка «Казанка», которой управлял Саша (Каменный), «прыгала» на этом пороге, намного меньше.

Через 6 км от порога «Бур», сделали остановку у зимовья, до которого вода видно никогда не доходит, чтобы немного охладить моторы. Пройдено где-то 50 км. После короткого отдыха снова в путь.

Зимовье на пороге в 10 км от бывшего поселка «Усть-Чайка», было почти у воды. В 1976 году, нас с Володей Ерошичевым прихватил в этом зимовье дождь, но ввиду плохого покрытия крыши, мы в нем, всё-таки, слегка подмокли.

Костя Юрьев говорит, что теперь крышу хозяева наконец-то отремонтировали, но всё равно оно настолько ветхое это зимовье, что может вот-вот развалиться…

В дневнике не отмечено, что у этого зимовья «Вихрь» Кости Юрьева, перестал запускаться даже от пускового шнура. Пришлось для Кости Юрьева отрезать верёвку длиной ~2 метра от фала для проводки «моей» лодки. С помощью этого «удлинённого пускового шнура» мотор был запущен, и мы поплыли дальше.

Приплыли к «Усть-Чайке». От большой горы гравия торчит верхушка высотой в 2 метра. Здесь мы и решили поужинать.

Проверил действие печки и кипятильника – не подвели. Все-таки сухое горючее хорошая штука – с чем согласны, и местные охотники‚ особенно тогда, когда идёт дождь, кругом вода и даже она глубоко в древесине.

После устья реки Большая Чайка (правый приток реки Большая Ерёмы) пошли лихие повороты реки. Ощущение такое, что лодка несется по кругу. На много километров по обоим берегам реки ни одного сухого клочка суши. Отдельные островки встречаю с радостью. Проплыли два затопленных зимовья. Все ближе река Кирикан, конечная точка нашего совместного пути.

Зимовье Октябрина Ивановича на Кирикане оказалось частично затопленным, но я всё-таки принял решение переночевать в нем. Разгружаем лодки.

С Костиной лодки сняли всё моё снаряжение, а с Сашиной дюралевую лодку для моего дальнейшего путешествия.

Следует отметить, что в зимовье Октябрина Ивановича печь оказалась не затопленной водой, и Костя Юрьев предложил мне её затопить. Учитывая, что по пути к Кирикану «Вихрь» на Костиной лодке постоянно барахлил, даю им на обратную дорогу, на всякий случай, полукилограммовую банку говяжьей тушёнки, от которой они не отказались. Прощаюсь с Сашей и Костей – дальше плыть одному. Друзья оттолкнули лодки от берега, и через несколько мгновений течение реки скрыло их от меня за поворотом реки.

Захожу в зимовье. Пробую затопить печь. Бросаю в неё полпачки сухого горючего, где-то пять таблеток, и кладу в неё дрова. Печка функционирует, но тепла не ощущается, т.к. в зимовье воды сантиметров пятнадцать, в которой плавает настил пола и от неё начинается подниматься пар.

Кое-какие еще не намокшие вещи, разбросанные хозяином зимовья, поднимаю на нары. Перед тем как лечь спать, гашу печь, тепла от которой, как я понял, всё равно не будет. Поверх спального мешка накрываюсь телогрейкой, которых в зимовье было развешено штук пять.

27 мая 1979 года.

Просыпаюсь в 6 часов 30 минут. Температура воздуха в зимовье +8°C. Состояние разбитое, вид зимовья угнетает. Страшная сырость. За окнами слышно, как вода с реки течет к зимовью. Снова закрываю глаза, закутываюсь с головой в спальный мешок и сплю где-то до 9 часов (время местное).

Но вставать все-таки нужно. Глазам представляется всё та же картина потопа. Нет никакого желания готовить завтрак и есть.

Укладываю вещи в лодку, отталкиваюсь от берега, гребу и чувствую, что с течением реки мне не справиться. За пять минут гребли проплыл метров десять. Разворачиваю лодку и снова плыву к зимовью. Перспектива ждать, когда упадет вода в зимовье Октябрина Ивановича или рядом в палатке, меня не прельщает. Стою и смотрю на противоположный берег. Течение там кажется слабее. Снова сажусь в лодку, интенсивно гребу, чтобы не очень далеко отнесло от намеченной точки противоположного берега. Ширина реки в этом месте сейчас порядка 100 метров. Больше или меньше, можно только гадать, но в летнее время ширина реки в этом месте раза в два-три уже.

Вдоль противоположного берега (левого по течению реки) плыть значительно легче, но местами нужно напрягаться до боли в мышцах, налегая на весло, чтобы со скоростью черепахи продвинуться хотя бы немного вперед. Скорость лодки немногим более 1 км/час, но и это хотя и маленькая, но уже победа.

Левый берег реки практически весь затоплен. На узком пространстве кое-где видны сухие места, но на них, даже, в крайнем случае, не поставить палатки. От реки Кирикан до реки Сонар (Шанар) русло реки напоминает ломаную прямую линию, заканчивающуюся почти круговым перекатом.

Собственно говоря, путешествие было благополучно начато от Кирикана только в 11 часов 30 минут и казалось, препятствовать продвижению вперед, будет только водная стихия. Но через двадцать пять минут пути пришлось сделать незапланированную остановку, т.к. в левом борту лодки образовалась течь. Хорошо ещё, что рядом оказался маленький островочек полузатопленного берега, где на некоторых лиственницах были обильные потеки живицы. Примерно полчаса конопатил место, где шляпка гвоздя прорвала алюминиевую обшивку лодки.

И в третий раз за сегодняшний день, можно сказать, снова в путь. Жмёшься бортом лодки ближе к берегу, где течение слабее‚ стараешься плыть через затопленные кусты, между торчащих из воды стволов деревьев, под их ветвями. Выбираешь не тот путь, который короче, а тот на который затрачиваешь меньше сил. Разбираешь на пути, где можно завалы, спихиваешь в реку поваленные деревья, отталкивается от них руками и направляешь лодку то в вперёд, то назад, периодически садясь днищем лодки на какое-нибудь полузатопленное препятствие.

Наконец-то впереди, по левому берегу, показалась круто обрывающаяся в реку гора. За пять часов плавания я настолько вымотался, что когда сошёл на берег около горы, где-то посередине «круглого переката», мне уже хотелось только одного – поставить палатку. На вершине уступа горы было одно относительно пригодное место для палатки, но тащить туда сегодня вещи метров пятьдесят вверх, а завтра утром вниз – поколебало моё созревшее решение о стоянке на этом месте.

Поэтому ‚спустившись с уступа готы, ликвидировал завал по курсу лодки и снова поплыл вперёд уже с целью поиска удобной стоянки. Плыть пришлось не менее километра, пока не показалась узкая полоска берега, поднятая на 30 см над водой.

Сошёл на берег и в метрах двадцати обнаружил, можно сказать, приличное место для палатки. Перегнал туда лодку и выгрузил там из неё вещи и снаряжение. Лодку вытащил на берег и перевернул её вверх дном. Первым делом расчистил место для палатки, установил её, тщательно натянув и закрепив тент. Затем из ствола сырой поваленной березы нарубил настил для туристической печки и кипятильника. Заправил их сухим горючим и поставил вариться овощной суп и кипятить воду для чая. Теперь осталось только проверить, не подмокли ли вещи и продукты. Подмоченным оказался только рюкзак. Все остальное не пострадало. Разгружаю рюкзак, проверяя все его содержимое. Сам рюкзак вешаю для просушки между деревьями.

Приступаю к обеду и ужину одновременно. Добавляю в овощной суп (из пакета с концентратом) полбанки тушёнки. Непосредственно в самом кипятильнике завариваю чай. Часть заваренного чая отливаю в термос (200 мл). Половину приготовленного супа отливаю в полулитровую кружку на завтрашний день.

Суп ем с сушками, с ними же пью чай. После ужина снова кипячу воду для чая на завтра и варю гречневую кашу с оставшейся в банке тушёнкой.

Завтра нужно будет серьёзно заняться с лодкой- поэтому о завтраке нужно заботиться с вечера, чтобы утром только его разогреть и сразу же приступить к делу.

Теперь остаются мелочи. В них основной колорит путешествия. Что-то упустил, что-то подмочил, что-то потерял, что-то забыл сделать. И это что-то, до бесконечности, наполняет твоё время заботами, чтобы оно (это что-то), не оказалось выше всех предстоящих у тебя впереди трудностей.

Главное ничего не забыть сделать из этих мелочей: повесить для просушки охотничьи сапоги, стельки, брезентовый костюм, носки‚ вымыть грязную посуду, расфасовать под тентом палатки снаряжение, внести в палатку все вещи и продукты, привязать лодку так, чтобы вода, даже затопив берег, не смогла её унести.

Замечаю уровень воды, воткнув в берег, у самой воды палку, чтобы завтра, уже точно знать, падает ли вода в реке или поднимается снова. Только после всего этого иду спать в палатку. В 21 час температура воздуха +9ºC. Делаю путевые записи в дневнике. В 22 часа 40 минут, наконец-то, укладываюсь спать.

(Самое интересное, что запомнилось от сна – это то, что я спал в палатке на берегу реки, рядом с зимовьём).

28 мая 1979 года.

Температура воздуха +14ºC. Позавтракал. Съел гречневую кашу и выпил две кружки чая с сушками. Сегодня что-то не видно бурундуков. Вчера, когда я ставил палатку, вокруг шныряло несколько зверьков, со смешными мордочками, полосатых с хвостами типа щётка-ёршик.

Первым делом осмотрел лодку. В трёх местах отошел пластилин, и обнажились дыры. Пришлось опять собирать живицу. Накладываю живицу на трещины в обшивке лодки, расплавляю её в огне спички, так, чтобы расплавленная масса хорошо заполняла щели и дырки. За этой работой провозился не менее часа, после чего снова начал собираться в путь. Погрузил в лодку вещи, тщательно привязав каждую из них к носу лодки. Затем разобрал и упаковал в чехол палатку.

Так как времени было около часа, разогрел вчерашний суп и пообедал. Погода была пасмурная, то и дело слегка моросил дождик.

Кладу в лодку палатку‚ печку и кипятильник, тщательно закрепляю их и проверяю, не заваливается лодка на какой-нибудь борт. Сажусь в лодку и только начал грести увидел, как совсем рядом взлетают утки, у которых отчетливо выделялся цвет оперения селезней. Без конца с разных сторон куковали кукушки и даже один раз, почти над самой головой, пролетели глухари.

Примерно через час пути неожиданно для меня за зарослями березы, на пригорке левого берега
показалось зимовьё. (Получилось, что сон был в руку, хотя это могло быть только случайным совпадением).

Что здесь есть зимовье, я даже не предполагал, поэтому в маршрутной схеме, стараюсь нанести, как можно больше ориентиров, ближних и дальних, чтобы на обратном пути его обязательно посетить.

Плыть значительно легче, то ли вдоль берега много затопленного кустарника, то ли течение стало тише, т.к. вода за ночь упала на 10 см.

Показалась гора с красивым сосновым бором‚ усеянная кустиками брусники и голубыми колокольчиками подснежников. Пристал к левому берегу, поднялся на вершину горы, но, к сожалению, почти всю панораму местности скрывали деревья, а река разлилась настолько, что мне трудно было найти, знакомые по прежним годам, ориентиры. Между тем, время было около 19 часов, а я всё никак не доплыву до своего лабаза (сарая), построенного мной в 1974 году во время путешествия в верховья реки Сонар (Шанар). От него примерно в одном километре, вверх по реке, находится зимовье.

Подумав, что сегодня, до своего сарая, я не доплыву, около 20 часов решил искать удобное для ночевки место. А тут как назло круто обрывающейся склон горы, со стороны левого берега создал перекат, течение которого мне явно было не пересилить. Пришлось переплывать реку. Лодку понесло вниз по течению, но я старался изо всех сил, чтобы ее отнесло не так далеко от намеченного для переправы места.

Плыву вдоль правого берега. Насколько стало трудней грести, можно судить по тому, что отдыхать приходится через каждые 15 метров. Снова переплываю реку и, взяв за конечный ориентир раздвоенный ствол берёзы на левом берегу, гребу к ней.

Но там, к сожалению, нет удобного места для стоянки. Огибаю очередной поворот реки и вот оно самое настоящее чудо – мой лабаз. Пол его слегка затоплен, но держится он молодцом. По всему видно не раз он становился прибежищем и охотникам, и геологам. Это чувствовалось по торчащим из воды рогулькам (для удочек) и знаку на лиственнице, которых не было в 1976 году.

Что ж плыву дальше. И этот последний километр, как три или пять ложится на мои плечи. Всматриваюсь в берег, но зимовье упорно не хочет показываться. И тогда, когда мне уже кажется, оно должно непременно быть, на том месте, где останавливаюсь для отдыха, я выхожу на берег, иду по нему пешком и обнаруживаю зимовье впереди себя, приблизительно на расстоянии в ~100-150 метров.

Ручей около зимовья разлился и превратился в лагуну. Возвращаюсь к лодке и заплываю с реки в эту
живописную, на фоне гари, лагуну, плыву по ней прямо к зимовью. Вытаскиваю лодку на берег в нескольких метрах от зимовья. Итак, пройдено более 15 км, примерно в два раза больше чем за весь вчерашний день.

Затаскиваю вещи в зимовье. Переворачиваю для просушки лодку. В зимовье затапливаю печь. Приношу два ведра воды. Одно ведро вместе с чайником ставлю на печь. Тепло расслабляет, по всему телу чувствуется ломота, гудят ноги, и хочется только пить. Но всё же заставляю себя сварить суп, есть который совсем не хочется.

Открываю банку окуня в масле, которую купил в Киренске на тот случай, если не будет работать в воскресенье столовая. Столовая работала и банка осталась. Ем без аппетита, усталость страшная.

В зимовье жарко, термометр показывает +34ºC. Раздеваюсь. По телу струится холодный пот. Закипела вода в ведре. Не знаю, каким только усилием воли заставляю себя умыться теплой водой. Стазу становится легче.

Пью чай, затем привожу в некоторый порядок разбросанные по зимовью вещи и продукты, ставлю для просушки охотничьи сапоги.

Ложусь спать на спальный мешок. Кладу рядом с собой на всякий случай куртку. Долго не могу заснуть, но по мере того как в зимовье становится прохладнее‚ сон наваливается всей своей тяжестью. И словно тебя нет – ты неизвестно где, и даже вне трёхмерного пространства, где время остановилось, и все мысли угасли в кромешной темноте, после того, как погасла последняя искра, в остывшей печи, этого зимовья.

29 мая 1979 года.

Сегодняшний день начался от того, что я проснулся от прохлады. Термометр показывал +10ºC, и я забрался в спальный мешок. Проспав ещё часа два, когда встал, первым делом затопил печку, а так как дров в зимовье было не так уж много, и нарубить новых, ввиду отсутствия большого топора, было нельзя, поэтому я пошёл собирать вокруг зимовья ветки и щепки. Попалось несколько поленьев и пиленых стволов, которые можно было целиком засунуть в печку.

Подогрев чай и суп, в который для калорийности было добавлено полбанки тушёнки, я достаточно плотно позавтракал, и теперь мне только оставалось, и себя привести в порядок, наконец-то, как следует вымыться.

За время завтрака вода в ведре, поставленном на печке, нагрелась больше чем достаточно. Разбавив её холодной водой из другого ведра, я вынес вёдра наружу, где около пенька устроил что-то вроде импровизированной бани.

Вернувшись в зимовьё, разделся в нем догола, как в предбаннике, и выскочил наружу. Эта импровизированная баня доставила мне несравнимо большее удовольствие, чем где-либо в других цивилизованных местах, так как на «дворе» было сравнительно прохладно. Мыться пришлось быстро, без томной лени распаренного обывателя.

Вот теперь действительно на душе стало легко. От самой Москвы, с 17 мая 1979 года, не мог, как следует вымыться. Думал, вымоюсь в Ерёме, а там наводнение и баню затопило. Да и не до бани было в то время, в той разбушевавшейся стихии весеннего паводка, с проливными дождями и, с доходящим до уровня штормового, ветром.

Сегодня день отдыха. Привожу в порядок снаряжение, проверяю, не подмокло ли что-нибудь из продуктов. Во второй половине дня думаю заняться стиркой, поэтому натаскал воды и подготовил пропахшую потом одежду для самой, для большой стирки. Но перед этой, самой «творческой» в путешествии работой, я произвёл ревизию, имевшихся у меня в наличии продуктов.

ПЕРЕЧЕНЬ, (имеющихся в наличии продуктов на 28.05.1979 года):

1.Тушонка – 8 банок по 338 гр. + 3 банки по 0,5 кг, всего 11 банок;
2. Концентрированное молоко 4 банки по 320 гр.;
З. Какао со сгущённым молоком 2 банки по 400 гр.;
4. Сливки, сгущённые с сахаром 1 банка 400 гр.;
5. Сахар 4,5 пачки всего 2,25 кг;
6. Сушки 5,5 кг;
7. Подсолнечное масло – 2 упаковки по 470 гр.;
8. Чай – 7,5 пачек по 50 гр.;
9. Вермишель – 1 пачка – 800 гр.;
10. Блинная мука 1 пачка – 1 кг;
11. Соль – 1 пачка – 1 кг;
12. Яичный порошок – 0,5 кг;
13. Концентраты (супы, каша) /- 70 пакетов – вес около 8 кг.
14. Мёл, малиновый сироп – 0,3 кг.
15. СУХОЕ ГОРЮЧЕЕ (в упаковках по 100 гр.) – 4,4 кг.

В перечень не были внесены, как несколько плиток фруктового ириса, так и банка растворимого кофе, не говоря уже о специях, без которых можно было бы и обойтись во время путешествия, но было бы крайне нежелательно, особенно без чёрного перца и лаврового листа.

После проверки снаряжения и учета продуктов, я приступил к стирке верхней одежды и белья, используя для этого банный тазик, который висел под навесом, с наружи зимовья, после того, как он был мной предварительно ошпарен кипятком и тщательно промыт с помощью мочалки с мылом.

Процесс стирки, который не вызывает серьёзных затруднений у женщин, привёл меня в некоторое уныние‚ правда, только в начале этого «творческого» процесса, но по мере стирки, настроение больше не ухудшалось.

Но вот белье прополоскано, выжато и развешено в зимовье для просушки и теперь можно посидеть или полежать, или просто стоя, пофилософствовать.

Вода в реке упала на 30 см и отступила от лодки в лагуне на два метра. Время обедать. Ем вчера ещё приготовленный суп – остаток от завтрака. На второе – чай с сушками. Хорошо, когда есть печка, – подогревай, кипяти, вари, – плохо, что при этом в зимовье, становится жарко, но, как и в любом хорошем деле, ничего не поделаешь, – есть свои минусы.

После обеда собираю живицу. Её вокруг зимовья, к сожалению, очень мало. Гарь. Почти все деревья без признаков жизни. Собранную живицу кладу в консервную банку. На дно другой консервной банки кладу таблетку сухого горючего, поджигаю и в её огне плавлю собранную сейчас и накануне живицу (сосновую смолу).

Жечь таблетку сухого горючего приходится на консервной банке потому, что вокруг сухой мох, трава, – чиркни неосторожно спичкой и новый пожар довершит дело предыдущего. В тайге с мая по ноябрь если бы только запретили курить и то бы сократили больше половины пожаров.

Расплавленной смолой заливаю вновь открывшиеся трещины в обшивке лодки. Закончив ремонт лодки, приступаю к перезарядке кассет фотоаппарата, сортирую и переупаковываю продукты, укладываю вещи и снаряжение в сумку и в рюкзак. Затем начинаю готовить ужин и заодно завтрак.

А время бежит, бежит, так что даже и не думаешь о том, что его когда-нибудь на все необходимые дела хватит, что-нибудь всё равно забудешь сделать.

Что представляет собой зимовье? Это маленькая рубленая избушка, как правило, длиной 3,0 м и шириной 2,5 м, с двумя подслеповатыми окнами, чаще, как и это, с разбитыми стёклами (вероятно медведем), вместо которых оконные рамы, весной и летом, прикрыты или затянуты полиэтиленовой плёнкой.

Напротив двери, у окошка, столик, как в вагоне поезда, по обеим сторонам которого нары. Печка сделана из трети 200-х литровой бочки для бензина. Угол избы, где сквозь потолок проходит железная печная труба, завален камнями и обмазан глиной. Труба проходит сквозь потолок наружу через лист жести. В качестве табуреток используются «пеньки-чурбаки» из распиленных стволов больших деревьев.

6.

На ужин и завтрак готовлю гречневую кашу в котелке туристической печки, которую установил на пеньке перед входом в зимовье. Печку в зимовье решил больше не топить, т.к. решил лечь спать пораньше, чтобы завтра же, как можно пораньше тронуться в путь, чтобы доплыть до реки Бириями.

В 1976 году там были заготовлены для зимовья бревна. Думаю, что теперь, там должно быть зимовье. Расстояние до него приметно ~15 км. В 10-12 км от него «Хомакашево» – деревня, от которой практически ничего не осталось и о том месте, где она была, теперь напоминают остатки старого геологического балка, на берегу теки.

В 2- 3-х км от «Хомокашево» база охотников – зимовьё и баня. В 1973 году они принадлежали ангарским охотникам, теперь уже и не знаю чьи.

Подошло время ужина. Делаю записи в дневнике. И как решил, ложусь пораньше спать,

30 мая 1979 года.

Вода в реке заметно упала, и лодка в лагуне теперь уже оказалась в 3-х метрах от воды. Разогреваю завтрак и укладываю вещи и снаряжение в лодку.

Отплываю от зимовья в 8 часов 30 минут. На обрывистом склоне горы отчетливо видна полоса наибольшего поднятия воды, которая теперь стала, на два метра ниже. Грести стало сравнительно легче, но чаще стали попадаться перекаты, которые я два дня назад особенно бы не ощущал, но теперь приходится сильно напрягаться.

Чаще по левому берегу стали выходить отроги гор. В одном месте скала, круто обрываясь к низу, образовала перекат. Сначала я думал, что проведу через него лодку при помощи бечевы. Всего, казалось бы, нужно пройти по берегу метра четыре, но осмотрев это место вблизи, понял, что пройти вдоль кромки обрыва не так ух просто и без лодки. Пришлось от этой затеи отказаться.

Переправляюсь к другому берегу. Течение сносит, хотя я и отчаянно сопротивляюсь. Плыть вдоль правого берега на этот раз легче, но встречный ветер отгоняет лодку от берега и поэтому, то и дело, приходится выравнивать лодку, напрягая до предела мышцы. Правда, плыть на пределе сил можно всего минут двадцать, а дальше приходиться почти час охать, ахать и ползти, как черепаха по совсем спокойным местам.

Переправляюсь снова к левому берегу. Периодически моросит дождь, к тому же часто с градом. Где-то около двух часов дня случилось непредвиденное происшествие. Неожиданно, в правом борту лодки образовалась пробоина, и вода буквально хлынула в неё, в результате чего, лодка стала быстро терять скорость, а точнее говоря, просто стала тонуть. Хорошо, что пробоина в лодке, образовалась на самом перекате, среди затопленного кустарника, где пристать к берегу для меня, была бы целая проблема, а на сравнительно спокойном и чистом отрезки реки.

Быстро пристаю к берегу. Выгружаю вещи. Перевертываю лодку. Дыра основательная. Вытаскиваю из кипятильника вставку для горючего, кладу на неё таблетку сухого горючего, поджигаю и начинаю плавить живицу.

Выплеснув в пробоину тягучую массу смолы, я выправляю бок лодки обухом туристического топора, а поверх трещины, образовавшейся при этом, снова лью для большей надежности живицу, хотя понимаю, что эта заделка продержится не долго. Смола, когда затвердевает, быстро теряет пластичность и поэтому плохо пригодна для заделки трещин в алюминиевой обшивке лодки.

После ремонта перекладываю груз в лодке в другой последовательности. В нос кладу рюкзак, печку и кипятильник и три, связанные друг с другом, полиэтиленовые пакета, а в корму – сумку, сетку с консервами и поверх них палатку.

Покачиваю лодку – вроде бы нигде не течет. Снова в путь. И вот надо же такому случиться. Посередине очередного переката, небо неожиданно почернело, заморосил дождь и ударил град. Одной рукой стараюсь держаться за куст, чтобы лодку не отнесло назад, другой держу весло. Град больно бьёт по рукам и по лицу.

Руки мёрзнут. Вся одежда в тающих льдинках. Стараюсь стряхивать их‚ но падают новые и новые, и кажется всему этому не будет конца.

Грести вперед невозможно. Сильный встречный ветер. И так без передышки минут пятнадцать-двадцать. Ну, вот, сквозь тучи пробивается солнце, и град затихает. Моросит только мелкий дождь. Ветер утих. Можно плыть дальне.

А тут‚ как назло бесконечный нудный перекат. Я стазу вспомнил его весь, как будто проплывал его не в 1973 и 1976 годах, а вчера. Каждый метр гудит в мышцах, отдаётся болью в спине, но из лодки не выйдешь – здесь ещё далеко, вглубь тайги, залиты берега Большой Ерёмы.

Конечно, было бы намного проще тянуть за собой лодку, чем так мучиться. Здесь было совсем незаметно, что вода убывает. Пройден наконец-то этот замысловатый зигзаг реки, за поворотом мелькнула холмистая полоса берега, а между деревьями на ней что-то напоминающее зимовье.

Всматриваюсь, но по мере приближения детали «зимовья» размываются, и это строение вдруг пропадает из вида совсем, и начинаешь думать, что там, на самом деле, не было никакой постройки, хотя, это было точным местом впадения в Большую Ерёму реки Бириями.

Здесь меня ждало полное разочарование, потому что, когда я пристал к берегу и рассмотрел вблизи, обнаруженное там деревянное сооружение (в трёх измерениях на 1,5 х 1,5 х 1,5 метра), то понял, что это отнюдь не зимовье, а скорее всего законсервированная геологами скважина:

Осматривая почти квадратное сооружение с плоской крышей, без окон и дверей, то ли недостроенное зимовье, то ли лабаз, я только одно понял, что сегодня мне у печки не погреться.

Изучаю местность вокруг. Вблизи от берега нет ни одного подходящего места для установки палатки. Сплошные кочки, бурелом и молодая поросль, но я всё-таки нашел невдалеке, маленькую брусничную полянку, на которой хотя и криво, установил палатку.

Когда распаковал рюкзак, то обнаружил, что спальный мешок немного подмочен. Вешаю его на дерево для просушки. Рядом вешаю рюкзак. Сумку тоже слегка подмочило. Приходиться сушить и её.

После проверки состояния снаряжения готовлю ужин. Варю вермишелевый суп и какао. Дома меня палкой не заставить пить этот напиток, а здесь, пока плыл до Бириями, он стал моей голубой мечтой.

После ужина укладываю под тент палатки консервы и снаряжение. Края палатки обкладываю корой деревьев, оставшейся после постройки там странного деревянного сооружения. Со стороны реки запихиваю под тент полиэтиленовый мешок и пленку, т.к. место не совсем удачное и я борюсь, как бы ночью не дать дуба, если ветер будет «дуть» с реки. Завтра должен доплыть до зимовья у «Хомокашево». До него приблизительно 12 км, но на пути до него сплошные перекаты, так что потрудиться мне придется наверно, даже больше, чем за сегодняшний день. До Бириями я доплыл в 18 часов, думаю, что около зимовья у Хомокашево, буду не раньше. Поэтому там думаю остановиться на день для отдыха и капитального ремонта лодки.

31 мая 1979 гола.

Встал в 8 часов 30 минут. В палатке холодно +10ºC. Ночью шел дождь. Тент палатки мокрый. Разогреваю завтрак, начинаю собирать вещи. Для профилактики снова просмолил бока лодки. Часть вещей уложена, часть ещё в палатке‚ а с неба град. Вскоре град прекратился, засияло солнце, правда не на долго. Новая чёрная туча закрыла его, и всё вокруг стало сумрачным и серым.

Опять посыпался град. Он ложится, как снег на берега реки, не успевая таять, забивался за воротник куртки, в ботфорты сапог и покрывал толстым слоем дно лодки. Палатка стала похожа на снежный сугроб.

Хожу по берегу взад-вперед с кружкой какао, – сверху меня обжигает холод, а внутри меня, – кипяток. Всё это задержало моё отплытие до 11 часов.

Лодка, наконец-то, загружена‚ отталкиваюсь от берега и плыву, несмотря на многочисленные перекаты не так уж и плохо.

Периодически с неба сыпется град, но бьет по лицу и рукам уже не так уж больно. Наверно привык. Через час пути пришлось сделать остановку в тихом омуте, для ликвидации очередной течи лодки.

Совсем рядом кружатся чайки. Плыву дальше, словно кручусь в озорных поворотах реки, особенно, когда огибаю почти по кругу многочисленные перекаты.

Жмусь к самой кромке берега, плыву по затопленным кустам, но как всегда, в самых неприятных местах, встречный ветер и град.

Врезаюсь носом лодки в полузатопленный куст, привязываю к самому толстому суку лодку, достаю термос и назло разбушевавшейся стихии, пью, к сожалению, уже не горячий, а тепленький какао. И это, как ни странно, не только меня немного успокоило, но и стихию заставило немного угомониться.

Показался поворот к «Хомокашево». Виден соломенного цвета, от прошлогодней травы, пригорок. Плыть становиться очень трудно, потому что встречный ветер поднимает 30-40 сантиметровые волны, а прижаться к берегу нет возможности. Прямо по курсу в воду упала большая мохнатая ель, за ветви которой зацепилось несколько плывших вниз стволов деревьев.

Думаю, обогнуть ель и зацепившиеся за неё деревья по самому краю этого микрозавала. Гребу изо всех сил, и мне удается обогнуть деревья, но течение всё-таки снесло меня под колючие ветви ели, Одна из ветвей сбивает с головы шапку, но теперь не до неё т.к. может перевернуться лодка и приходится отчаянно грести вдоль ствола ели к берегу. И вот я, наконец, в относительно «тихом» омутке. Шапку унесло течением. Смешно пытаться её догнать и поэтому делаю мой первый подарок речному Нептуну, хотя он не в ранге Античного Бога, а всего лишь Водяной.

Подплываю к бывшей деревне «Хомокашево». Видно, что там геологи сделали площадку для вертолета – сплошная вырубка прибрежной тайги. От геологов остались каркасы от брезентовых палаток, а деревянный балок, который стоял в1976 году на пригорке, наверно был «пущен» на дрова. От деревни остались ещё кое-где, еле видные, нижние венцы срубов. Посередине вырубки от геологов осталось также заткнутая палкой скважина. Что в ней будущее деревни или самый настоящий символический крест на этом бывшем населенном пункте.

Плыву дальше. И вот показался и первый лебедь. Он поднялся и улетел, когда до него было ещё очень далеко. Около того места за размытой кромкой берега оказалось озеро. На маленьком островке у его противоположного конца вдруг увидел другого лебедя, скорее всего сидящего в гнезде. Увидев меня, лебедь отплывает от островка, медленно, особенно от него не удаляясь, и скрывается в кустах.

Наконец, за очередным поворотом реки показались зимовья, но как изменился берег, на котором они расположены. Всё вокруг вырублено, наверно дня вертолётной площадки. Причаливаю к берегу. Окончена еще одна часть пути.

Разгружаю лодку. Рюкзак на этот раз не замочен, зато пострадала сумка. Хорошо, что всё уложено в двойные и тройные полиэтиленовые пакеты, а то бы всё давно раскисло и отсырело. В зимовье растапливаю печь. Здесь их две, – одна такая же, как в предыдущем зимовье, а вторая, – это целая бочка для бензина‚ обложенная камнями и обмазанная глиной, предназначенная для выпечки хлеба.

Зимовьё имеет три застекленных окна и сени, правда без дверей. Нары покрыты лосиными шкурами, невыделанными‚ жёсткими, но спать на них теплее, чем просто на нарах в спальном мешке. Второе зимовьё, используется, скорее всего, в основном, как баня. Там сейчас собраны все охотничьи и рыболовные атрибуты – капканы, бочки, резиновые сапоги, стоит накрытый брезентом подвесной лодочный мотор. Там же, около зимовья (бани) поставлена на бок, мотолодка. Нос ее изрядно помят, но по всему видно, что она ещё на плаву.

В жилом зимовье никак не могу сохранить тепло, хотя в третий раз растапливаю печку. Судя по всему, зимовье было полузатоплено. Под дощатым полом ещё не совсем просохла земля, поэтом с большим трудом достиг температуры в зимовье +20ºC.

Варю просто кашу без тушёнки. Пока варится каша, пробую спиннингом что-нибудь выудить из реки. Ничего в реке нет и, по всей вероятности, ещё с неделю ничего в ней не будет.

В зимовье обнаружил книгу «Советская Эвенкия» (Н. И. Ковязин и К. Г. Кузаков, АН СССР, М.-Л.,1963). Завтра сделаю из книги, интересующие меня выписки.

Нагреваю в чайнике воду и наполняю ей умывальник. Стараюсь, как следует отмыть своё лицо и руки. Ужинаю. Немного перед сном читаю «Советскую Эвенкию».

1 июня 1979 года.

Первый день лета встретил меня солнечным утром. Тент палатки высох. По крыше зимовья бегают бурундуки. Один из них, сев на задние папки и сложив передние, как кенгуру, наблюдает за мной.

Готовлю завтрак, обед и ужин, т.е. варю целую кастрюлю вермишели с тушёнкой. Разогреваю в чайнике остатки какао. Теперь впереди снова будет чай, до следующих неблагоприятных обстоятельств. Делаю выписки из книги «Советская Эвенкия» ‚ когда немного устаю, хожу вокруг зимовья, собираю клочки меха. Думаю, сшить «новую» шапку, взамен той, которую подарил Водяному на перекате.

В качестве «каркаса» шапки, решил использовать остатки вельветовой кепки, которую нашел полузатопленной в грязи около зимовья. Мою с мылом кепку, а затем натягиваю её на подставку от туристической печки.

Завтракаю, обедаю, делаю записи в дневнике, шью шапку, обмазываю трещины в лодке гудроном, найденным около бани, под рассохшейся деревянной лодкой.

Чтобы как-то развеяться от мелочного многообразия дел, иду со спиннингом вверх по течению к виднеющемуся в 300-х метрах перекату, там, где скалистый берег круто обрывается в реку. Пробую, хотя и не надеюсь, «попытать счастье» в рыбной ловле, хотя бы там. Результат рыбной ловли, такой же, как и напротив зимовья – не поймал ни щуки, ни даже окуня.

Щук и окуней в реке как будто вообще нет. Правда, во время рыбной ловли всё-таки отметил, что на лодке этот перекат со стороны левого берега мне не осилить, так что завтра придётся плыть вдоль правого берега. В 15 км отсюда есть ещё одно зимовье, невдалеке от впадения в Большую Ерёму реки Коно.

Возвращаюсь в зимовье. Кажется, я его всё-таки просушил. Тепло перестало быстро улетучиваться. Ужинаю. Ложусь спать.

2 июня 1979 пода.

На руках стали затвердевать мозоли. Их я заработал уже на второй день пути. Умываюсь. Разогреваю около зимовья на туристической печке завтрак.

Спускаю лодку на воду. Проверяю, нет ли где-нибудь ещё течи. День пасмурный, никакого намека на синеву на всем небосклоне. Когда утром спускался к реке, видел плавающих у самого берега двух уток. Увидев меня, они с криком улетели. Собираю и укладываю вещи в лодку. Все время распугиваю бурундуков, которые без конца снуют в сенях зимовья, кажется все уложено и привязано. Можно отплывать.

Плыву сначала вдоль правого берега. прохожу первый перекат, за которым, кажется, вспугнул лебедей. Кружатся высоко надо мной, сразу три лебедя. Лодка «идёт» хорошо, но по привычке периодически посматриваю на борта лодки. Проплыл устье реки Нерунгны, которая впадает в Большую Ерёму справа.

Остров в месте впадения Нерунгны практически весь затоплен. Торчат только верхушки кустов. Раньше я проплывал до середины острова по правой протоке. Дальше проводил лодку вдоль острова и отплывал от его середины между двух проток, т.к. остров немного подпруживал реку в этом месте и грести было легче.

Теперь же я плыву по левой протоке. У левого берега затопленные кусты образовали коридор, или ещё одну маленькую протоку, по которой я и поплыл, прижимаясь к самой кромке левого берега. В 14 часов был у зимовья.

Подхода к подножью горы, у которой стояло зимовье, не было. Мелкий кустарник, густой широкой полосой, преграждал, подходы к берегу. С трудом нашёл место, куда притиснул нос лодки. Зашёл в зимовье. Во-первых, оно оказалось ниже, чем я предполагал. Два окна, столик, печка, нары, одни из которых покрыты лосиной шкурой – вот и вся унылая обстановка, в которой, несмотря на то, что погода могла, скорей всего, в течении дня, испортиться, мне не захотелось оставаться в нём на ночь.

Решил плыть дальше. Через некоторое время пристал к берегу, чтобы съесть горсть сушек с плиткой фруктового ириса.

Плыть стало труднее. Почти каждый маленький изгиб реки оказывался перекатом. Проплыл мимо устья реки Коно. Погода хмурится, иногда минуты по две моросит дождь. В 18 часов начал искать место для стоянки. Сделать это оказалось не так просто. По берегам реки пошёл сплошной кустарник и сырой грунт. Дождь начал моросить сильнее и продолжительней. Нужно было торопиться с установкой палатки. Решил пристать к берегу и пройти по нему пешком, потому что с воды хорошее место вряд пи стазу заметишь. Прошёл по берегу метров двести и наконец, нашел то, что мне было нужно. Подрубил на выбранной площадке кое-где кусты и возвратился к лодке.

Ставлю палатку под моросящим дождем. Тороплюсь и это наверно больше всего меня отвлекает на исправление небрежно выполненных операций, связанных с установкой палатки. Всё-таки палатка установлена сравнительно быстро. Заношу в неё вещи. Рюкзак сух и это больше всего меня радует. У сумки слегка подмочено дно, но и это совсем не страшно. Теперь нужно приготовить ужин и заодно завтрак.

Беру два пакета гречневой каши и полбанки тушёнки. Разжигаю печку и кипятильник. Через полчаса ужинаю прямо в палатке, т. к. снаружи дождь и кажется беспросветно. Температура в палатке +12ºC. Ложусь спать.

3 июня 1979 года.

Проснулся в 6 часов. Провалялся до 7 часов. В палатке холодно, термометр показывает +9ºC. Ночью шёл дождь. Сейчас сквозь тент палатки пробивается солнце, но чувствуется сильный ветер. Тент палатки хлопает вовсю. С одной стороны хорошо, что на ветре тент быстро просохнет, а с другой стороны плохо т.к. ветер встречный и плыть будет труднее.

Небо затянуто грязными низкими дождевыми облаками. Вот-вот заморосит дождь. Быстро разогреваю завтрак, собираю рюкзак и уже под моросящим дождем укладываю его в нос лодки.

Рюкзак сверху накрываю полиэтиленовой плёнкой. Палатку разбираю быстрее чем ставил. Тент слегка тронуло дождем, но не замочило. Все уложено, теперь дождь не страшен. Поднимаю ботфорты сапог, завязываю капюшон на штормовке, надеваю поверх её куртку и в путь.

Отплыл в 9 часов 30 минут, а в 11 часов понял, когда подплыл к охотничьему навесу на правом берегу, что не правильно оценил пройденный вчера путь. Навес был сооружен почти напротив середины Урогонского озера. Проплываю устье реки Девано, которая впадает в Б. Ерему слева.

Делаю фотоснимки реки и озера. Через три километра определил по редколесью по правому берегу и вытекающему ручью, что нахожусь около Каёмного озера. Пристаю к берегу. Первым делом беру спиннинг. Думаю, что напротив ручья стоит окунь. После нескольких забросов у самого берега блесну схватила щука весом 5-6 кг. Она даже не успела сообразить, что попалась на крючок, как я её далеко «выволок» на берег. Этой рыбины мне хватило бы на неделю, но попалась она не вовремя и слишком большая.

Мне бы где-нибудь поймать щуку весом на килограмм. С трудом вытаскиваю из пасти щуки блесну и сталкиваю её обратно в реку. Снова продолжаю рыбную ловлю. После второго заброса, примерно такой же величины, а может быть, та же самая щука, у самого берега, срывается с крючка. Больше, несмотря на все мои ухищрения выловить из реки ничего «выудить» не удалось.

Ставлю на берег кипятильник и кипячу чай. Хожу по берегу с чашкой и мелкими глотками пью чай с сушками.

За поворотом реки, где на карте обозначена безымянная речка, что-то ослепительно забелело. При приближении белое пространство расширялось и вскоре охватило всю речную долину. Так вот оно где вечное царство матушки зимы на Б.Ереме!

Пристаю к левому берегу. Да, много я видел снежников и ледничков, но на таком пространстве, в июне месяце, вижу впервые.

Иду по снежной долине, которую прорезают со всех сторон ручьи, притаптываю на льду ногами. Ноги не проваливаются. Показался глубоко врезавшийся в лёд золотистый ручей. Ложе его ледяное, хотя глубина более 40 см.

Перепрыгиваю через этот ручей и иду дальше. Лёд под ногами, словно чуть-чуть подсинили, и чем ближе к нему подходишь, тем он становится нежнее и голубее. Вот и ещё один ручей, пробил себе во льду ложе глубиною около метра, из его ледяного дна, торчат верхушки, вмёрзших в него кустов. Как оказалось, этот ручей вытекал из ледяного грота.

7.

Без конца фотографирую, потому что передать словами эту красоту, просто невозможно Нужно это видеть было глазами художника, чтобы понадеяться на свою память. Ледяная долина, шириной примерно 200 метров, простилалась от устья безымянной речки и обрывалась отдельными снежниками приблизительно в километре от него.

Обратно шёл сначала по левому краю этого ледника, где лёд словно нависал над долиной ручья, и с него дождем лилась вода, которая снизу приподнимала его с такой силой, что вырывала с корнем вмёрзшие в лёд кусты. Затем я свернул в сторону середины ледовой долины, чтобы сократить дорогу к своей лодке.

Посредине расширения, долины недалеко от устья ручья, стояли, словно хрустальные, покрытые инеем деревья. Сказка, да и только. Не жалко было никакого времени, чтобы налюбоваться этой красотой. Я даже забыл, насколько перед этим устал, от созерцания этого, оставленного мне сибирской зимой, подарка.

8.

Садясь с неохотой в лодку, я понимал, что ничего больше интереснее этого места мне в этом году уже не увидеть. По крайней мере, так мне показалось, когда я дальше, при подъёме вверх по Большой Ерёме отмечал в дневнике, в основном одно прозаическое однообразие, ничем не примечательных, берегов этой реки.

Встречный ветер крепчает. Промежутки между его порывами становятся всё короче и короче, да и встречное течение, кажется, тоже только усиливается. Пошли длинные плесы. Где-то за ними справа впадает в Б. Ерёму река Юкта.

Ну, вот и последний поворот к Юкте. На левом берегу вижу столб с перекладиной – остатки лабаза. Причаливаю к берегу и вижу развалины, потерявшие все очертания бывшего сооружения. Скорее всего, это старая эвенкийская стоянка, т.к. нет никакого намёка на сруб.

Поднимаюсь на гору и сразу попадаю на тропу. Тропа ведёт всё выше и выше. Отсюда хорошо видны окружающие горы. К сожалению, сфотографировать всю эту панораму нельзя, мешают ветви деревьев. Поднялся на самую вершину – это, скорее всего, гребень хребта. Тропа бежит по этому гребню куда-то дальше, а мне нужно спускаться вниз т. к. обследование тропы не входит в мои планы.

Относительно реки я поднялся на 150-200 метров. Быстро спускаюсь вниз. Сажусь в лодку и подплываю к устью Юкты. Палатку ставлю на склоне готы, высоко над рекой, т. к. внизу у реки все-таки очень сыро и холодно, в чём я убедился прошлой ночью. Зато вид из палатки красивый, и на горы, и на реку одновременно.

Вокруг палатки сплошной брусничный ковер. Кое-где даже висят еще прошлогодние ягоды, правда уже сильно подсохшие. Повсюду, качаются, и, кажется будто звенят колокольчики голубых подснежников.

Приготовил ужин. Ужинаю, как и вчера в палатке, потому что снова заморосил дождь. Ложусь спать. Температура воздуха в палатке +10 ºC.

4 июня 1979 года.

Что-то я сегодня разоспался. Встал в 9 часов. Солнечное утро. Быстро разогреваю завтрак и собираю вещи. В три этапа переношу вещи вниз к лодке. Вчера или позавчера кто-то здорово мне поискусал шею и левый бок. Вот тебе и нет комаров, так есть ещё какая-то гадость.

Гружу лодку и отплываю от этой столь живописной стоянки. Лодка «идёт» неплохо, но к сожалению, как только попадаю на открытое пространство, дует встречный ветер. Подплываю к избам перед алтыбскими порогами. По сути, там всего лишь одна пригодная для обитания изба. Остальные строения полуразрушены. Над дверью зимовья висит подсумок с патронами от карабина, в избе на гвозде подвешен чайник, на полке горстка гвоздей. Вот и вся утварь.

Плыву дальше, по карте уточняю расположение этого зимовья. В 17 часов был у первого порога перед Алтыбом. Его преодолел без особого труда и это меня здорово ободрило. За порогом причалил к берегу, поднялся по скалам на причудливо обработанную природой (и стихиями) площадку.

9.

Делаю несколько фотоснимков реки и причудливых выветренных склонов берега в нагромождении валунов различной конфигурации и формы в местах их соприкосновения.

Очень трудно найти такую точку, чтобы полностью запечатлеть на пленке эти причудливо изрезанные берега, напоминающие местами сказочные замки, местами диковинных животных, а то и каких-то истуканов с круглыми головами и многое другое, на что только способна одна природа, намного опережая наше воображение и постоянно заставляя нас поражаться её причудами.

Продолжаю путь. Второй порог прошел тоже безо всяких затруднений, так же, как и на первом пороге, не разгружая лодку, хотя и проволочив её не менее 50-ти метров через березовый кустарник.

На третьем пороге застрял на целый час. Сначала думал, что смогу проволочить лодку по кустарнику, но дорогу преградили огромные валуны и эту затею пришлось оставить. Лодку пришлось разгружать. Хорошо, что вещи пришлось таскать не слишком далеко, метров тридцать.

Между первым и вторым порогом, как и между вторым и третьим порогом – длинные плесы, но второй плес, длиннее первого, где-то на полкилометра. Самый длинный плес между третьим и четвертым порогом, который состоит из целого каскада мелких порогов, охватывающих два изгиба реки.

Не доплывая до четвертого порога, поволок лодку к нему по правому берегу. В одном месте поскользнувшись на крутом склоне, правым сапогом зачерпнул воды, но это было только начало.

Порог протяженностью около 800 метров. Лодку удалось проволочь по нему только на 200 метров. После первого поворота стало ясно, что лодку нужно разгрузить и дальше проводить по порогу, только пустую. Вдоль берега много промоин и завалов. К тому же путь вдоль кромки берега очень затруднял кустарник, местами образовавший непроходимые заросли. Но самое неприятное было в том, что нужно было переносить вещи за порог более чем на полкилометра, на что я никак не рассчитывал.

Как нести рюкзак это было ещё понятно, но печку и кипятильник, полиэтиленовые сумки, сетку-авоську с консервами, сумку с продуктами, палатку‚ спиннинг, весло, лопату и прочие походные мелочи – это мне было трудно представить. Если таскать всё это в отдельности, по такой пересечённой местности, то на это, я понял, мне не хватит и пол дня. Поэтому вещи пришлось сгруппировать.

Палатку привязал к сумке и взял их в одну руку – в другую руку взял сетку с консервами и спиннинг. Осторожно пошел вдоль берега. Руки поочередно затекали, приходилось делать частые остановки. К тому же, то и дело сбивало ветками кустов с головы шапку – приходилось нагибаться, чтобы её поднимать, что приводило также к незапланированным остановкам.

Очень хотелось пить. В сапогах булькала холодная вода, т.к. за двести метров волока лодки, я раз десять зачерпывал воду сапогами и даже два раза провалился в неё почти по пояс. Настроение было отвратительное. Портило его вдобавок то, что уже темнело, а вдоль берега было столько неприятных мест для проводки лодки, что не хотелось о них думать.

Ну, вот путь закончен. С облегчением кладу сумки на берег у плёса с еле заметным обратным течением. Иду назад. Попутно расчищаю топором дорогу от сучьев, местами, вообще, от кустов и свисающих ветвей деревьев.

Когда подошел к месту стоянки лодки, то увидел, что волны сильно бросают её на прибрежные валуны. Чтобы не повредить обшивку лодки, вытащил её на берег. Время около 23 часов. Тускло светит желтым светом Луна, еле пробиваясь из-за туч в расселине между двумя хребтами.

Ставлю на камень кипятильник, поджигаю стазу четыре таблетки сухого горючего, кипячу воду и завариваю чай. Пью обжигающий внутренности чай, заваренный в два раза крепче, чем обычно. Грызу сушки, вытаскивая их из полиэтиленового пакета, который утром сунул в карман куртки. И опять собираюсь в путь.

Привязываю печку и кипятильник вместе с полиэтиленовыми пакетами так, чтобы их можно было повесить на шею. Взваливаю на плечи рюкзак и снова той же дорогой, почти в полной темноте, несу последнюю партию груза за этот длинный порог.

Можно сказать, что часы бьют полночь. Начинается новый день, а у меня, как будто, всё ещё продолжается, вчерашний.

5 июня 1979 года.

Рюкзак кладу рядом с сумкой. В кипятильнике остатки чая еще не успели остыть. Пью и немного взбодряюсь. В термосе у меня тоже имеется чай, на случай, если захочется пить после проводки лодки.

Опять иду назад. Стемнело уже так, что ничего не видно под ногами. Видишь только, как пенятся волны и с шумом бьются о камни, окатывая ноги бисером брызг.

Стаскиваю лодку в реку. Волоку её между камнями, где сток воды не очень сильный, стараясь и удерживать, и проталкивать лодку одновременно. Где это невозможно сделать переваливаю лодку через камни, притом очень деликатно, т.к. её алюминиевую обшивку и не трудно пробить и тогда считай, что путешествие закончилось.

Ведешь лодку то и дело, обходя промоины, манипулируя длинной веревкой, продираясь через кусты, где через каждые десять-пятнадцать минут очередное препятствие заставляет поломать голову. Решение приходится принимать быстро, правда не всегда удачное, но позволяющее все-таки продвигаться вперед.

В два часа ночи, я можно сказать, закончил этот, не поддающейся никакому учету по затрате сил, непредугаданный заранее, в предусмотренном до мелочей маршруте, отрезок пути.

Чай в термосе оказался достаточно горячим, чтобы немного меня обогреть. Произвожу погрузку лодки. Вещи, как обычно привязываю внутри лодки. Темнота наверно максимальная для июня месяца в этот день. Еле различимы берега реки и только над слегка светящимся горизонтом, угадываются контуры деревьев, на окружающих меня горах.

Лодка легко скользит по тихому плесу. Чувствуется она и предназначена только для озер и таких тихих плесов, а не для речных путешествий, да ещё против течения. Справа по борту, почти покрыв все русло плывет пена от Алтыбских и Ерёменских порогов, которые находятся уже недалеко выше по течению и Алтыба и Большой Ерёмы. Все хорошо, но только становится холодно ногам. В сапогах по-прежнему противно булькает вода, хотя я кажется, что всю её слил и неоднократно выжал шерстяные носки.

Проплываю небольшой перекат, вплотную прижимаясь к прибрежным кустам. За перекатом течение несколько возросло. Светает.

Когда я подплыл к устью реки Алтыб, который впадает в Большую Ерёму слева, можно было сказать, что уже рассвело. Время половина четвёртого. И вот он последний поворот реки к избам бывшего геологического посёлка. Подплываю к берегу, как потом оказалось немного ниже того места, где бы мне следовало причалить. Иду к избе. В избе разжигаю печь и возвращаюсь обратно к лодке.

Перегоняю лодку немного выше по течению. Разгружаюсь. Вещи в несколько этапов переношу в избу. Пока я разгружался, печь погасла. Пришлось снова разжигать её, не скупясь на сухое горючее. И вот, наконец, долгожданное тепло. Раздеваюсь. От мокрого тренировочного костюма идет пар. Меняю все промокшее белье на сухое.

Чувствую, что занемели ноги. Грею их около печки, но это мало помогает. Кипячу в кипятильнике воду, вскрываю банку сгущенных сливок, заливаю их в кружке кипятком, пью и чувствую, что тепло, распространяясь по всему телу, начинает клонить в дремоту. Но спать ещё рано. Нужно развесить в зимовье для просушки мокрые вещи и распаковать спальный мешок и одеяло.

Всё, наконец переделано. В печку добавлено дров. Можно спать. Лег в шестом часу утра – проснулся в 13 часов. Что меня поразило, в зимовье нет ни чайника, ни одной кружки и ни одного ведра для воды.

В зимовье было пять вёдер. В двух вёдрах так и осталось лежать собачье варево с прошлого охотничьего сезона, которое издавало специфичный тошнотворный запах, в остальных были остатки каких-то масел. За неимением чистого ведра, баня на Алтыбе, может и не состояться.

Раньше на этом месте, где-то в 1950-х годах был большой геологический поселок. Теперь же в нормальном состоянии остался пятистенок, одну из комнат которого охотники приспособили под зимовье, пристроив к этой части дома, сени. Другую комнату дома они используют для хозяйственных нужд. Остальные строения поселка в полуразрушенном состоянии. Даже стоящую рядом баню, требующую небольшого ремонта, охотники использовать не хотят, а жаль.

Побродил среди развалин. Потом попробовал половить рыбу. Те места, где можно было бы что-нибудь поймать, оказались затопленными. С берега мешают бросать блесну кусты. Затея оказалась пустой. Чувствую себя, вконец разбитым вчерашней и сегодняшней ночной «эпопеей», на порогах. Вялость. Всё, кажется, онемело. Даже ходишь и то с трудом. Что значит резко снято психическое напряжение и физическая нагрузка.

Есть совсем не хочется. Приканчиваю банку сгущенных сливок. Вечером жарю блины, честно говоря, первый раз в жизни. Весь процесс приготовления блинов как-то всегда проходил у меня стороной и теоретически казался не представляющим сложности. Что ж оправдалась русская пословица: «первый блин комом». Кое-как приловчился. Жаль только, что у туристической печки сковородка маленькая. В зимовье нашел сковородку немного больше моей, а также и эмалированную крышку от кастрюли.

Час усиленной чистки и сковородка, и крышка, стали пригодны для употребления. Я также пробовал отчистить одно из вёдер с собачьим варевом, но безуспешно. Специфичный запах горелого жира или сала, отбивал всю охоту умываться из этого ведра.

Завтра думаю сделать первую вылазку на Алтыб, для прикидки будущего маршрута. С 7 июня по 16 июня 1979 года думаю совершить два пеших маршрута вверх по Алтыбу, т. к. плавание вверх по нему, мне сейчас кажется, непосильной задачей.

6 июня 1979 года.

С утра моросит дождь. Небо задёрнуто бело-серой пеленой едва различимых облаков. Ни о какой поездке в лодке на Алтыб не может быть и речи.

Вчера, когда в очередной раз менял воду в ведре и ставил его на печь, вспомнил, что вокруг меня растет столько дезодоранта, что и представить в тоннах трудно. Это ель, кедр, сосна и вот-вот готовая покрыться пушистой бахромой лиственница.

Бросил несколько веток ели в ведро и после двух смен воды в ведре и кипячения, вода приобрела душистый еловый аромат. Для надежности, сменив ветки ели на свежие, еще раз вскипятил воду и в середине дня, раздевшись по пояс, с наслаждением вымылся, при этом сверху, в качестве душа, правда, холодного, брызгал дождь.

Настроение улучшилось. Приготовил гречневую кашу с тушёнкой, вскипятил чай и с аппетитом пообедал.

Сегодня из ящика, найденного около зимовья, смастерил аптечку и прибил её на стене около окна над нарами. Вместо дверцы сделал занавеску из марли. Из своей походной аптечки переложил туда половину лекарств и перевязочных материалов.

Около зимовья, при входе была, большая куча нарубленных дров, вчера ещё совершенно сухих, а сегодня уже слегка подмоченных.Чтобы они окончательно не отсырели перетаскал их все в сени, где уже была начата поленница, которая при моём интенсивном вмешательстве стала катастрофически уменьшаться. Теперь можно было топить печь спокойно, даже если дождь затянется ещё на день или два, что для июня, в этих местах, вполне вероятно.

Сегодня начинаю укомплектовывать снаряжение и продукты для пешего похода вверх по реке Алтыб. Решил, что рациональнее совершить вместо двух одно путешествие, продолжительностью в 8 дней. Три дня туда (приблизительно 100 км), два дня там и три дня обратно. Два дня оставляю в качестве резерва на случай плохой погоды.

Слово «там» у меня ассоциировалось с местом слияния Правого и Левого Алтыбов, где начиналась граница интересующего меня района, как места вероятного падения Тунгусского метеорита или одного из его крупных осколков, с «кратером» диаметром около одного километра.

Идти думаю по правому берегу Алтыба, т. к. по нему, на расстоянии ~ 25 км, совершенно нет крупных притоков. А дождь тем временем все идёт и идёт, и нет ему, кажется конца. Сегодня даже на минуту, из-за туч, так и не выглянуло солнце.

Серый‚ унылый‚ вызывающий скуку даже при хорошем настроении, день. В конце концов, закончил подгонку рюкзака под всё необходимое снаряжение и продукты.

Беру с собой:

1. Спальный мешок;
2. Одеяло;
3. Печку, кипятильник, кружку и ложку;
4. Лопату;
5. Ножовку со сменными полотнами;
6. Топор, охотничий нок;
7. Часы, компас, термометр;
8. Палатку:
9. Концентраты – 23 пакета;
10. Тушёнка – 4 банки;
11. Концентрированное молоко – 2 банки;
12. Яичный порошок – 0,5 кг;
13. Сахар – 1 кг;
14. Чай – 3 пачки;
15. Подсолнечное масло – 1 упаковку:
16. Сушки – 2 кг;
17. Мёд‚ малиновый сироп – 0,3 кг;
18. Комплект запасной одежды и обуви:
19. Сухое горючее – 1,5 кг;
20. Спиннинг;
21. Аптечку;
22. Фотоаппарат, 2,5 кассеты с плёнкой;
23. Соль – 0,1 кг;
28. Дета (средство от комаров) – 3 тюбика пасты;
25. Полотенце, мыло, зубная щетка, зубная паста;
26. Спички – 5 коробок;
21.Дневник, ручки‚ карандаши.

Будет одето, на себе:

1. Х/б тренировочный костюм;
2. Брезентовый костюм с капюшоном;
3. Охотничьи сапоги;
4. Шерстяные носки;
5. Куртка;
6. Шапка.

Общий вес рюкзака превысил тридцать килограмм, из которых почти 10 кг приходилось на продукты. Я думал, что к концу путешествия на эти 10 кг рюкзак всё-таки будет легче. Путешествие завтра придется начинать без предварительной разведки обстановки на реке Алтыб, а это может внести дополнительные коррективы.

7 июня 1979 года.

Ночью плохо спал. Всё время прислушивался, но дождь не переставал. К восьми часам утра дождь всё-таки выдохся, но небо продолжало быть по-прежнему уныло-серым. На завтрак съел вчерашнюю гречневую кашу с тушёнкой и без особого аппетита выпил чай. Делать нечего. Стал собирать потихонечку вещи и продукты, приготовленные вчера. Когда всё было уложено, рюкзак поднимался с большим трудом, а к нему ещё следовало привязать лопату и спиннинг.

Закрыв двери зимовья и его сеней на щеколды, пошел к лодке, где и закончил доукомплектацию рюкзака. Рюкзак положил в корму лодки. Когда я сел в лодку, то увидел, что нос лодки поднялся, а это явно улучшало её ходовые качества.

Плыть вниз по реке куда приятнее, чем вверх. Вскоре показалось устье Алтыба. Вхожу в него. Сразу чувствуется встречное течение. Со временем, когда вода спадет, здесь будет тихий плёс и будет совсем не просто разобраться куда (в какую сторону) течёт река Большая Ерема.

Лодка хорошо справляется с течением, но берега Алтыба мне что-то совсем не нравятся, в смысле пешего похода. Вода только освободила узенькую кромку берега и то не везде, за которой сразу же начинается тайга. Да и эта кромка берега сплошь в завалах и в колючем кустарнике.

Подплыл к порогу (0,5 км от устья). Он почти весь покрыт водой. Только отдельные валуны «взлохмачивают» воду.

У меня при виде берегов Алтыба уже мелькала мысль отказаться от пешего похода. Как червь точило душу сомнение: А что, если за этим, уже пройденным мной в 1973 голу пешком порогом длиной приблизительно 3 км ничего столь страшного не будет, и я буду себя только клясть, надрываясь под 30-ти или даже 40-ка килограммовым рюкзаком, что сдуру, отказался плыть по реке в лодке. Такую оплошность разве себе потом можно будет простить?

Склоняюсь к мысли, что лучше все-таки попробовать подниматься в лодке, даже, если какую-то часть пути её пришлось бы волочить за собой.

Пристаю к левому берегу. Снимаю с лодки рюкзак и несу его за порог. Ходьба по тайге и размытому берегу ещё более укрепляет моё решение, что плыть всё-таки будет лучше, чем продолжать путь пешком. У порога я был в 11 часов. Когда отнёс за порог рюкзак, то засёк время, затраченное на обратный путь. Оказалось, что я затрачивал при быстрой ходьбе всего 30 минут. Вернувшись, я закрепил весло в лодке и поволок её за собой. Имеешь только одно преимущество и притом и не маловажное, это, когда ведёшь лодку против течения, потому что лодку легко снимать с любого препятствия, мешающего её продвижению вперёд. Это достигалось простым ослаблением натяжения веревки или за счёт небольшого отступления назад, с одной целью, чтобы само течение реки снимало лодку с этого препятствия и позволяло потом провести лодку, уже в другом месте. Хотя, иногда всё-таки я мог себя сравнивать и с греческим героем Сизифом, с его, всегда скатывающимся с горы, камнем.

Порог был пройден в 16 часов. Хотелось верить, что впереди ещё не скоро появятся пороги, но они показались, когда я проплыл около километра, меньше всего предполагая, что наткнулся на их каскад, наподобие Ерёминского каскада порогов перед Алтыбом. Пришлось снова разгружать лодку.

Оттащив рюкзак за первый порог, и оказавшись около поворота реки, я решил перетащить его подальше, чтобы ещё лучше обследовать русло реки. Вдали, за ещё одним поворотом реки, различался другой порог, похожий на многокаскадный порог. Это был первый сюрприз.

Положив рюкзак на берег пошёл обратно за лодкой. Подведя лодку к рюкзаку и положив его в лодку, я проплыл в ней всё-таки не очень-то много, т. к. встречное течение делало лодку неуправляемой. Пришлось снова тащить рюкзак за порог, правда, за ним плёс не внушал мне особенного доверия, т. к. по нему несло пену, словно намекая, на новые пороги впереди.

Тяжело вздохнув, я потащил рюкзак дальше. Опять был многокаскадный порог с небольшими, метров по триста, плесами.

Выйдя к тихому плёсу, без пены на воде, я опять засёк время на обратную дорогу. На этот раз, на весь путь, я затратил только 10 минут.

Когда я провёл лодку за этот второй каскад порогов, было 19 часов. Здесь же я и решил расположиться на ночлег.

Поставил палатку. На концентрированном молоке из яичного порошка приготовил омлет, вскипятил в кипятильнике чай на завтра. Поужинал. Запил за несколько секунд проглоченный омлет кружкой молока. Пожаловаться на аппетит после этих порогов было нельзя. Пройденное расстояние определить можно было только ориентировочно ~ 6-7 км. Температура воздуха в палатке +12ºC.

8 июня 1979 года.

Встал в 9 часов. Позавтракал, снова приготовив на туристической печке омлеты. Сделал во всю сковородку от т/печки 3 омлета, которые запил чаем.

Отплыл в 11 часов. Характер реки изменился – пошли тихие плесы. Ширина реки 25-35 метров. Между вторым и третьим ручьями, течения практически не было. В 1,5 км от третьего ручья русло рек Алтыб раздвоилась. Правый рукав был с явно выраженным перекатом. По левому рукаву река текла быстро, но плыть по нему было можно.

Огибаю остров. Видно, что правый рукав, когда вода спадает, закрывается и течение идёт только по левому рукаву. Почти под прямым углом заплываю в основное русло реки. Место интересное и поэтому выхожу его исследовать.

Мелькает мысль: ни эта ли преслуватая сухая речка?

Видны следы пожара. Много деревьев лежит поросших мхом. Стоящие в большинстве пни, и обгорелые обломки стволов деревьев, изъедены то ли ветром, то ли короедами. Кругом стоят в основном молодые деревья.

Углубляюсь в тайгу метров на двести. Ничего вроде бы интересного больше нет. Выхожу к реке. Иду вверх по течению. Обнаруживаю на одном дереве затес. На другом дереве, уже засохшем тоже различается затёс, с еще кое-где сохранившимися надписями. Читаю:

«1949 год. 9 июля. Работала партия 6

1. Волкова К.П.
2+7. Ф.И.0. (выглядят) неразборчиво и к тому же кем-то были перечеркнуты».

«Лето 195(?) год не то 3, не то 5. Отряд 146 АН СССР

1.Лойников Н.А.
2.Кезин»

Поверх этих надписей ещё написано две фамилии, но разобрать их не было возможности, но зато поверх затеса обвалилась на дереве кора, так что для новой записи природой уже было подготовлено место, и когда я возвращался назад к лодке, то тоже оставил свой автограф:

«1979 год. 8 июня. Поиск ТМ. 1908 г.
Коханов К.П.
(Москва)»

Когда я сел в лодку в 1З часов 32 минуты, чтобы продолжать путь, то после короткого, пронёсшегося в стороне от лодки свиста, увидел смерч (или, как такие небольшие смерчи, местные жители называют «вихо́рь»), который закружился вблизи противоположного берега, почти перпендикулярно моей лодке.

Рваный купол смерча, высотой где-то в метр издавал рёв, наподобие работы подвесного лодочного мотора. Близость смерча и его беспокойный вид не внушали мне особого доверия. Я инстинктивно заработал веслом и прижался бортом лодки к берегу, и там же сразу, обеими руками, схватился за кусты.

И вот смерч взвыл, и понесся к моему правому берегу, как торпеда, врезался в него в метрах десяти от лодки и внезапно затих. По реке пошли волны. Лодку слегка покачало. Было такое ощущение, что это все мне показалось.

Следует отметить: «Подобные смерчи на реках Восточной Сибири совсем не редкость. В 1973 году я наблюдал смерч в нескольких метрах от носа лодки, сразу за порогом Бур, поднимаясь вверх по Б. Ерёме. И тогда, сама внезапность его появления, практически при полной тишине и выросший, словно из закипевшей воды купол, подействовали на меня ещё более удручающе и намного сильнее».

Поплыл, после этой непредвиденной остановки, из-за смерча, дальше. Проплыл островок, за которым пошли плесы с еле влияющими на ход лодки перекатами. Правда, два таза выходил из лодки, чтобы провести её несколько метров вперед, но это мало отражалось на скорости продвижения, даже возможно и ускоряло его, от экономии в этих местах, из-за отсутствия интенсивной гребли, сил.

После 16 часов дня прошел три порога, небольшие по длине, но лодку пришлось разгружать, а рюкзак относить за пороги. После порогов были тихие плёсы, иногда с перекатами, на которые я мало обращал внимания. День сегодня был на редкость солнечным. Хотелось снять штормовку и позагорать.

Опять, где-то на 25 кадре, забарахлил фотоаппарат. Плёнки осталось всего две кассеты. На ночёвку остановился в 18 часов 40 минут. По плёсу несло пену, намёк на присутствие поблизости порога. За сегодня пройдено километров пятнадцать. Нахожусь практически в конце имеющейся у меня карты-километровки, и завтра пойдут совсем мне незнакомые места.

Температура в палатке в 21 час +9 ºC.

9 июня 1979 года.

Встал в 5 часов 45 минут. Позавтракал, уложил вещи и продукты в рюкзак. К рюкзаку привязал палатку, к палатке кипятильник и туристическую печку. Сунул, связанные между собой «инструменты»: разобранный спиннинг, ножовку и лопату за верхний клапан рюкзака, и всю эту трудно поднимаемую конструкцию, отволок к лодке. В корме лодки лежит крышка от ящика, найденная на порогах перед Алтыбом‚ на которую я и ставлю свой рюкзак. Смотрю, не завален ли какой-нибудь борт лодки и затем сажусь сам. Сверху на рюкзак набрасываю, снятую с себя, куртку. Начинаю грести и сразу же за поворотом порог.

Оказалось, что около 8 часов утра я находился совсем рядом с четвертым ручьем. Лодку здесь пришлось разгрузить, т. к. слева по ходу проводки было устье ручья, не широкое, но всё-таки сравнительно глубокое.

Я подтащил рюкзак к устью ручья, затем к нему же подвёл лодку и снова погрузил в неё рюкзак и вместе с ним протолкнул лодку, при помощи весла, через ручей. Сам же, воткнув весло в берег ручья, на котором я стоял, и с его помощью, перепрыгнул ручей.

Правда, шлёпнулся в воду почти рядом с противоположным берегом, но всё-таки сам там не вымок. Эксперимент мог сорваться, и пока бы я вылезал из воды, лодку могло бы унести течением.

От четвёртого ручья снова пошли пороги. Сначала между ними были большие плёсы, затем плёсы стали уменьшаться и превращаться в перекаты между порогами. Приходилось лодку тянуть за собой, правда, больше не разгружая.

В 10 часов 30 минут заплыл в красивую котловину. В большую воду, которую я здесь, два три дня назад, мог бы застать, река явно соединялась с озером, и течение её в этом месте, должно было быть, судя по завалам в начале и в конце озера, не только сильным, но и достаточно бурным.

Озеро, скорее всего старица реки, было длиной метров триста-четыреста и шириной около 100 метров. От реки в данный момент оно отделено перемычкой из кустарника шириной метров десять.

При «въезде» в котловину, по правому берегу, почти круглая лагуна, за поворотом ещё одна, только немного поменьше, что просто диву даёшься, как не хватает рядом с этой лагуной охотничьей базы или хотя бы обыкновенного зимовья. На выходе из этой котловины (или из места со всех сторон окружённого горами) большой плёс, через полтора километра от которого, снова «пошли» пороги, почти такие же, как перед котловиной. В 13 часов решил почаёвничать. Прошёл очередной порог и увидел, что в него втекает вода без пены.

Около 14-00 снова тронулся в путь. Дальше пошли сплошные плёсы. Проплыл с довольно сильным течением речушку со стороны правого берега и даже «вошёл» в её русло.

Около 18-00, после четырёх часов круженья по плёсам (русло Алтыба там удивительно напоминало русло реки Большая Ерёма после впадения в неё реки Большая Чайка) к большому круглому плёсу с ревущим перед ним порогом. Длина самого порога была невелика, но лодку пришлось разгрузить и переносить вещи за порог не менее чем на двадцать пять метров.

Перед переноской вещей пришлось вдоль берега прорубать «дорогу» среди прибрежного кустарника, для более удобной, после переноски вещей, проводки лодки. Но даже после расчистки предстоящего пути, я умудрился правым сапогом слегка зачерпнуть воды, когда нога «соскользнула» в одну из промоин берега, около одного из близких к воде кустов.

По всей видимости, за сегодняшний день пройдено не менее 25 км, так что в общей сложности, за всё время подъёма лодки вверх по Алтыбу не менее 50 километров. Остановился на ночёвку я примерно в километре от очередного порога.

Не заставила себя ждать очередная неприятность во время этого путешествия – что-то стали «барахлить» часы, когда минутная стрелка достигает цифры 12, а часовая находится посередине между делениями часов.

Следует отметить, что сегодня было пройдено ещё одно интересное место, там, где подмыло берег, и деревья провалились в реку, и через них стал протекать ручей. Когда я подплыл к этому месту поближе и сошёл на берег, сначала ничего не мог понять – вода в ручье текла от реки в противоположную сторону. И только на месте провала деревьев, мне всё стало ясно, почему это происходило. Русло ручья шло параллельно берегу реки, и когда берег с деревьями просел, то часть воды из ручья стала с шумом прорываться к реке в месте провала. В тоже время основная масса воды ручья продолжала течь по прежнему руслу в противоположном реке направлении и впадала в реку в метрах ста пятидесяти выше по течению реки со стороны левого берега.

10.

Вчера ещё на берегах у деревьев и кустов были чуть распущенные почки, а сегодня они на них все сплошь зазеленели и у лиственниц становится всё ярче наряд, хотя они ещё до конца не распустили свои мохнатые «иголки».

Перед последним порогом пошла гарь и моя стоянка, собственно говоря, оказалась на этой гари. Слева от палатки две живые ели, кусты можжевельника, а сзади палатки сплошной мёртвый лес (точнее мёртвая тайга).

10 июня 1979 года.

Вчера перевёл часы на час назад с 21-55 на 20-55. Проснулся около 7 часов. Температура в палатке +12ºC. Только успел позавтракать, как началась гроза. Гремит гром, сквозь тент палатки видно, как даже сверкают молнии. Дождь хлещет, словно бьёт барабанными палочками по тенту, и я никак не дождусь его конца.

Ещё вчера начали понемногу донимать комары. Сегодня за завтраком (как и вчера на ужин, приготовил омлет из концентрированного молока с яичным порошком), комары уже надоедливо кружились, и их стало значительно больше. Что ж, скоро придётся мазаться «Детой» – средством от комаров и мошек.

А дождь всё шёл и шёл, и от этого стало очень грустно: вспомнил мать, жену и сына. Поэтому решил им послать мысленный (телепатический) привет и как-то, сама собой начала складываться песня:

По тенту бьёт, как в барабан, дождь грозовой,
Мрак дня, его, опутан сетью молний,
Грохочет гром, его набат, над головой,
Мне о семье, раскатами напомнил:

Который день уже подряд,
Мне эти кедры говорят:
Ты нам не брат, а просто гад,
Почти ведь месяц,
Домой ни строчки не писал,
Жена грустит и мать в слезах,
И сын хотя, ещё и мал, –
Где папа? – как-то раз, сказал,
И был не весел.

Гроза тем временем к концу,
В дорогу быстро собираюсь,
Кручусь в реке, как по кольцу,
И что, конечно, не к лицу,
Как сыну, мужу и отцу,
В её протоках забываюсь.

Который день уже подряд,
Мне эти кедры говорят:
Ты нам не брат, а просто гад,
Почти ведь месяц,
Домой ни строчки не писал,
Жена грустит и мать в слезах,
И сын хотя, ещё и мал, –
Где папа? – как-то раз, сказал,
И был не весел.

Против течения всё вверх,
Веслом ладони натирая,
Я на усталость, не взирая,
Свою им песню пропою,
Чужой мотив перевирая:
И не смотря на сойки смех,
Чтоб не допеть, я не из тех,
Я мимо сойки проплыву,
И пусть она не подпевает:

Привет шлю матери и сыну,
И помню то, что ждёт жена,
Что виноват я знаю сильно,
Заставил их переживать.
Но не нужна́ мне жизнь другая:
«Привет вам мать, мой крошка сын,
Привет тебе мой, дорогая,
Моя жена. Твой Константин».

(Эта песня неоднократно впоследствии правилась, и это хотя близкий, по черновикам в дневнике, её вариант, но вероятно ещё в неокончательном виде).

Отплыл со стоянки примерно в 10-30. Грести стало труднее. Видно, что вода, падая, создаёт, на каждом повороте реки, перекат. Перекатов, как и вчера, очень много, и к тому же складывается впечатление, что река петляет как будто на одном и том же месте.

Примерно минут через сорок, со стороны правого берега Алтыба, проплыл мимо его большого притока. Обследовать приток вглубь в лодке не удалось, так с двух сторон в него свалились два сухих дерева, которые перегородили русло этой реки.

Часа два (в общей сложности, со вчерашним днём – три) вдоль обоих берегов Алтыба шла гарь, но плыть сегодня особенно было трудно ещё и потому, что дважды пришлось пережидать грозу. Через полтора часа ударил гром с молнией с ливнем, который шёл минут двадцать. Я причалил к берегу, надел куртку, поднял воротник, завязал капюшон и сел в кустах на поваленное дерево.

Как только засветило солнце, и улеглись фонтанчики «солнечных брызг» от дождя на реке, тронулся в путь снова. Но через полчаса снова хлынул дождь, с сильными порывами ветра, такими, что пришлось бежать к лодке и вытаскивать её из тихого затона без течения на берег, так как её вполне могло унести этим сильным ветром в реку.

Во время второй вынужденной стоянки, вскипятил чай и выпил пару кружек с сушками. Заодно определил потребность сахара, при гребле вверх по реке против течения – 0,5 кг на 4 дня. Только на одну кружку уходит 10 кусков сахара, так как хочется сладкого, а не подслащённого чая, и не менее двух кружек.

После второй стоянки проплыл два переката, которые при малой воде, вполне могут сойти за пороги.
Где-то после 4-х часов гребли, за вторым таким перекатом, с островком посередине, за поворотом реки с сильно размытым левым берегом и обрушившим в воду вместе с деревьями, на мыске с песком и каменщиками на правом берегу, увидел среди них зеленоватые (в бирюзу) камни.

Их было так много, с игрой на солнце своим матовым глянцем, что это от любопытства, заставило меня причалить к правому берегу. Но это оказались не камни, а что-то напоминающее глину, и так много не только в песке берегового мыса, но и в воде.

Я взял в руку один их этих «глиняных камушков» и без труда раскрошил его пальцами правой руки. Чем-то камешки в раскрошенном состоянии напоминали «пасту гойя» (на основе оксида хрома), которой в армии в 1960-х годах солдаты полировали пряжки ремней и бронзовые пуговицы на парадных мундирах. Взял несколько «камешков» с собой. Далее, по мере подъёма в лодке вверх по реке, специально вглядывался в песочные мысы берегов, но подобной «глины» больше не видел.

В конце концов, – подумал я, – на обратном пути, нужно будет более детально изучить это место, а «глину» в Москве показать специалистам (может быть, она действительно имеет, какое-то отношение к хромовой руде).

Сегодня не сделал ни одного фотоснимка, потому что были похожие, как все за вчерашний день, места. Правда у первого переката в глаза бросился своеобразный моховой с подлеском и кустарником вид тайги. Над рекой много свисающих деревьев, так же немало их упало в реку и тех от которых слышно, как они скрипят на ветру. Иногда мелькает мысль, если грохнется такое дерево, когда будешь проплывать под ним, то мне, наверняка будет очень плохо. К тому же сегодня, правда, выше по течению реки на правом берегу уже с грохотом упало дерево, но только в сторону тайги.

В общей сложности, проплыл около пяти часов. Боюсь, что только проплыл не более 15 км, а река, кажется, и не думает суживать свои берега. Итак, будем считать, что пройдено около 65 км, и я могу подниматься вверх ещё только два дня, т. к. время поджимает и можно не успеть к концу отпуска вернуться домой.

11 июня 1979 года.

Температура в палатке по утрам теперь, всегда, словно в кондиционере +12ºC. Сегодня отправился в путь около 10 часов утра. Принял решение засекать чистое время гребли, так чтобы через час гребли был 15-минутный отдых, при этом какие-либо остановки, в этот расчёт, не должны приниматься.

Встречное течение реки с каждым часом становится всё сильнее и сильнее. На поворотах реки приходиться напрягать мышцы – особенно достаётся правой руке. Всё чаше стали мешать плыть вперёд упавшие в воду деревья. Одно упавшее сухое дерево лежало, как мостик через реку, под которым я проплыл, лишь чуть-чуть пригнувшись.

Наконец-то попалось дерево, полностью перегородившее реку. Пришлось у него отрубить верхушку со стороны правого берега. Когда её рубил, то одну ногу ставил на отрубаемую часть, т. к. у берега было глубоко, и его нельзя было рубить стоя в воде. Это привело к тому, что дерево подо мной, неожиданно, без удара топора, переломилось, и я провалился в реку, зачерпнув при этом полный правый сапог воды. Поэтому часть пути затем проплыл без правого сапога, потому что пришлось сушить и не только его, а также брючину и шерстяной носок.

В другом месте ситуация была похуже. Дерево в месте рубки было толщиной ~ 20 см и весь его ствол, почти весь, был погруженным в воде. Пока его рубил, можно сказать, весь вымок от поднимаемых топором брызг.

Вошёл наконец-то, как мне показалось, в узкое русло Алтыба с очень быстрым течением. По обоим берегам реки цвели маленькие жёлтые кувшинки, с размерами в 3-х и-5-ти копеечные монеты. Пристал к берегу, потому что пришло время отдыха.

На берегу нашёл несколько каменных плиточек, на изломе пористо-серебристого цвета и взял с собой несколько штук. На месте находки поставил на двух лиственницах затёсы, при этом первая лиственница была в два раза толще второй.

После четырёх часов гребли, я сделал большую остановку, вскипятил чай и выпил две кружки с сушками.

Сегодня, когда я зашёл в речку, впадающую в Алтыб со стороны левого берега, надо мной, высоко в небе, завис вертолёт. Потом он развернулся над моей головой и полетел в обратную сторону. Было такое впечатление, что он прилетал специально, чтобы проверить моё самочувствие, но, увидев мой жест, что «всё в шашечку», сразу потерял ко мне интерес.

В конце пятого часа гребли, вошёл в озеро в поперечнике метров триста, (со стороны правого берега Алтыба) проплыл его со стороны правого берега и вышел снова в реку с таким, как до озера, профилем берегов и встречным течением.

Повернул лодку обратно. Место напоминало уже пройденную мной котловину, только не в окружении гор, а тайги. Снова поплыл вдоль берега озера, как мне показалось к либо к другой протоке, либо к правому притоку Алтыба.

Интуиция подсказывала, что это на 100% место слияния Правого и Левого Алтыбов. Из Левого Алтыба, я только что вышел, осталось теперь найти наверняка Правый Алтыб. Поплыл по озеру дальше, оно сначала сузилось, потом снова появился плёс, а дальше, наконец, проявилось и встречное течение воды. Решил плыть до устойчивых (явно выраженных) берегов этой реки, потому что её русло, пока шло в окружении затопленного кустарника.

Течение становилось всё быстрее и быстрее, а река словно хотела пропетлять всю эту, окружённую тайгой «котловину». Когда появился ещё один плёс, быстрое течение реки сразу сникло, затем был другой плёс уже предыдущего, дальше была широкая короткая протока, а за ней открылась даль обширного озера. Встречный ветер начал поднимать ощутимые волны, хотя, это был не сильный ветер, а так, можно сказать, лёгкий ветерок. Поплыл по озеру с правой стороны. Проплыл в этом направлении около 10 минут и понял, что нужно было плыть с левой стороны озера. Пересекать озеро я не решился. Как я потом определил окончательно, огибал тогда озеро 25 минут, на расстоянии ~ 5-10 метров от берега, до того, как нашёл потерянное мной русло «Правого Алтыба».

Оно снова запетляло по «котловине», причём встречное течение снова усилилось и вскоре пошли незатопленные берега реки, с растущими на них берёзами. Затем среди берёз стали появляться лиственницы, а в одном месте, склонившиеся навстречу друг другу с обоих берегов две берёзы, образовали, в совокупности с сучьями, что-то наподобие буквы «А».

Проплыв ещё немного вперёд, я причалил к левому берегу. На молодой лиственнице, в метрах десяти от берега, сделал затёс и на нём написал «11/VI-79 г. Коханов К. П.».

Обратно к Алтыбу нёсся, словно участвовал в олимпийских соревнованиях. Причалил к пригорку, который облюбовал заранее, недалеко от впадения «Левого Алтыба» в озеро. «Большое Право-Алтыбское озеро» было вытянуто приблизительно на Запад, имея в длину, может быть немного больше километра и в наиболее широкой части метров пятьсот.

11.

12 июня 1979 года.

Проснулся около семи часов. Сразу стал искать место для сооружения «базовой избы» для своих последующих путешествий. Нашёл подходящее место на вершине пригорка и стал заготавливать для неё материалы, т. е. брёвна.

Крышу думаю покрыть берестой, потому что здесь её много, так как стволы берёз внутри бересты истлели и от них остались только берестяные трубки.

Ночью плохо спал – видно вчера здорово переутомился. Прислушивался к пению птиц, слышал чьи-то трубные звуки и всплески плававшей в озере рыбы. Акустика была наверно, как в самых лучших концертных залах.

«Брёвна» приходилось искать и пилить в 50-100 метрах от места постройки «базовой избы», где к сожалению, не было сушняка, а пилить молодые красавицы лиственницы не хватало духу, к тому же и не так их там было много, лишь вокруг сплошной березняк и кусты.

Вечером в ближайшей округе сушняк истощился окончательно, и пришлось отправляться в «вверх по реке Левый Алтыб» за примеченным ещё утром стволом дерева у завала, перегородившего реку. Хлопот с этим деревом, у меня было много. Во-первых, с трудом его освободил от стволов, поваленных на него деревьев, при этом пришлось в воде отрубить его верхушку. Во-вторых, нужно было отбуксировать это дерево в бухту к месту моей стоянки, т. к. лодка с таким длинным стволом дерева, стала практически неуправляемой и, в-третьих нужно ещё было вытащить это дерево из воды на берег. Как в Древнем Египте применил катки и минут за пятнадцать «выволок» это дерево на берег, причём его конец так и остался висеть над водой.

Когда я выплывал из «Левого Алтыба», то обратил внимание, что озеро почти не меняет его течения, и река с той же скоростью продолжает течь вниз по Алтыбу.

По всей вероятности, я вчера изучал не Правый Алтыб, а большой правый приток Алтыба в 20-25 километрах от настоящего места слияния Правого и Левого Алтыбов. Но я всё-таки не очень расстроился, потому что эти 20-25 км, по имеющейся у меня дома карте, 25-ти километровке, на самом деле могут оказаться 40-50-ти километрами оставшегося пути.

В любом случае мне нужна в тайге «своя база», как перевалочный пункт, которую я должен завтра закончить, потому что найденных и привезённых с помощью лодки брёвен, для её постройки, по всей вероятности, мне, как я думаю, должно хватить.

Сегодня целый день стояла солнечная и безветренная погода. Ближе к обеду, когда в котелке туристической печки варилась каша, попробовал спиннингом в озере что-нибудь поймать, но с рыбалкой ничего не вышло.

Весь день пил чай с малиной в сахаре. Жажду этот напиток удалял здорово, и пить было приятно. Вечером вместо сахара, размешал в кружке с чаем мёд, и с ним пил такой чай впервые, и он мне тоже понравился. (Я обратил внимание, что при длительных походах, начинает нравиться то, что в повседневной жизни, никогда бы я сам лично, не включил в рацион своего питания).

13 июня 1979 года.

Встал в 8 часов 30 минут. С утра всё намеревался пойти дождь, но потом погода разгулялась, и день был, хотя и облачный, но не таким уж плохим.

Когда выходил из палатки, увидел, что по плёсу, напротив меня, плавает утка. Интересно, сколько уток здесь плавает, когда вблизи, из людей, никого нет?

Что ж, сегодня был снова, день изнурительной работы, в конце которого я сделал неутешительную оценку своих физических возможностей, когда написал в дневнике: «Ну, вот, кажется, и всё, на что я способен в этом году!»

Сруб готов, покрыт сверху берёзовой корой, вернее трубчатой пустотелой берестой. Сверху на неё накидал ещё тяжёлые стволы полуистлевших (сгнивших) берёз, чтобы бересту не снесло с крыши ветром. Покачал рукой всю построенную (срубленную) мной «перевалочную базу», чтобы убедиться, насколько она стоит крепко на земле и остался, можно было сказать, доволен всей проделанной мной работой.

Сегодня вечером в первый раз помазался «Детой» (средством от комаров) – одолели всё-таки комары, видно наступила их пора поразбойничать.

На пригорке, где я построил свою «перевалочную базу», когда-то стояла большая геологическая или охотничья палатка, на что указывали вбитые в землю колышки. Надруб коры ели, словно для взятия живицы, сделанный грубо, говорил о том, что люди явно торопились покинуть это место, хотя, сколько можно собрать смолы быстро с одной ели и ещё с двух маленьких ёлочек, то явно не для устранения протечки лодки, а исключительно только для одних «научных целей».

Завтра отправляюсь в обратный путь. Уровень воды в озерном плёсе немного уменьшился – вода отступила от берега приблизительно на 5 см. В своей построенной «базовой избе» оставляю лопату и ножовку до 1981 года. Надеюсь, что никто их из неё не унесёт, по крайней мере, прошу этого не делать, в оставленной мной в «избе» записке.

Хотя маловероятно, что здесь появятся охотники или геологи, тем более кочующие со своими оленями эвенки, которых я ещё в Катангском районе Иркутской области, ещё не встречал. Правда, пожарников, в этих местах, в любое время, могут сбросить на парашютах. К тому же, на их вертолёте в 1972 году, я впервые прилетел на Большую Ерёму, и был высажен ими, ~ в 20 км, выше устья реки Анандякит.

Устал сегодня так, что когда заклеил в палатке на руках ссадины бактерицидным лейкопластырем, с трудом заставил себя из неё выйти, чтобы приготовить себе ужин.

Следует отметить, что я хотя и ошибся в том, что принял правый приток Алтыба за Правый Алтыб, но всё-таки сделал описание его русла достаточно точно, и, если посмотреть на спутниковую карту Катангского района Иркутской области, то в этом легко убедиться:

12.

14 июня 1979 года.

Проснулся, посмотрел на часы и ужаснулся: Боже Мой, уже 11 часов! Сразу засуетился и начал собирать вещи, а когда совершенно «очухался» ото сна и посмотрел снова на часы, то оказалось на самом деле – только около 4-х часов утра. Просто сначала посмотрел на часы, которые были надеты неправильно на руку с перевёрнутым циферблатом, на котором не было цифр, а были только риски, указывающие на время.

Теперь уже ничего не оставалось, как не спеша собираться в обратную дорогу. Первым делом завернул в полиэтиленовый мешок лопату и ножовку и отнёс внутрь построенной мной избы, где вчера для них соорудил специальное место виде узких нар. Над ними сверху на верёвке привязал к стропиле полиэтиленовый пакет с запиской на кальке, написанной карандашом, с просьбой не «уносить» из «избы» мои инструменты – лопату и ножовку.

После того, когда собрал и упаковал свои вещи и продукты в рюкзак и сумку, позавтракал вчерашним вермишелевым супом с тушёнкой, даже не заметил, как прошло около трёх часов. День облачный. Тучки со свинцового цвета основаниями. С утра над озёрным плёсом был туман, сквозь который, тускло, просвечивало солнце, и я удивился, почему не обратил на это внимание, когда неправильно определил по часам время.

Сделал несколько последних снимков места своей стоянки, рядом со своей «перевалочной базой», потому что вся фотоплёнка, к этому времени, у меня закончилась совсем.

Отплыл в 7 часов утра. Течение Алтыба на этом участке реки ощутимое, так что я быстро достиг места, где сделал затёсы на двух рядом стоящих лиственницах. И вот, когда я их увидел, передо мной неожиданно высовывается из кустов голова медвежонка, похожего на «олимпийского мишку» и быстро скрывается в кустах.

Миша, ку-ку, – крикнул я, куда ты? – и выругал себя за то, что не осталось в фотоаппарате плёнки, когда пристал в лодке и начал внимательно осматривать правый берег реки, надеясь снова увидеть этот убежавший от меня олимпийский живой сувенир.

Когда я подумал, что моего медвежонка и след давно простыл, и стал, усаживался в лодке, то вдруг у самого поворота реки, увидел его снова, ходившего почти у самой воды. Но, когда я опять стал приподниматься в лодке, то сразу же увидел и мать медвежонка, к которой, увидев меня, он с испугу бросился искать от меня защиты.

А дальше события перед моими глазами прошли, как в ускоренном воспроизведении немого кинофильма: медведица встала на задние лапы и на них бросилась в реку, остановившись в воде, в полуметре от правого борта лодки, прямо передо мной, стоящим в ней в полусогнутом состоянии.

Сказать, что я испугался, было бы неправильно, на это просто у меня не было времени, потому что сразу же сработал инстинкт самосохранения, который мгновенно заставил меня просто упасть задницей на сиденье лодки и резко взмахнуть байдарочным веслом. И сразу же, в бешеном темпе, бить им с двух сторон лодки по воде, как будто с единственной целью, установить одновременно мировой и олимпийской рекорд по гребле одиночек на дистанции не менее чем два километра.

Правда, установив эти спортивные рекорды, на этой минимальной, в сложившейся ситуации, дистанции, я продолжал грести в том же темпе, ещё почти 10 километров, не потому, что у меня помутился рассудок, а потому что русло реки на этом участке сильно петляло, и была большая вероятность, снова оказаться, вблизи медведицы с медвежонком.

Через некоторое время перед лодкой переплыла реку лосиха, потом затопал прочь от берега, через кусты большой чёрный глухарь, поленившейся даже взлететь, и если к этому добавить ещё уток, которые взлетали почти с каждого плёса, то можно было подумать, что сегодня я попал в зоопарк.

А что я ещё мог подумать, когда снова перед моей лодкой переплыла реку лосиха, и, остановившись на левом берегу, стала смотреть, как я к ней приближаюсь, а потом лениво пошла вдоль берега, повернулась ко мне задом и не спеша стала справлять «малую нужду». Хорошо ещё она не показала в прямом смысле, распространённого в народе выражения, что на таких «учёных», как я на Алтыбе, ей уже можно теперь «срать с крутого берега или с высокой горы», во всяком случае, молча, высказала, всё ко мне своё «уважительное» отношение.

Оставалось только сделать сравнительный хронометраж пройденных участков реки против течения вверх, теперь уже при гребле по ним в лодке, при спуске по течению, вниз:

Пройденное расстояние за 11 июня 1979 года, за весь день, мной было пройдено за 1 час 45 минут.
Через 10 минут я был на месте с бирюзовой глиной, где мне пришлось делать на лодке манёвр, так реку перегородила принесённая водой ветвистая лесина. Пришлось у левого берега отогнать застрявшее в ней бревно и потом уже прошмыгнуть под её ветвями. Вышел на берег и где набрал ещё килограмма два «камешков» из бирюзовой глины сделал на елях три затёса. На первой ели – тройной затёс, а на двух других – по два затёса по бокам так, чтобы их было видно, если смотреть на них в сторону тайги по прямой линии.

Через 2 часа прошёл расстояние 10 июня 1979 года. На место, где тогда стояла моя палатка, примерно посередине его упала сухая лиственница. Не зря же, когда я ставил там палатку, у меня было нехорошее предчувствие на счёт этого дерева, но я всё-таки поставил там палатку, даже не предполагая, что решил сыграть тогда с тайгой в русскую рулетку.

Подошёл к первому, от моей «перевалочной базы», порогу. За ним решил выпить кружку чая, заделать в лодке образовавшуюся выше ватерлинии дырку в лодке и заодно сделать дневниковые записи, всех уже испытанных приключений этого, ещё неоконченного дня.

Через 1 час 20 мин от этого порога дошёл до речки справа с быстрым течением (ширина 1,5-2 метра), которое было заметно даже в большом плёсе. У самого Алтыба в том месте, течение и то было слабее.

Через пять минут после этой речки дошёл до каскада порогов перед котловиной. Эти пороги, которые можно было бы принять за один, который имеет три гребня с широкой пенной бородой с перекатами между ними. Лодку через этот порог (пороги) решил не проводить, а спуститься с них, сидя в лодке и поэтому через 30 минут достиг котловины, где в облюбованной мной при подъёме вверх лагуне, сделал короткую остановку.

После остановки, минут через пять, подошёл к каскаду порогов, между которыми вначале были короткие плёсы, а затем более длинные плёсы вплоть до четвёртого ручья, до которого пришлось плыть около одного часа. В общей сложности весь путь по реке вверх 9 июня 1979 года, был пройден за 3 часа.

После четвёртого ручья до «полуканьона» с отвесной стенкой горы по левому берегу, было два порога, с длинным плёсом между ними, с заметно упавшим на нём течением реки.

На порог около «острова» не стоило обращать внимание, т. к. река делает вокруг него поворот радиусом 50-100 метров и выглядело это так:

13.

Главное было в том, что вход и выход из глубоководной протоки, там находится почти рядом в 30-50 метрах друг от друга.

Расстояние от четвёртого ручья до моей первой стоянки (практически до второго ручья слева в 1,5-2 метрах от него) за 8 июня 1979 года, мной было пройдено за 2 часа 20 минут.

Когда время (сегодня по моим часам) было 19 часов 20 минут, и я находился в пути уже более 12 часов, подошло время остановиться на ночлег. Правда, соблазн, что до зимовья в бывшем геологическом посёлке на Большой Ерёме, оставалось всего около 10 км, был настолько велик, что я решил продолжить путь до этого «посёлка».

Стоит отметить, что на предыдущем этапе от «полуканьона» до «острова», течение почти совсем упало. После «острова» до третьего ручья его практически было трудно заметить, а от третьего ручья до второго – там, на плёсах была, можно сказать, стоячая вода. От второго ручья до моей первой стоянки в 1,5-2 км, тоже был плёс с едва заметным течением воды.

Все эти тихие плёсы, между порогами, сильно уменьшали скорость движения моей лодки, но зато сами пороги стали проходимыми и это заметно экономило время на их прохождение.

Первые каскады порогов, за исключением одного, я прошёл сидя в лодке. Было ни с чем несравнимое ощущение, когда, казалось, что лодка стоит на одном месте, подпрыгивая на гребнях волн, обдавая иногда меня всего брызгами, а само пространство, между гребнями волн порога, словно сжималось, и за какие-то секунды, оказывалось что было пройдено по реке, не менее чем, полкилометра.

Как всё происходило на самом деле, очень трудно передать словами, но если бы я мог посмотреть на себя в это время со стороны, то мог бы заметить, как вдруг я становлюсь предельно внимательным, когда на меня начинает надвигаться пенящийся гребень большой волны и я откидываясь назад, начинаю задирать нос лодки кверху, чтобы подняться на вершину волны, а иногда, не успевая это сделать, прохожу сквозь верхнюю часть гребня, оставляя за кормой несколько всплесков, от срезанной моей лодкой, его верхней части.

Но вот волны, хотя начинают слабеть, но всё равно могут захлестнуть и перевернуть лодку, если течением её развёрнёт навстречу с ними любым её бортом. Поэтому приходится с удвоенной силой орудовать байдарочным веслом, чтобы сохранить прямолинейность её движения, вернее, параллельность бурному потоку воды, который изгибается по руслу реки. К тому же бурный поток реки на порогах, как правило, насыщен водоворотами у врезающихся в него каменных мысов, поросших кустарником, или усеян, внутри него, лежащими огромными валунами, которые иногда безобидно выглядывают из воды или из, накрывающих их, волн.

За порогом часто бывает короткий перекат, а на каскаде порогов, вновь повторение, иногда несколько раз, вышеописанной картины.

Но перед каждой проверкой своей сообразительности и своего вестибулярного аппарата, даже имея большой опыт прохождения любых порогов, нужно всё-таки изучить весь каскад порогов, а проще говоря, пройти пешком вдоль берега весь каскад порогов.

И отметить, лучше в блокноте, чем в памяти, например, то, что сначала в лодке нужно плыть вдоль правого берега, затем плыть прямо посередине потока воды, потом у поворота, прижаться ближе к левому берегу. А там, где русло реки перегорожено валунами или камнями, которых в одном створе больше трёх, лучше, вообще, выйти на берег. Всё-таки лучше провести лодку там, на бечеве вниз за порог, так как есть большой шанс наткнуться в воде на камень, искупаться и потом догонять по берегу, уплывшую вверх дном лодку.

Во втором каскаде порогов, (между первым и вторым каскадами тихий плёс длиной 1-1,5 км), сами пороги не внушали доверия, если разобраться, то по сути это был один порог, только в начале которого можно было различить три гребня волн с быстрым плёсом перед остальной, почти неразрывной частью порогов, на протяжении почти 3-х километров, с торчащими по всему руслу реки камнями, которые сбивали воду в пену, оседавшую на берега реки большими комками высотой до полметра, заполняя собой все прибрежные бочажки с водой (или промоины).

Ничего не оставалось другого, как не пристать там к берегу и разгрузить лодку, чтобы перенести свои вещи за эти пороги. Трудно передать словами насколько путь невдалеке от кромки берега, вдоль реки, с рюкзаком за плечами, тяжёл и неблагодарен. Идти по самой кромке берега нельзя потому, что с рюкзаком весом более 30 кг, прыгать с камня на камень или с кочки на кочку, и при этом не упасть, просто невозможно, к тому, когда уже начинает быстро темнеть и вечер должен вскоре смениться ночным мраком.

За последней грядой последнего алтыбского порога, я был в 21 час 50 минут, затратив на весь путь около часа. Обратный путь к лодке за порогами, хотя он был намного легче, был пройден за 40 минут.

Сегодня я обратил внимание, как вдоль берегов зацвели (загорелись) сплошными коврами оранжевые жарки, местами среди них можно было увидеть кустики гвоздики и какие-то голубые цветочки, напоминающие незабудки. На солнечно-пёчных участках берегов даже зацвела черёмуха, которая уже вскоре зацветёт по всему руслу не только Алтыба, но и по всей Большой Ерёме.

Кустарник уже весь покрылся листвою. Пушистая бахрома лиственниц, сегодня после дождя в полдень, наполнила воздух своим благоуханием, от которого лёгкие, кажется, полностью очистились от городской пыли и копоти.

Когда пришёл к лодке, то решил, всё-таки первую часть порогов проплыть в лодке, и только в быстром плёсе, между первой частью и остальной частью порогов, я пристал к берегу, и намотал на руку верёвку для её проводки по реке. Затем я оттолкнул лодку другой рукой от берега в воду, и сразу же побежал за ней следом, при этом и притормаживая с помощью этой верёвки скорость лодки, и не давая ей налетать кормой на камни.

Правда, иногда мне всё-таки приходилось лезть в воду самому, чтобы столкнуть лодку с камня, на который она садилась днищем, либо направлять её корму к более быстрой протоке, среди торчащих из воды камней или валунов, при этом я несколько раз проваливался в вымоины берега и в щели между камнями.

Но вскоре, то ли сам организм настроился на эту бешенную гонку вслед за лодкой, то ли сама собой выработалась мгновенная реакция на преодолении всех встречавшихся на моём пути препятствий:

При падении, быстро выдёргиваю ногу из щели между камнями, быстро накидываю на голову, свалившуюся шапку, отталкиваюсь рукой от земли или камня и снова бегу за лодкой. Иногда лодка попадает в водовороты и её несёт навстречу основного потока воды. В таком случае, я подтягиваю с помощью верёвки лодку к себе и волоку её вниз по течению, с тем же усилием, как будто снова начинаю поднимать свою лодку вверх по реке.

Прошёл все последние алтыбские пороги в 23 часа 25 минут, затратив на преодоление участка реки, длиной приблизительно 10 км (или на весь путь 7 июне 1979 года), 4 часа 5 минут.

Но каким трудным и нудным оказался путь от устья Алтыба, вверх по Большой Ерёме длиной около 1,5 км к зимовью в бывшем геологическом посёлке.

Практически совсем не осталось сил, чтобы бороться, даже с небольшим встречным течением Большой Ерёмы, на её широком плёсе, но я всё-таки достиг зимовья в 24 часа и там устроил себе «королевский ужин»:

Разогрел на в огне таблетки сухого горючего банку тушёнки, вскипятил воду в кипятильнике для какао, в печку бросил немного дров, которые поджёг тоже с помощью таблетки сухого горючего, поужинал и свалился на нары около 2-х часов ночи.

Конечно, хотелось ещё подвести итоги своего путешествия вверх по реке Алтыб, но понял, что сегодня этого не получится, вернее получится, но только утром, или хотя бы днём.

15 июня 1979 года.

Встал около 9 часов утра. Первым делом сходил за водой и поставил ведро с ней на печь, потом вскипятил воду для какао. Есть совсем не хочется. Когда вода в ведре нагрелась, решил сначала «капитально» вымыться.

День с утра был солнечный и безоблачный. Постелил под ноги полиэтиленовую плёнку, разделся, поставил ведро с горячей водой на один пенёк (чурбак), а два котелка с холодной водой на два других «пенька» и с наслаждением вымылся под палящими лучами солнца с лёгким слегка освежающим ветерком.

Вокруг зимовья начали подниматься метёлки иван-чая, зацвела смородина, покрылся листвой шиповник, который больше сего доставляет мне хлопот:

«За что не возьмёшься, во что не обопрёшься, куда не сунешься или сядешь, везде он с впивающимися в кожу иголками. Без конца их выковыриваешь из рук, проклиная, это весьма ценное, с медицинской точки зрения растение (кустарник)».

После «бани» поставил ведро с принесённой с речки водой на печь снова. Нужно выстирать всё бельё, пропитанное насквозь потом и верхнюю одежду во всевозможной таёжной грязи. В общем, сегодня у меня предстояли самые обыкновенные дела, не имеющие непосредственного отношения к путешествию, для которых, как правило, в дневнике, редко отводится даже пара строк:

Подготовленное к стирке бельё, я положил отмачиваться в горячую воду ведра. Потом я взял спиннинг и пошёл с ним на рыбалку, в сторону порога, который находился от зимовья выше по реке Большой Ерёме. Сначала казалось, что из затеи с рыбалкой ничего не получится, и броски блесны один за другим. были и останутся, не интересными для «местных» щук.

Но вдруг, я неожиданно почувствовал резкий рывок лески, да ещё такой сильный, что катушка с леской сорвалась с удилища и своими ручками ударила меня по пальцам и даже вновь разодрала на одном из пальцев, уже заживающую ссадину. Вся леска спуталась, и мне пришлось бросить спиннинг на землю, и тянуть щуку на берег, держась руками за леску. Щука была, как и у Каёмного озера, килограмм под шесть. Даже один её «ломтик», не уместился бы на моей походной сковородке.

Разжав рот щуки спортивным походным топором, я всё-таки без особого труда вытащил из него блесну, что бывает не так уж часто.

Пришлось бросить эту щуку в небольшую, но глубокую, между камней, лужицу, потому что разделывать мне её совсем не хотелось, так как, во-первых, всё равно всю мне было эту рыбу не съесть и во-вторых, такая щука хороша, если копчёная или вяленная, а не в жареном виде.

И тут, как назло стали наседать комары. Пришлось вернуться в зимовьё за «Детой». Заодно взял с собой на речку разделочную доску, нож и котелок, чтобы принести уже готовое к готовке рыбное «блюдо».

Но разделывать пойманную щуку весом в 6 кг, всё-таки я не стал, и продолжил рыбалку. Снова бросаю блесну из стороны в сторону по всему с быстрым течением плёсу и, наконец, минут через двадцать, мои труды всё-таки вознаградились, и я вытащил из воды щуку весом 700-800 грамм, именно то, что мне было нужно.

Большую щуку я сразу же выбросил обратно в реку. Видимо, бедная рыба совсем обессилила и не подавала сначала признаков жизни, хотя до этого прыгала в лужице, готовая выплеснуть из неё всю воду, но потом, сначала боком, чуть виляя плавниками, она поплыла сверху по водоёму, сделала полукруг, и затем, ударив по воде хвостом, ушла в глубину.

А я тем временем принялся разделывать, пойманную мной, маленькую щуку: почистил её и разделил на части, чтобы хватило и на уху, и для жарки.

На маленькой сковородке, которую я нашёл в подсобном помещении зимовья и отдраенной мной «до блеска», после прибытия в него, ещё до алтыбского похода, уместилось десять, нарезанных ломтиками кусочков щуки. Как следует обжарить с двух сторон ломтики щуки не удалось, первый ломтик, как первый блин, вышел, конечно, комом, но, как и ожидалось, рыба получилась вкусной.

Во время приготовления ухи, стирал, отжимал и развешивал бельё – занятие, хотя было малоприятным, но необходимым. После обеда подвёл итоги алтыбского похода по всем частям маршрута и по пройденному расстоянию.

За основу я взял пройденный путь 14 июня 1979 года, так как в этот день, мной было пройдено всё расстояние вниз по реке Алтыб, от построенной на нём мной «перевалочной базы», до зимовья в бывшем геологическом посёлке на реке Большая Ерёма. Итак, по дням:

Пройденное расстояние

По всем частям маршрута, при гребле вниз по реке Алтыб скорость лодки была ~ 8 км/час, хотя «работать» байдарочным веслом приходилось на полную мощность, но до степени полного изнеможения, я себя всё-таки старался не доводить.

За исключением пройденного пути 7 июня 1979 года, где расстояние известно ~ 10 км, остальной путь был пройдён за 9 часов 5 минут (весь путь 13 часов 10 минут минус путь за 7 июня 1979 года – 4 часа 5 минут). Исходя из скорости лодки при гребле ~ 8 км/час и общего времени гребли за ~9 часов, пройденное расстояние будет 72 км, а с учётом пройденного расстояния за 7 июня 1979 года (10 км) оно составит ~ 82 км. Хотя есть вероятность, что расстояние от моей «перевалочной базы» на Алтыбе, до устья Алтыба, может составлять от 75 до 90 км, вопрос оставался только один, где находится моя база, если не на месте слияния Правого и Левого Алтыбов, то на каком именно тогда правом притоке реки Алтыб.

Прикинуть точнее пройденное мной расстояние от устья Алтыба до его правого притока реки Норионгна, теперь можно, по имеющимся у меня топографическим картам:

14.

15.

16.

После этих предварительных расчётов, я всё-таки решил сделать, в бывшем геологическом посёлке описание зимовья, в котором сейчас находился, а в 1950 годах располагалось начальство экспедиции или геологической партии.

Зимовьё представляло собой избу-пятистенок с двумя отдельными входами в каждую половину дома. Размеры дома 5,5 х 6,0 метров, размеры комнат ~ 2,5 х 5,5 метров. Правая часть дома в данное время использовалось, как зимовьё, а левая, как сарай или подсобное помещение для средств охоты и рыбной ловли. Проёмы окон подсобного помещения заколочены досками. На стенах зимовья полки. Вся мебель зимовья на крестообразных ножках. В окнах крестообразные, остеклённые четырьмя стёклами, рамы.

Вид избы-пятистенка по сравнению с тем, который он имел в 1973 и 1976 годах, изменился. Перед входом в половину дома, приспособленным под зимовьё, появились с сени с дверью, окошком и поленницами дров. Слева от входной двери был стол, справа печка из бочки от бензина, слева после стола двое нар, около окна, напротив входной двери ещё один стол и справа от него ещё одни нары, над которыми ещё одно окно, справа от печки табуретки (скамейка).

17.

Сегодня же я принял решение, что завтра нужно готовиться плыть обратно, чтобы утром 17 июня 1979 года, мне оставалось только погрузить вещи в лодку и оттолкнуться веслом от берега. Расстояние до деревни Ерёмы, по сделанной мной прикидке на очертании русла реки Большой Ерёмы, перенесённой на кальку с геологических карт-километровок в 1973 году ~ 230 км.

16 июня 1979 года.

Встал в 8 часов. Всю ночь надоедали комары. Несколько раз мазался «детой», помогало, но ненадолго, поэтому сегодня решил сшить марлевый полог.

День начал с упаковки вещей. Сначала распределил, что куда положить, то есть, что в рюкзак, и что в сумку. Заполнив сумку вещами и продуктами, убедился, что при этом рюкзак заметно не стал легче, хотя и частично разгрузился.

Поэтому часть продуктов решил оставить в зимовье охотникам или рыболовам:

1. Вермишель – 400 грамм;
2. Соль – 900 грамм;
3. Концентраты (супы и каши) – 1 кг;
4. Подсолнечное масло – 200 грамм;
5. Чай – 1 пачка, 50 грамм;
6. Сухое горючее – 200 грамм.

Вес оставленных продуктов составил 2 кг 750 грамм. Хотя я уменьшил вес груза на обратную дорогу, и ненамного, но как говорят в народе, – «и лишняя пушинка при ходьбе, к земле пригибает».

После распределения груза практически и теоретически, так в рюкзак все вещи не стал укладывать окончательно, но, во всяком случае, в него будет положено меньше груза, чем я нёс его в нём по берегу вдоль алтыбских порогов, пошёл снова осматривать полуразрушенные строения, уже с целью, прикинуть, какие материалы и какую «мебель» можно будет перекинуть в 1981 году на мою «перевалочную базу» на алтыбском озёрном плёсе. Практически всё, что могло мне пригодиться, по крайней мере, из досок, там было. Купить придётся только 5 м² рубероида (или толи) для покрытия крыши, гвозди и кое-какой столярный инструмент.

По возвращению из ознакомительной экскурсии по развалинам бывшего геологического посёлка, я решил нажарить оладьи. На этот раз они получились не хуже, чем в лучшей московской блинной и по виду, и по вкусу.

Вечером часа два шил от комаров марлевый полог. Я не думал, что эта работа, будет настолько такой долгой и кропотливой. Как только полог был готов, я повесил (укрепил его) над нарами и после этого осталось только поужинать.

Для этого я приготовил омлет из яичного порошка с концентрированным молоком. И. можно сказать, не съел, а «уплёл» его вместе с оладьями. Пища оказалась такой калорийной и сытной, что её пришлось запивать крепким чаем. Оладьи остались и на завтрак. Из оставшейся муки получилось чуть больше 0,5 кг оладий и могло вполне хватить на трёх человек, если их съесть сразу.

День сегодня был хороший, солнечный, и только комары мешали, как следует погреться на солнышке, всё время напоминали, что пора помазаться «детой».

Завтра думаю доплыть до Хомакашево, конечно, если позволит погода и течение реки будет при этом, не слабей, чем по пути сюда.

Продукты, оставшиеся на обратную дорогу:

1. Тушёнка – 3 банки;
2. Концентрированное молоко – 1 банка;
3. Яичный порошок – 150 грамм;
4. Гречневая каша, концентрат – 3 пакета;
5. Суп овощной, концентрат – 5 пакетов;
6. Суп куриный, югославский концентрат – 1 пакет;
7. Сахар – 0,5 кг;
8. Сушки – 0,6 кг;
9. Мёд и малина в сахаре – 0,2 кг;
10. Подсолнечное масло ~ 0,25 литра;
11. Сухое, горючее в упаковках по 100 грамм – 1 кг.

17 июня 1979 года.

Встал в 7 часов 30 минут. Развёл полбанки концентрированного молока чаем, вылил в кружку, дополнительно, бросив в неё, пять кусков сахара, и позавтракал оладьями, запивая их этим, разбавленным и подслащённым, концентрированным молоком. Больше ничего мне не хотелось, ни готовить, и тем более, есть.

Положил в рюкзак, подготовленные со вчерашнего вечера, вещи, привязал к нему палатку и укрепил на нём, в сложенном состоянии, спиннинг.

В 8 часов 45 минут отплыл от зимовья. Плёсы были чистыми, без пены, вода в них почти стоячая и скорость лодке придают только при гребле мои мускулы, и это немного удручает.

Гребу с ленцой, берегу силы для порогов. Через 50 минут был у пятого порога. Разгрузил лодку и потащил рюкзак с сумкой за этот порог, вернее, за ¾ порога, до небольшого плёса.

Тащить полегчавшую сумку и рюкзак всё равно было нелегко, как-никак за плечами было около 30 кг, а в руке около 15 кг. Перебрасываешь сумку с руки на руку, но это только самоуспокоение, видимость того, что нести её становится легче, причём, именно так.

После того, как перенёс вещи, вернулся к лодке, и начал её проводку на бечеве по наиболее тихим сливам потоков порога, и как можно ближе к берегу. При этом, старался обходить большие гребни волн, и в тихих омутках, приходилось переплывать в лодке на противоположный берег. Таким образом, особо не спеша, провёл лодку, по этой части порога, до своих вещей. Последнюю часть (¼ порога), два гребня волн с бородой из пены, я проплыл в лодке. Лодку там, хотя сильно покачивало, но волнами её не заливало.

Четвёртый порог я прошёл тоже, сидя в лодке, правда её всё-таки там захлёстывало волнами с обоих бортов, в результате чуть-чуть подмочило палатку и обдало брызгами, лежащую на ней куртку.

Лодка то поднималась вверх по «бороде» порога, то опускалась по ней вниз, так как под её пеной катились вниз гладкие затухающие волны. В конце «бороды» эти волны, натыкаясь на препятствия в виде подводных камней или валунов, образовывали над собой высокие гребни, где течение реки разбивалось на несколько бурных потоков, с небольшими водопадами и водоворотами, на поворотах её русла, в одном месте даже почти под прямым углом.

Большие волны иногда словно подкатывались под днище лодки, и она тогда подрыгивала над этой волной, и скатываясь с неё, оказывалась под встречной набегавшей волной и тогда чтобы, эта волна не накрыла собой лодку, мне приходилось откидываться назад, чтобы нос лодки поднялся повыше и она могла плавно подняться на эту волну, и также плавно спуститься с неё вниз.

А у водоворота или после водопада, где лодку разворачивало против течения, или начинало заваливать на какой-нибудь бок, мне приходилось наклоняться в противоположную сторону или энергично «орудуя» байдарочным веслом, выравнивать направление движения лодки в сторону основного потока воды.

Третий, второй и первый предалтыбские пороги, выглядели так, что лучше было и не пробовать, по ним спускаться, даже в пустой лодке.

Поэтому лодку через них проводил по ним виз на бечеве. Пороги, сами по себе, были не длинные, и вещи нужно было переносить за них, не более чем 50 метров, так как вода отступила от берегов на 10 –15 метров, обнажив ровный, поросший травой, кое-где правда с валунами, самый кратчайший прямой путь, между двумя точками, откуда нести вещи и куда.

Прошёл все предалтыбские пороги в 12 часов 40 минут, затратив на их преодоление ~ 3 часа. После первого (или последнего) порога сделал короткую получасовую остановку. Вскипятил чай и пополдничал вчерашними оладьями.

Снова любовался скалами. Левый берег зачаровывает своей красотой. Который раз проплываю мимо этих мест, а вот охватить их взглядом все, в целом всё никак не сумею, то времени мало, а то такая охватит усталость, что сядешь на валун, смотришь вверх и думаешь, – наверно на Эверест легче подняться, чем посмотреть снизу и сверху, на всю эту фантастику.

Правда в этот раз я всё-таки поднялся на одну из этих каменных стен, как на стену крепости, и даже сделал несколько снимков, но ими разве всё исчерпано или хотя бы частично охвачено то, что трудно передать одними словами.

Если все предалтыбские пороги вытянуть в одну линию. То схематично их можно представить так:

Между 4 и 3, 3 и 2, 2 и 1 порогами тихие плёсы. Самый длинный плёс был между 4 и 3 порогами длиной около 1 км, плёсы между 3 и 2, 2 и 1 порогами были приблизительно одинаковыми, где-то по 0,5 км.

Около 17 часов приплыл к ручью (речке) с ледовой долиной. Речку в прошлый раз я назвал «Ледянкой», хотя сначала хотел назвать «Ледовая». Но что-то в её льдах, под солнечными лучами, было по-весеннему весёлое и звонкое, особенно в неудержимо падающей и скатывающейся с кромки айсбергов, свисавших вдоль левого берега ручья и вызывающей улыбку, капели.

Около устья ручья, со стороны левого берега, ото льда уже освободилось пространство в ~ 150 метров, но по правому берегу леднички ещё подкрадывались до самого устья. И деревья, в расширяющейся долине ручья по-прежнему были покрыты инеем, и за ними всё ещё было сплошное белое ледяное поле, без каких-либо проталин или чернот.

Лёд со стороны правого берега ручья был ещё крепким, и я потом прошёл по нему 50 метров, чтобы вернуться к своей лодке. Перед посадкой в лодку, взглянул в последний раз на ледяную долину и подумал, – «интересно растает ли этот лёд за лето, хотя и так было, понятно, судя по площади лёдяной долины и толщины на ней льда, что этого, конечно, в этом году не произойдёт».

В восьмом часу вечера (после 19 часов) подошёл к устью реки Коно. Перед ним пришлось сделать остановку, так как появилась течь в лодке по левому борту – выскочил гвоздь крепления алюминиевого корпуса лодки. Пришлось пристать к берегу, выгрузить всё из лодки, поставить её на бок, забить гвоздь в ней на прежнее место, и потом залить шляпку гвоздя гудроном, расплавленным в пламени таблетки сухого горючего.

В девятом часу вечера (после 20 часов) был у зимовья в 15 км выше Хомокашево и решил сделать там остановку. Я уже писал об этом зимовье, но сейчас оно показалось мне великолепным, не смотря на то, что головой задеваешь за стропилу (моя «перевалочная база» на Алтыбе и того ниже, где-то 1,5 м, а эта в самом высоком месте зимовья без стропилы – 1,8 м).

Приготовил суп с тушёнкой, постелил постель, над которой повесил марлевый полог, а затем только поужинал, потому что комаров стало набиваться (в зимовьё), как на концерт с участием Аллы Пугачёвой.

18.

18 июня 1979 года.

Встал в 6 часов 45 минут. Позавтракал вчерашним супом сдобренным новой порцией тушёнки. Отплыл в 8 часов 45 минут. Время отплытия совпало со вчерашним днём. Уровень воды упал метра на четыре, хотя может быть и больше, но берега реки достаточно крутые, чтобы такое падение воды в реке смогло бы сузить её русло.

Мелкие пороги ещё только проглядываются, как перекаты, и я не обращаю на них внимания, одно только плохо, скорость течения реки всё-таки заметно упала. Остров у устья реки Нерунгны почти весь показался из воды и две протоки, огибающие его, сейчас выглядят одинаково и по-прежнему глубоки, хотя левая протока всё-таки обмелеет и превратится в перекат.

Интересное зрелище представляет собой этот остров, когда плывёшь к нему вниз по течению реки. Складывается такое впечатление (ощущение), что река кончилась, и ты попал в какой-то речной тупик, так как течение в 0,5 км от него, почти незаметно и только приблизившись к острову вплотную, видишь, как его огибают две речные протоки. И вообще, этот остров напоминает пароход, один из тех, которые ещё плавают по реке Лене.

В Хомокашево был через 1 час 45 минут, остановился там для того, чтобы только выпить из термоса кружку чая. У устья реки Бириями тоже сделал маленькую остановку, а следующая была в 6-8 км от моего сарая 1974 года.

На этот раз достаточно точно определил, где находится зимовьё, в котором я отдыхал один день по пути на Алтыб, а также то, что мой сарай 1974 года находится от него в ~ 2 км. Сделал у своего сарая 15-минутную остановку, выгреб из него занесённый водой мусор и оставил в нём коробок спичек и таблетку сухого горючего, положив в стеклянную банку, прикрыв её сверху жестяной крышкой. Перед отплытием прикрыл лаз в свой сарай, с внутренней стороны, дверью.

Теперь моей основной задачей стало точно определить, где находится зимовье перед рекой Сонар, так как зимовьё на Кирикане вполне может быть в 1981 году также затопленным, как и этой весной.

По пути на Алтыб, я отметил два ориентира, для определения места нахождения этого зимовья – ближний и дальний. Ближний это своеобразный березняк и три одиноко стоящие на его фоне дерева (2 рядом + 1).

Дальний ориентир, представлял собой пригорок на склоне горы с сосновым бором на его вершине. К сожалению, дальше был, почти такой же пригорок, только поменьше, и тоже поросший сосняком, поэтому я и его отметил как второй самый дальний ориентир.

И вот теперь, когда я проплыл эти два пригорка на склонах гор и начал вглядываться в березняк, то в первый раз, когда сошёл на берег, понял, что ошибся. Пришлось спуститься по реке ещё метров на двести. И вот показались отмеченные мной деревья, – две лиственницы рядом и в метрах пятидесяти от них ель, – высокая стройная с короткими ветвями, чем-то напоминающая антенну радио – теле-транслятора.

Ниже ели был овражек, по которому бежал ручей. Разумеется, и овражек, и ручей и березняк, всё это было залито водой. И то, что сейчас выглядело, как поляна с поваленными деревьями, было тогда плёсом.

Пошёл по овражку вверх, затем свернул направо и пошёл по склону холма, но зимовья нигде не было видно. Прошёл ещё немного в ту же сторону и просто случайно посмотрел вверх, и к своему удивлению, чуть ли не на вершине холма обнаружил зимовьё. Просто, где я сейчас шёл, всё это пространство было залито водой, и поэтому по пути на Алтыб, мне тогда даже показалось, что зимовьё стоит на берегу залитого речным паводком, озера.

Поднялся к зимовью. Вошёл внутрь. Всё в зимовье было на высшем уровне, таёжного строительства. Главное был в наличии весь необходимый для сангигиены хозяйственный инвентарь (вёдра, таз, кастрюли и чайник). Был значительный запас продуктов и даже на гвозде. висело в чехле, охотничье ружьё.

Перпендикулярно от зимовья пошёл к реке и определил, что лодку поставил в 150 метрах выше зимовья, то есть всё-таки, до него, не доплыл. В 200-250 метров от этого места, со стороны правого берега Большой Ерёмы, в неё впадала речка. Нашёл это место на карте (нарисованной схеме русла Большой Ерёмы) и сверил эту речку с обозначенными на ней её притоками.

Когда поплыл дальше, ещё раз перепроверил свои уточнения местоположения этого зимовья, показалось, вроде бы, что сделал их правильно. Так появился четвёртый ориентир определения, где находится это зимовьё, чтобы на экстренный случай было бы мне, где переночевать, в 1981 году.

У зимовья почти напротив устья реки Кирикан был в 21 час 00 минут Учитывая, что зимовье перед устьем реки Сонар искал полчаса, и ещё полчаса изучал его и возвращался к лодке, то вероятно, мог быть у зимовья на Кирикане и в 20 часов 00 минут.

Приготовил омлет из яичного порошка с концентрированным молоком, то и другое, наконец, кончилось. Затопил печь. С пола в зимовье начали подниматься испарения, и оно быстро заполнилось сизой дымкой тумана. Решил больше дров в печь не подкладывать, потому что спать, как в парилке совсем не хотелось.

По берегам Большой Ерёмы всё больше и больше попадалось мест в цветущей черемухе, цветут уже и какие-то другие цветы, названия которых я, к сожалению, не знаю. Но их по сравнению с жарками на полянах и с жёлтыми лилиями (кувшинками) в воде у берегов и не так уж много.

19.

Пол в зимовье покрыт стволами небольших деревьев. Вода, залившая зимовьё, их сильно покоробила. Когда я 26 мая 1979 года вошёл в зимовьё, стволы этих деревьев на полу, почти все тогда плавали.

Берег реки, по сравнению с 1976 годом, обвалился, а там, где стоит зимовьё, ещё сильнее, осталась узенькая дорожка, шириной примерно 1 метр, между ним и деревьями, словно повисшими над обрывом. Судя по следам от воды на грунте обрыва, вода, затопившая зимовьё, упала здесь, не менее, чем на 5 метров.

19 июня 1979 года.

Как всё-таки приятно спать под марлевым пологом. Комары звенят над самым лицом и даже немного убаюкивают, злятся, ну и Чёрт с ними.

Сегодня день не в пример вчерашнему и позавчерашнему. Небо затянуто пеленой облаков, сквозь которые тускло просвечивает солнце.

Быстро позавтракал вчерашним омлетом с чаем, собрался в путь и отплыл, когда было около 9 часов утра.

Сегодня нужно было в первую очередь определить (более точно) местоположение зимовья, вниз по течению, в ~ 15 км от устья Кирикана. С реки, по пути вверх по течению на Алтыб, зимовьё было хорошо видно, но вода упала и теперь плывёшь словно в «овраге» и поэтому его можно легко «проскочить».

Зимовьё оказалось видимым с реки и примерно в том же месте, на котором я его отметил в своей копии русла реки, которую я снял с карты геологов в 1973 году, отметив только его ориентиры:

«Сначала проплываешь остров, потом подходишь к перекату, в большую воду состоящему из множества островков, длиной 3-5 метров, с несколькими кустами на каждом. Когда вода падает остаются одна или две протоки со стороны левого берега и, сразу же за ними, стоит зимовьё.

20.

Вскоре после этого зимовья река начала петлять, можно сказать, как будто вокруг одного и того же места. А тут ещё, сначала робко, а потом сильней стал «накрапывать» дождик. Небо вроде бы не сулило (не предвещало) грозы, и я продолжал грести дальше.

Через два часа пути (гребли) после зимовья, сделал остановку, выпил кружку чая и доел оставшийся после завтрака омлет.

Наконец река кончила петлять, и за её последним поворотом, я вышел на «оперативный» речной простор и почти сразу увидел вдалеке правый берег устья реки Большая Чайка. Река оправдывала своё название, чем ближе я приближался к устью реки, тем чаще стали встречаться, пролетавшие надо мной чайки.

Сразу за устьем реки Большая Чайка, показались строения бывшего жилого посёлка (деревни) Усть-Чайка. Небо тем временем потемнело и вдали стали слышаться раскаты грома. Когда я пристал к галечной горке (у места, где была обогатительная фабрика экспедиции 1950-х годов), уже начинал капать дождь. Поэтому пришлось накрывать рюкзак и сумку полиэтиленовой плёнкой, и только затем привязать лодку к кусту и после отправиться к ближайшим от берега постройкам.

21.

Что характерно для Усть-Чайки, там все дома, приспособленные под зимовья, кроме самого дальнего и бани, на входных дверях с висячими замками. Около, собственно говоря одного дома, с висячим замком на дверях, который возможно используют, в качестве временного жилья, внутри, около окна, лежала собака, которая прореагировала на меня, слегка приподняв голову и даже не встала. Можно было даже подумать, что её хозяина задрал медведь и она может быть, его всё ещё ждёт. Правда, это маловероятно, так как эту собаку видел Саша Каменный ещё 26 мая 1979 года, когда мы (я, Костя Юрьев и Саша Каменный) рядом с этим домом ужинали, сделав в Усть-Чайке остановку, при заброске меня с лодкой, из Ерёмы до зимовью рядом с устьем реки Кирикан.

А настоящий дождь тем временем, всё-таки пошёл и мне пришлось укрыться от него в бане, на двери которой, хорошо, что ещё не было висячего замка. В ней я и нарисовал план оставшихся строений Усть-Чайки и заодно внутренностей самой бани.

22.

Дождь тем временем перешёл в моросящее состояние, и я снова тронулся в путь, так как решил заночевать в отремонтированном зимовье в 10 км. ниже Усть-Чайки. Добирался до него я 1 час 30 минут. Примерно на полпути до этого зимовья проплыл в лодке порог, где мы с Володей Ерошичевым искупались в 1976 году, а затем ещё и промокли во время дождя в этом зимовье.

Зимовьё теперь имело вполне приличный вид. Потолок отремонтировали, крышу покрыли толем и внутри него больше не было никаких подпорок.

23.

Первым делом я затопил в зимовье печь и поставил на неё чайник. В кипятильнике приготовил овощной суп, а туристической печке гречневую кашу, сразу из трёх оставшихся пакетов, при этом, и в овощной суп, и в гречневую кашу, добавил тушёнку.

На ужин съел только один овощной суп, потому что и этого оказалось достаточно, чтобы наесться. Постелил постель (вниз под спальный мешок постелил спальный мешок-одеяло так, чтобы им можно было и дополнительно укрыться) и сверху натянул марлевый полог.

Забрался под полог и сделал путевые записи о сегодняшнем дне. Писать правда было не совсем удобно, зато комары не кусали. За сегодняшний день было пройдено ~ 50 км. Завтра предстоит проплыть ~ 70 км, так, что если позволит погода и настроение, завтра буду в деревне Ерёма пить чай.

20 июня 1979 года.

В стал в седьмом часу утра. Позавтракал, собрал не спеша свои пожитки, вымыл кипятильник, кастрюльку с кашей засунул обратно в туристическую печку и завязал в авоське так, чтобы крышка от кастрюльки не открылась ни при каких обстоятельствах, ни в лодке, ни при её переноске через пороги.

День был пасмурный, за зимовьём белыми малюсенькими колокольчиками, цвела брусника и попался на глаза даже ирис, цветок напоминающий сине-голубую собачонку, разумеется не обычную, а сказочную.

(И главное на ветке дерева, вблизи зимовья, висел мой удлинённый пусковой шнур для подвесного мотора «Вихрь», который я отрезал от причальной верёвки своей лодки, когда он, от своего пускового шнура, рядом с этим зимовьём, вдруг перестал запускаться. Вероятно, мои друзья из Ерёмы, возвращаясь домой, в этом зимовье и переночевали, так как было трудно тогда понять, зачем им было нести от лодки с реки этот шнур к зимовью).

Отплыл от зимовья в 8 часов 25 минут. Не прошло и часа, как заморосил дождь. Перед зимовьём в ~ 6 км от порога «Бур» (остров на реке с двумя протоками – малой с небольшими плёсами с левой стороны и большой бурной от него справа), меня настигла гроза.

Сверкали молнии, гремел гром, и сама гроза несла надо мной ливень, как река воду на пороге, какими-то зигзагообразными волнами, которые одна за другой проносились над лодкой и неслись дальше вниз по реке. Даже шум и интенсивность дождя между этими волнами заметно уменьшались. Бесконечные фонтанчики, поднимаемые дождём над поверхности воды в реке, словно и не думали падать обратно в реку, поднимаясь на 10-15 см, и только у самой своей верхушки, сужаясь и набухая, шарообразной каплей.

Эти фонтанчики, словно поднимали над собой лодку, и она держалась на них, словно йог на гвоздях, но в отличии от него, по этим «гвоздям», она ещё слегка подпрыгивала и перемещалась. Но скорее всего это был плод моего, возбуждённого грозой воображения, чем это буйство стихии хотя бы немного могло полностью отражать всё то, что происходило тогда в реальных условиях.

Со своей наивысшей интенсивностью гроза шла около 10 минут, при этом берега реки, практически скрылись из вида и рассмотреть на них мелкие подробности пейзажа, можно было, если смотреть на любой берег с лодки только перпендикулярно.

После этого ливня деревья, трава и цветы, словно засверкали новыми яркими красками и только продолжавший моросить дождь, немного портил впечатление от вида, принявшей холодный душ, таёжной природы.

От зимовья в 10 км. ниже Усть-Чайки до порога, в котором искупался в 1976 году, я плыл чуть больше часа, а от порога до зимовья в 6 км от порога «Бур» ~ 27 минут. Зашёл в это зимовьё, с двухскатной крышей, которая имела только один каркас без покрытия, чтобы только, хотя бы, немного отдохнуть и еле нашёл в ней место, где в зимовье на голову не капала вода.

24.

Отплыл от зимовья в 11 часов 55 минут. В это время из-за туч выглянуло солнце и стало, а может мне показалось, что даже жарко.

Через 35 минут достиг острова порога «Бур». Остановился у первого «порожка» на протоке вдоль левого берега Большой Ерёмы, а их, с небольшими «плёсиками» между ними, здесь 7-8 штук (в зависимости от уровня воды в реке выше порога) на протяжении около 1 км. По правой протоке я один раз поднимался на моторной лодке, примерно при таком же уровне в реке и в этом году по пути на Алтыб, когда уровень воды был значительно выше. Вот, где бы без моря можно было почувствовать сейчас шторм. Когда прошёл по берегу всю левую протоку, то понял, что кроме двух последних порожков. Можно проплыть её, сидя в гружёной лодке. Правда немного смущал последний «проходимый порожек», с тремя торчащими из воды в разных местах камнями, но я и его всё-таки решил проплыть в лодке.

И что же, как я не пробовал маневрировать между этими камнями, всё равно умудрился налететь носом и бортами лодки на все три камня, но лодка либо сама отталкивалась от камня, либо я от него отталкивался веслом и помогал им лодке огибать два других камня.

Когда я пристал к левому берегу перед последними двумя «порожками» и разгружал лодку, то увидел, что к порогу «Бур» стала быстро приближаться грозовая туча. И мало того, всё за ней небо до горизонта, было чёрно-синего цвета, без каких-либо просветов. Пришлось быстро преодолевать ~ 50 метров до конца последних двух порожков, чтобы поставить там на сухом месте, рюкзак и сумку, рядом с «омутком» с обратным течением и накрыть их полиэтиленовой плёнкой.

Когда начал проводить лодку за эти «порожки», пошёл дождь, быстро перешедший в грозу и привязывать лодку к кусту, рядом с «омутком» мне пришлось перед самым начавшимся сильным ливнем.

Что ж, повернулся к реке спиной, сел на корточки, поднял воротник куртки, капюшон уже был поднят перед началом проводки лодки, и стал, в такой неприличной позе, пережидать разгул стихии:

Жутко сверкали молнии, гром грохотал казалось прямо над самой головой на протяжении 15-20 минут. Потом всё стихло, ливень закончился, и снова заморосил уже сегодня привычный простой безобидный «дождик». А тучу погнало ветром вниз по реке и там, на горизонте, сверкали треугольные молнии и доносились до меня оттуда, приглушённые раскаты грома.

Погрузив вещи в лодку, я снова тронулся в путь, правда, перед этим, вычерпал из лодки, около ведра воды.

В 14 часов 15 минут был у зимовья перед порогом «Явкит» («Евкит»). Между порогом «Бур» и порогом «Явкит» ~ 4 км и на этом расстоянии было несколько небольших «порожков», которые при малой воде, конечно выглядят, как настоящие пороги. В зимовье на пороге «Явкит» я решил пообедать. Двойная порция гречневой каши с тушёнкой и две кружки чая, быстро подняли упавшее, значительно «ниже зимовья», моё, подмоченное ливнем, настроение.

Дождь тем временем стих, робко проглядывало из-за туч солнце, местами стала проступать яркая синева неба.

(Чем интересен порог «Явкит» – это почти круглым омутом перед порогом, который я в 1973 году принял за метеоритный кратер и даже измерил его глубину веслом. Она оказалась тогда чуть больше двух метров, практически во всех местах этого омута).

После порога «Явкит», с которого спустился в гружёной лодке, я проплыл, также не разгружая её, ещё четыре порога.

Эти пороги не вызывали при прохождении каких-либо затруднений, я даже не приставал перед ними к берегу, чтобы оценить обстановку, а только приподнимался в лодке в полный рост и определял место более плавного слива воды и затем туда и направлял свою лодку, иначе есть вероятность, что лодку может захлестнуть волнами, потому что, когда она входит в порог, как я уже отмечал, пространство в нём словно сжимается так, что даже кажется лодка стоит на одном месте.

И поэтому лодка, на самом деле, часто становится, при прохождении порога, неуправляемой из-за моей замедленной реакции, как-то изменить направление её движения греблей или торможением при помощи даже сильных, но бесполезных ударов по воде, байдарочным веслом.

По-прежнему плыву по реке не меняя темпа гребли, через каждый час, отдых 10 минут, и как я говорил уже раньше, учитываю только чистое время гребли, вне зависимости от каких-либо в пути остановок. Через два часа гребли доплыл до порога «Ворон» («Орон»). Его слышно за несколько километров и хотя он и не большой по длине (всего-то основной слив в это время был ~ 200 метров), но «горластее» порога «Бур» и поэтому только на это расстояние и пришлось мне переносить свои вещи.

И снова, как будто я тяну за собой на верёвке, стала приближаться грозовая туча. Правда были всё-таки обнадёживающие в небе голубые просветы, да и ветер тоже казалось, гнал её в сторону, но за порогом «Ворон», я всё-таки вещи, на всякий случай, закутал в полиэтиленовую плёнку.

Когда я проводил по порогу свою лодку, из-под ног, неожиданно выскочил маленький утёнок. И скорее, даже не поплыл, а побежал по воде у самого берега, выскочил в одном месте на большой камень, огляделся вокруг, словно боясь, что заблудится, и видя, что я с лодкой опять приближаюсь к нему, снова побежал по воде.

Но когда спускаешь на верёвке лодку на пороге вниз по течению, то и сам бежишь за ней, вокруг бочажков (вымоин), кустов и валунов вдоль берега и одновременно следишь, чтобы она не воткнулась в берег или не села на подводный камень и её бы там не перевернуло сильным и бурным течением воды.

В результате я опять догнал утёнка. Я тогда был для утёнка, настигающим его врагом, и ему с одной стороны выскочить на берег и там спрятаться было страшно, вдруг его там поймают, а броситься в другую сторону, в бурную реку, было ещё страшнее и ему, потому что такое сильное течение воды, явно было ещё не по силам его «лапкам», вот он и метался у меня под ногами, пока я, не зашёл в воду, чтобы удерживать лодку прямо в потоке воды, и, наконец, его не обогнал.

Утёнок со всех ног несётся по воде вдоль берега обратно, где-то вдали в ответ на писк утёнка, крякнула его мать и всё стихло, как будто и не было, у него со мной, такого странного соревнования, из которого этот утёнок «вышел» явным «героем».

Быстро гружу вещи в лодку, и надеюсь, что если и будет гроза, то всё равно буду продолжать плыть, потому что, какая разница, где промокнуть, – в лодке или сидя под дождём на берегу.

Отплыл от порога «Ворона» в 18 часов 15 минут и почти сразу, минут через пять, начался дождь, который быстро перешёл в ливень, во время которого загрохотал гром и засверкали молнии. Не обращая внимания на этот разгул стихии, я всё равно продолжал грести, не без злорадства думая, что подобный ливень я сегодня видел и этот меня, уже точно, ничем не удивит.

Оказывается, в момент этих раздумий, я сильно заблуждался, но понял это только в том момент, когда дождь обрушился на меня, словно стена и было такое ощущение, что уже идёт не дождь, а с неба начали сыпаться камни, так как рядом с фонтанчиками брызг на реке, от дождевых капель, были явно совсем «не дождевые всплески воды», словно от брошенных кем-то с берега, в сторону лодки, действительно крупных камней.

По сути, так оно и оказалось, потому что вместе с дождём с неба, по реке и по её берегам, неожиданно, сильно ударил град.

Градины были в основном диаметром 5-10 мм, но явно были и такие экземпляры, которые были диаметром более 20 мм, но самое интересное было в том, что лодка стала быстро при этом граде заполняться водой, как будто в её днище образовалась большая пробоина и поэтому мне пришлось экстренно приставать к правому берегу.

Весь берег реки, уже к этому времени, был покрыт, как снегом, слоем из «ледяного градового гороха», а град и не думал выдыхаться и всё продолжал сильно бить и не только по реке и земле, но и по моей голове и рукам, которые сжимали байдарочное весло.

(Вот тогда меня выручила, взятая мной на всякий случай, крышка от фанерного ящика, которую я использовал для чистки и разделки рыбы, в качестве «разделочной доски». После выхода с лодки на берег, я присел на корточки, прикрыл голову этой фанерой, и стал ждать, когда же, наконец, прекратит свирепствовать, сваливший, как Чёрт на мою голову, во время ливня и грозы, хотя бы этот град).

К тому же во время града, как-то вдруг стемнело, и я грешным делом подумал, не дай Бог, что этот разгул стихии, мне придётся пережидать, ещё несколько часов,

К счастью минут через двадцать, град прекратился, и ещё минут через десять, и ливень поутих, и снова просто заморосил дождь.

Около 19 часов, вычерпав из лодки, на этот раз больше, чем два ведра воды, и поискав безуспешно на берегу, ледяные булыжники, которые скорее всего рассыпались от ударов об землю, я поплыл дальше, надеясь наверстать упущенное, ввиду незапланированной остановки, время, чтобы «пройти» по Большой Ерёме и Нижней Тунгуске, оставшиеся 30 км до деревни Ерёма, и быть там, хотя к 23 часам.

Поэтому я (Константин Парфирьевич), как чемпион СССР на соревнованиях, «мастер спорта по гребле на байдарке» Владимир Парфенович, интенсивно «заработал» байдарочным веслом, и наверно установил бы новый спортивный рекорд, если бы не новое за этот день «наваждение» – над рекой начал подниматься густой туман.

Сначала туман немного относило в сторону правого берега, и видимость по реке на некоторое время, увеличивалась. Но затем всю реку накрыла сплошная белая пелена так, что стало трудно разглядывать очертания берегов, чтобы придерживаться центра русла реки, особенно на её поворотах, где стали попадаться перекаты. Над перекатами туман был ещё гуще, а тут ещё вдали снова загрохотал гром и мне показалась, что снова стала приближаться гроза, которая сегодня преследовала меня целый день.

В сплошном тумане, когда проплыл 1 час 20 минут, стал пристально вглядываться в очертания левого берега, чтоб не проплыть мимо зимовья в ~ 17 км от деревни Ерёма. Хотя там место было хорошо приметное, с одиноко стоящими большими деревьями за поворотом реки, но в таком густом тумане, мне казалось, что его можно было легко «проскочить», так как местность впереди просматривалась на очень незначительном расстоянии. Но за очередным поворотом реки туман немного рассеялся, может оттого, что левый берег там был покруче, и место было открытое, так что зимовьё сразу мелькнуло перед глазами, и также сразу зафиксировалось в сознании, где мне лучше всего было причалить к берегу.

Теперь туман мне больше не мешал, правда разгружать лодку пришлось снова под дождём и под ним же перетаскивать в зимовьё свои вещи. Под дождём пришлось ходить к реке и за водой, но как назло в зимовье не оказалось ни ведра, ни чайника, правда я нашёл под настилом крыши пустую трёхлитровую банку и в ней принёс воду. К тому же в зимовье у входной двери на гвозде висел умывальник, который я снял, отнёс на речку, где его внутри вымыл и в нём же тоже принёс в зимовьё воду, чтобы из него там умыться.

Только после хождения за водой к реке, затопил в зимовье печь и произвёл осмотр предстоящего места ночёвки. Около нар по стенам протекала с крыши вода. На нарах слева от входной двери, промокло изголовье, на нарах справа, где лежал матрас, промокла его середина.

Придётся сверху марлевый полог, над нарами слева, накрыть сверху полиэтиленовой плёнкой. А пока на печь поставил в своей кастрюльке, от туристической печки, греть воду. Хочу вымыть голову, вдруг в деревне Ерёма не помоюсь и может быть в ней опять останусь без бани. В итоге, после «бани» и ужина, спать лёг только в 24 часа.

25.

21 июня 1979 года.

Встал в 9 часов утра. Солнечное утро с лёгкой вуалевой дымкой высоких «облачков». Готовлю завтрак, сегодня для него последняя банка тушёнки и чай с мёдом и с крошками от оставшихся в пакете, сушек. Практически продукты закончились все. 4 пакета концентратов и полпачки чая, я оставил в зимовье у порога «Явкит».

Осталось:

1. 3 пакета концентратов;
2. 3/4 пачки чая;
3. 50 грамм мёда;
4. 0,5 банки растворимого кофе.

Отплыл от зимовья в 10 часов 45 минут. Небо к этому времени почти сплошь было покрыто грязноватого цвета облаками, что мне не предвещало ничего хорошего, но пока ещё светило солнце и вдоль реки ещё радовала полоска голубого неба.

Река здесь имеет много мелких перекатов, разделённых между ними плёсами с быстрым течением, поэтому первый час пути прошёл незаметно, а скорость лодки только радовала. Если при гребле вверх по реке, перекаты вызывали досаду, то при гребле вниз по реке, они уже были в радость.

Такова жизнь, что в одной и той же ситуации, при разных обстоятельствах их рассмотрения, если что-то было плохо, то это не значит, что в ней что-то в дальнейшем, не сложится, даже очень хорошо.

После часа такой гребли, можно было, конечно, обойтись без десятиминутного отдыха, но я не хочу менять установленный мой же ритм плавания, к тому же, когда я перестаю работать веслом и вытягиваю в лодке ноги, её всё равно несёт вниз по течению. Есть время пофилософствовать, но мысли лениво «ворочаются» в голове и удручающие небо своим видом, только торопит, словно мне намекая, – «как бы эти десять минут отдыха, не вышли для тебя боком».

Прерываю отдых и снова начинаю грести. Через 10 минут слышу рёв от запуска подвесного лодочного мотора и вижу, как за поворотом реки, «улетает» от меня вниз по реке моторная лодка. За следующим поворотом реки лодка делает остановку и из неё выходят трое мужчин. Один из них с топором стал подниматься по крутому обрыву к тайге, второй рядом с лодкой приступил к чистке кастрюли, а третий, севший на нос моторной лодки, стал наблюдать за движением моей лодки.

[Повторялась ситуация 1973 года, когда подплывая к порогу «Ворон», я увидел, как к нему снизу подплыла моторная лодка с двумя мужчинами и мальчиком. Тогда они меня увидели не сразу и поэтому двое мужчин сразу вышли на берег, привязали к носу лодки шест и приготовились к её проводке через порог. Но в то время, когда один из мужчин забросил себе верёвку на плечо, а другой оттолкнул лодку шестом от берега, я успел причалить к левому берегу и поднялся в лодке, чтобы выйти из лодки и начать её проводку вниз по порогу.

Реакция у мужчин, которые неожиданно увидели меня, была очень странной, для любого человека, если бы он в это время наблюдал за нами со стороны противоположного берега, потому что мужчины сразу прекратили подъём моторной лодки, а я, как будто не замечая их, продолжал спуск с порога своей лодки. Моторная лодка мужчинами была быстро причалена к берегу и привязана к кусту, после чего один из мужчин стал имитировать разведения костра, а второй, достав из лодки спиннинг, также явно стал имитировать рыбную ловлю.

Когда я подвёл свою лодку к их моторке, то увидел в ней две большие бочки, чем-то напоминающие градирни у тепловых электростанций в системах оборотного водоснабжения, с широкими днищами и узким верхами с закрытыми крышками. В лодке был целый арсенал вооружения, карабин, охотничья двустволка и малокалиберная винтовка. Мужчины представились «рыбаками», а я «геологом» из партии, ведущей разведку в районе выше Хомокашево до Усть-Чайки, которому срочно понабилось встретиться с начальством в Ербогачёне.

Что я не простой геолог, на этого указывало отсутствие у меня карабина и ружья, что для охотника и рыбака в тайге не характерно и смутно могло указывать им о наличии в моей командирской сумке на ремне, «Пистолета Макарова».

Когда мне мужчины сказали, что они плывут «рыбачить», я сделал вид, что им поверил, но поинтересовался зачем плыть так далеко, когда в 1973 году, щук можно было ловить в Большой Ерёме на любую железку с крючком, лишь бы она быстро тонула. И не обязательно спиннингом, можно даже ловить щук просто привязав к палке 1,5 метра лески и к ней блесну.

Нет, - тогда мне сказали мужчины, - нам щука не нужна, а нужна рыба поблагороднее, как сиг, на худой конец - язь, а я подумал, что скорей всего им из «рыбы» нужен лось, а может даже два.

Конечно, по тем временам, эти мужчины считались браконьерами, - хотя для чего они охотились? – ведь не для того, чтобы продавать кому-то «сохатину», - кто бы её там купил, - а чтобы кормить мясом свои семьи. Говядина в 1970-1980 годах тогда в деревнях Красноярского края и Иркутской области, вообще, не продавалась, да и в магазинах городов её можно было купить не всегда и лишь в три-четыре раза дороже, чем в магазине, только на рынке.

Выяснив, что я не представляю для них никакой опасности, мужчины стали тянуть лодку по порогу вверх, но порог оказался, явно их намного сильнее, так, что им двоим, я понял тогда, с ним было не справиться, и мне пришлось этим мужчинам помогать, подталкивая лодку вперёд, упираясь двумя руками в её корму. Втроём лодку оказалось поднимать за порог «Ворон» намного легче, так что, только после того, как я оказал тогда посильную помощь «браконьерам», и попрощался с ними за порогом, только тогда снова продолжил свой путь по реке в деревню Ерёма].

26.

На этот раз я не стал интересоваться, кто эти мужчины (мне и так было понятно, что они без лицензии на рыбную ловлю и охоту, и, тем более, без «Свидетельства», которое было у меня), и почему моё присутствие на реке, их так взволновало.

Говорить мне с этими мужчинами совсем не хотелось, так как я встретился с ними в нескольких километрах от устья Большой Ерёмы, можно сказать, в тех, кем только «не обжитых местах», всеми рыбаками и охотниками из жителей Ербогачёна и Преображенки, не говоря о тех, кто живёт в деревне Ерёма.

Течение перед устьем Большой Ерёмы, на её плёсах, резко упало, чувствовалось, что уже совсем рядом Нижняя Тунгуска. Я думал, что у устья Большой Ерёмы встречу, вообще, стоячую воду, но ошибся, так перед ним был ещё один перекат, и течение явно ощущалось, и могло быть ещё быстрее, если бы не дул в это время сильный встречный ветер.

От зимовья в 17 км от деревни Ерёма до устья Большой Ерёмы, я доплыл за 1 час 45 минут. По самой Нижней Тунгуске в это время гуляли большие волны, как на некоторых пройденных мной порогах и слегка захлёстывали лодку, особенно когда я поплыл «по диагонали», к её правому берегу. Плыть нужно было 200-250 метров, но течение реки, не смотря на встречный ветер, всё-таки заметно относило лодку вниз по реке.

На правом берегу я вышел не песчаную косу, вычерпал из лодки воду и снова поплыл вниз по течению Нижней Тунгуски в 5-10 метрах от правого берега. На обоих берегах Нижней Тунгуски паслись коровы. На левом берегу реки была ферма, а напротив, на правом берегу стояла лодка с молочными бидонами. За песчаной косой показалась на правом берегу деревня Ерёма. Показалось, что она совсем рядом, а на самом деле до неё было 1,5 км.

Подплываю к лодочным стоянкам на песочном пляже. Вскоре река ещё дальше отступит от берега и тут уже появятся песочные дюны.

К лодке подходит Костя Юрьев с сыновьями. Он говорит мне, что уже думал, если я сегодня не приплыву, в субботу взять побольше бензина и с Сашей Каменным, снова подняться до Кирикана. Также он рассказал мне, что по пути назад, когда они меня высадили у зимовья, почти напротив устья Кирикана, мотор на «Сашиной» лодке заглох окончательно и Костя тянул «его лодку» на буксире до зимовья в 10 км после базы охотников в Усть-Чайке, где я в предпоследний раз ночевал.

В этом зимовье они перебрали мотор, определили, что пробит конденсатор, поставили новый и мотор ожил. Домой, в деревню Ерёма. они приплыли только на следующий день, в воскресенье, в 12 часов дня, так что банка тушёнки, которую я им дал в дорогу, им здорово пригодилась.

Интуиция большое и верное средство, как в познании чего-либо, так и в любом мероприятии, где много ещё непознанного или просто риска. Что-то всегда предостерегает, заставляет обернуться, нагнуться, замедлить шаг, разгадать в лабиринте таёжных троп, единственную тропу, которая приведёт к людям. А самое трудное в жизни, это подойти к человеку, чувствуя его голодный взгляд и уметь пригласить отобедать с тобой, так, чтобы у него не застрял кусок в горле, и он не почувствовал, что он вам чем-то при этом будет обязан.

В деревне Ерёма, я поспел как раз к обеду. Всё бы хорошо, но Костя сказал, что самолёт, на котором я смогу улететь в Преображенку будет только в начале следующей недели, – что ж, буду ждать!

Моё хорошее настроение в этот день, было всё-таки было испорчено небольшим инцидентом:

Сидел я в комнате, переписывая с черновиков описание, как я добирался до Ерёмы и что было во время пребывания моего в этой деревне, и вдруг, во время этого кропотливого занятия, заходит ко мне один молодой парень из числа жителей деревни, чтобы сообщить, что меня хочет видеть один, знающий меня человек с Усть-Чайки, который сегодня приехал (приплыл).

- Ну, что ж, пошли, – ответил я этому молодому парню, – покажешь мне этого человека.
- А, где он сейчас сам? – всё-таки я тогда поинтересовался у парня, и он мне ответил:
- На реке, у своей лодки.

По пути к реке, я разговорился с этим парнем и поинтересовался у него, – а знает ли он сам этого человека? Оказывается, это был Володя, отца которого прошлой осенью задрал медведь.

Странной мне показалась эта прогулка к реке. Володю я видел только в 1974 году, даже черты его лица не запомнил, виделись всего несколько часов, и то с урывками. Парень подвёл меня к группе мужчин, стоящих у реки у своих лодок, и показал мне Володю, который сразу же покинул своих собеседников и сел на нос своей лодки. Разговор мой с Володей, этих мужчин явно не интересовал, и они, с парнем, который меня подвёл к ним, пошли не спеша в сторону деревни.

Судя по тому, как Володя упирался ногами в охотничьих сапогах в дно песочной отмели, было понятно, что он изрядно пьян. Потом он, закинув ногу на ногу, попросил меня подойти к нему поближе, приглашая меня, жестом своей руки, сесть на носу его моторной лодки, с ним рядом.

Между ним и мной была полоса воды ~ 3 метра, а я тогда был в кедах. Хотя там было мелко, но мокнуть из-за какой-то дурацкой прихоти пьяного человека, мне не хотелось. К тому же, после того, как я с ним поздоровался, в ответ не было ни слова «здравствуй», ни слова «привет», и всё выглядело, как моя прямая обязанность слушать то, что он мне хочет сказать.

Послать его сразу, куда подальше, не хотелось, и я предложил ему подойти ко мне самому, потому, что он был в охотничьих сапогах, а я в туристических ботинках. Но Володю, наверно настолько развезло, что у него уже просто не было сил подняться с носа лодки и выйти на берег. Вместо этого, он опять предложил мне сесть с ним рядом, показывая, где лучше влезть в воду:

- Ты обойди лодку вон там, той стороной, и не бойся, воды, больше чем по колено, не будет. Я посмотрел на то место, которое он мне указывал, а там полоса воды была ещё шире, и глубина по колено, могла в этой ситуации порадовать только идиота.

Постоял я немного, хотел промолчать, но не выдержал и всё-таки выразил своё возмущение, хотя и не только им одним, сказав только, – «ну, и люди же, здесь, даже слов нет, чтобы выразить свою благодарность!»

Давая понять, что разговор закончен, я повернулся к нему спиной и стал медленно подниматься по песчаному откосу обратно в деревню.

- Ты, что так и пошёл, – донесся вслед мне Володин голос, – смотри, как бы потом не пожалел!

Понимая, что разговаривать с пьяным, только людей смешить, я всё-таки не удержался и, повернув к нему голову, ответил:

- Да, я уже сейчас пожалел, что спустился к реке.

(Приведённая часть имевшего места небольшого инцидента в деревне Ерёма, частично отредактирована и дополнена, некоторыми деталями, из уже опубликованных в Интернете моих воспоминаний, в одном из очерков с общим названием, «Возвращение домой»).

Обо всём, что со мной произошло на реке, я рассказал Косте Юрьеву. Не может быть? У нас так ни с кем разговаривать, не принято, – ответил мне Костя, но в итоге согласился со мной, что Володя, наверно был тогда, просто сильно пьян.

- Ты мне, ещё скажешь, что и замки в избах-зимовьях в Усть-Чайке, там тоже охотники повесили, потому что были в беспробудно пьяном состоянии, но почему-то больше замков на дверях зимовий по всей Большой Ерёме, больше нигде нет? – поинтересовался заодно я у Кости Юрьева и получил исчерпывающий на этот вопрос, от него, ответ:

- Замков нет и по всей Нижней Тунгуске, где народу проплывает тьма и только в Моге (деревня выше Ерёмы, в 10 км от Преображенки, все такие охотники и все их зимовья, в их отсутствие, имеют на дверях большие висячие замки.

Пообедали. На обед я сам сварил, из красивых югославских пакетов с изображением петуха, вкусный
куриный суп. А перед обедом, за моё прибытие в деревню Ерёма, выпили с Костей Юрьевым по рюмке коньяка, привезённого мной из Москвы. Основной же «банкет» с гостями, я решил перенести на завтра.

22 июня 1979 года.

Небо облачное, но всё-таки не закрывается облаками надолго, и можно сказать, что день солнечный.
Занимался изготовлением ящика для оставляемого в Ерёме туристического снаряжения. На это раз решил уложить в ящик все свои вещи сам, и сам же, с помощью Кости Юрьева, также поднять его для хранения на чердак бани. Два укомплектованных для хранения кипятильника, более часа чистил с песком и с трудом отмыл их внутри на реке, от нагара.

Сегодня наконец-то будет баня. Я ускоряю процесс её организации. Приношу 10 вёдер воды из озерка в песочных дюнах под обрывом берега Нижней Тунгуски, на котором стоит деревня. Полуторалитровый стакан одного из кипятильников, на реке холодной водой отмыть, как следует, мне не удалось, поэтому пришлось зачерпнуть в бане горячей воды и домывать его рядом с баней.

После бани, решил отметить своё возращение с Алтыба и заодно выпить за свой отъезд в Москву, последнюю оставшуюся у меня бутылку, в экспортном исполнении, «Кубанской водки». Пригласил содействующих и осуществивших мой «заброс» на двух моторных лодках, до зимовья на Кирикане, Александра Каменного и Виктора Васильева.

Затем сходил в магазин и для следующего путешествия (в 1981 году) приобрёл две 2-х литровые кастрюли, две миски, две кружки и две фляжки. Одну фляжку беру с собой в Москву (для сына Вовки), налив в неё сливки, которые делают в Ерёме, на всякий случай, чтобы выпить по пути домой, если не будет возможности, где-нибудь перекусить.

Чистые вещи, посуду, кипятильники, туристическую печку, положил сразу в изготовленный мной ящик, а спальный мешок, спальный мешок-одеяло, и палатку, решил положить в ящик перед самым отъездом, завернув их в полиэтиленовую плёнку, только после окончательной просушки, и надеюсь, что они в этом ящике не пострадают, от возможных до 1981 года, стихий.

Баня была, что надо. Я мылся последним с Сашей Каменным, уже после Кости Юрьева, матери Кости с его сыновьями, и жён Кости и Саши. Саша сразу плеснул ковшик воды на горячие камни, пара было много, но при этом температура в бане особенно не поднялась, но после второго ковшика воды я сразу вылетел из бани в предбанник, а за дверью в баню стали раздались охи и ахи, хлеставшего себя на полоке берёзовым веником, Александра.

Отдышавшись, я снова вошёл в баню, с тела ручьями стекал пот, который от жары словно выплавлялся из тела, но и на этот раз продержаться мне внутри бани долго не удалось, и пришлось опять выскочить из неё в предбанник. Нужно отметить, что выходил я из бани в предбанник, ещё несколько раз, и уже после того, как Саша закончился мытьё и жара стала постепенно спадать, понемногу увеличивая время в ней пребывания и постепенно привыкая внутри неё, к нестерпимой жаре.

Я также «попарился» на полоке, и похлестал по своей спине берёзовым веником. Брызги от веника попадали на горячие камни, и я почувствовал, что температура в бане начала постепенно расти, так что мне ещё раз пришлось выйти в предбанник, чтобы отдышаться.

Неудивительно, что в последний раз в предбаннике, я задумался, в какой же жаре в бане первым парился Константин Юрьев, если я, по сибирским меркам, даже в «холодной» бане, выбегая или выходя из неё, с трудом, за её дверью, мог только отдышаться.

Наконец, я закончил своё мытьё в бане, тело настолько расслабилось, что я одеваюсь с ленцой, не спеша и только на выходе из бани наружу, начинаю себя чувствовать бодрее, и, в конце концов, после 15-минутного лежания на софе, даже стал себя чувствовать, не только хорошо, а по-настоящему, прекрасно.

Пришёл Виктор Васильев и теперь уже за столом все были в сборе. Выпили, всех удивившую своим привкусом водку, разговорились. Но вдруг неожиданно для всех, разразилась буря. Первый порыв ветра был настолько сильным, что задрожал весь дом, а затем ослепительная вспышка молнии и оглушительный раскат грома, заставил всех вздрогнуть.

Вот оно и «эхо минувшей войны», – только тихо сказал, в наступившей тишине, Виктор Васильев, словно всем напомнил, что в самом деле, мы совершенно случайно собрались за столом, именно в тридцать восьмую годовщину, её начала, но всё ещё ощутимую всем советским народом.

После этого штормового порыва ветра, Костя Юрьев первым выскочил из дома и все мы за ним следом. Собрали все висевшие во дворе вещи, занесли в дом и снова уселись за столом. А ветер продолжал бушевать, порыв за порывам с молниями и громом. После очередного ощутимого шквала, Костя Юрьев снова вышел из-за стола и побежал под дождём за угол дома и вернувшись сказал, что вроде бы ещё ничего страшного не произошло, антенны около почты ветром с растяжек не сорвало.

Посидели за разговорами за столом где-то до 24 часов, всё время прислушиваясь к этому, не желающему сегодня утихать «эху минувшей войны».

23 июня 1979 года.

Утром Костю Юрьева разбудила мать и сказала, что приходил…, я спросонья не разобрал кто, и сказал, что сорвало большую антенну. Костя выругался, пошел одеваться, пришлось встать с постели и мне, и следом за ним, пойти помогать ему ликвидировать последствия вчерашнего «эха войны», но сначала я всё-таки умылся.

По пути на почту, Костя забежал в соседний дом, чтобы разбудить Сашу, где я его догнал и пошёл с ним смотреть посмотреть, что случилось с антенной. Антенну не только сорвало с растяжек, но было сломано несколько штырей и погнуто несколько секций алюминиевой мачты, а одну даже разорвало у основания.
Сразу я с Костей притащил лестницу и полез по ней с ним на чердак почты. Там Костя показал мне, как обращаться с лебёдкой и полез на крышу. Затем мы с ним, аккуратно спустили на землю прямые секции антенны и сбросили вниз те, которые были погнуты.

Сначала на почту пришёл Саша, следом за ним Виктор Васильев, так что вчерашние «собутыльники» снова все оказались в сборе.

Костя с Сашей начали на крыше почты ремонтировать антенну, а я с Васильевым, с помощью кувалды стали выпрямлять гнутые секции её мачты. Бить по секциям нужно было аккуратно, чтобы особенно сильно не помять, так как их могло бы заклинить в направляющих кольцах на блоке с лебёдкой. В это время к почте подошли ещё несколько человек, а я снова полез на чердак, потому что Костя закрепил растяжки антенны и её можно было уже поднимать.

Все заняли свои «рабочие» места. Костя скомандовал мне начать подъём, и я стал на чердаке крутить ручку лебёдки. Антенна медленно «поползла» вверх. Потом её (одну секцию) пришлось немного опустить вниз, так как Косте не понравилось крепление одной растяжки. Когда кончил подъём первой секции, я вставил в неё вторую секцию и также начал её поднимать, затем пришла очередь поднимать третью секцию. И вот Костя кричит мне, – «хватит!», – и я заканчиваю крутить лебёдку.

Антенну крепят и к чердачному окну почты снова подтаскивают лестницу, по которой я спускаюсь вниз. Шесть человек и три с половиной часа работы на голодный желудок. Ничего не поделаешь, на «линии» нарушена связь с районным центром, здесь уже не думаешь о себе. Костя «заходит» в помещение почты и «выходит» в эфир, а я отправлюсь к нему домой – завтракать.

Как потом выяснилось ураган (или штормовой ветер) «дал» тогда жизни. В Ерёме ещё хорошо отделались от его последствий. Было сорвано несколько рам, кое-где пострадали парники и частично поломаны помидоры. Вырвало с корнем одну громадную ель заодно с осиной и повалило одну, почти полностью сложенную, большую поленницу, нарубленных дров.

В Преображенке с некоторых домов были сорваны крыши. Можно только представить, что там почувствовали люди и что происходило там на самом деле.

Не смотря на «стихийное бедствие», сегодня вечером Костя Юрьев и Саша Каменный, собрались на рыбалку с ночёвкой. Я договорился с Костей, что после его возвращения с рыбалки, во второй половине дня 24 июня 1979 года, он отвезём меня на своей моторной лодке в Преображенку, так самолёты в Ерёме ещё не садятся, не просох «аэродром» на лугу в 3-х км от Ерёмы, а вертолёт пока только обещают, что будет на следующей неделе и то, даже неизвестно, когда.

А я тем временем, в отсутствии Константина Юрьева, решил почитать, найденную у него под кипой журналов, книгу В. Телятьева «Лекарственные растения Восточной Сибири» и даже сделать с неё, по основным растениям, краткий конспект.

Отбрасываю всю «научную воду», с её латынью и с ничего мне не говорящими латинскими терминами, где это не вредит содержанию и выписываю только самое основное, о самых распространённых и известных мне с детства растениях. Не думал, что их так много и что самое главное, даже не предполагал, насколько они полезны, если их правильно собрать, обработать и применить.

24 июня 1979 года.

С раннего утра, где-то с 6 часов 30 минут снова сел писать конспект с книги о лекарственных растениях, но где-то в 8 часов приехал водовоз с бочкой воды и я занялся переливанием её в предназначенные в доме для воды ёмкости, так как жена и мать Кости ещё спали, а сам Костя в это время был на рыбалке.

Костя вернулся с рыбалки где-то после 14 часов, поймал пять щук от 2-х до 3-х килограмм и полтора-два десятка окуней, в общем, «игра в рыбалку» не стоила потраченного на неё бензина, разумеется, если говорить применительно к этим, «нижне-тунгусским», рыбным местам.

Мотор у Кости Юрьева опять барахлил, но он меня успокоил, что сегодня в Преображенку на «Крыме» едет директор промхоза, и ему ничего не стоит договорится с ним, и директор захватит меня с собой.

Пообедать, как следует, я так и не успел, так как надо было уже бежать на реку. Подходит к моторной лодке, в ней трое мужчин и мальчик. Меня усаживают на переднее сиденье, запускается лодочной мотор, я машу на прощанье Косте рукой, и мне кажется, что мы поплыли, но «Крым» на глиссирование не выходит – лодка явно перегружена.

Кому-то нужно выходить. К лодке подходит Костя Юрьев, кому-то нужно выходить из лодки, приходится мне, потому что у двоих рабочих директора, такие печальные глаза, что по-другому, в такой ситуации не поступишь. Правда, один из рабочих меня с Костей Юрьевым успокаивает, – «возьмите лодку у Васильева, всё равно он никуда не поедет, да и лодка у него, не его лично, а промхозная».

Иду к Васильеву домой. Дом закрыт и где он, хотя деревня не велика, трудно сказать. Возвращаюсь к Косте Юрьеву. Идём, вернее плетёмся в раздумье к почте с пустыми канистрами, чтобы наполнить их бензином. В конце концов Костя говорит, что надо попробовать поставить с «Вихря-20», на «Вихрь-25» конденсатор и свечи, может что и выйдет.

По пути на почту встречаем Васильева, выходящего из дома, сразу же за деревенским оврагом, где видимо, там что-то, «хорошо», отмечали, и он уже был здорово навеселе. Пробую поговорить с ним о лодке, но Васильев что-то бормочет, говорит, что до него не доходит, что я от него хочу, и, кажется, на моих глазах, он «отключается» совсем, что мне трудно поверить, что человек в таком состоянии опьянения, мне может чем-нибудь помочь.

Одно становится понятно, что лодку ему дать мне жалко, а вот бензина для меня не жаль. Идём, – говорит, – налью сколько хочешь! Да и то, наверно, говорит лишь потому, что у меня в руках две 10-литровые канистры и в них даже по пьянке, не нальешь по 20 литров. Благодарю Васильева хотя бы даже за это, но от бензина отказываюсь, сказав ему, что нам с Костей Юрьевым, бензина хватит, прощаюсь с ним и возвращаюсь к Косте Юрьеву.

На почте мы с Костей Юрьевым наполняем канистры бензином, которые потом Костя грузит в почтовый мотороллер и едет на нём с ними к реке, к своей моторной лодке. Потом, выгрузив у лодки канистры с бензином, на мотороллере возвращается домой, где снимает конденсатор и отвинчивает свечи у «Вихря-20», установленного на поставке у бани и я с ним, забросив свой рюкзак на плечи, снова иду к реке и думаю, – «то ли ещё будет!»

После переустановки конденсатора и свечей, Костя Юрьев всё равно, было видно, что не остался доволен «искрой». Долго смотрел на мотор, то одну отвёртку возьмёт, то другую, но было заметно не настолько он был растерян или расстроен, что не поймёт в чём дело, а больше потому, что у него не было совсем никакого желания плыть со мной в Преображенку.

Но всё-таки мы поплыли, но только рано я облегчённо вздохнул, лодку стало слегка подёргивать и метров через пятьсот, Костя делает разворот лодки и возвращаемся на прежнее место стоянки лодки.

Понимая, что я сейчас услышу от него кучу объяснений, почему нельзя при таком состоянии мотора плыть в Преображенку, я делаю ему, на мой взгляд, приемлемое предложение, довести меня на лодке хотя бы 2 км до устья Большой Ерёмы, и сразу за ним, высадить меня на правом берегу Нижней Тунгуски:

Костя, – говорю я ему, – тут до Преображенки, всего-то, идти по берегу реки 80 км, довези меня хотя бы за устье Большой Ерёмы, а там уж я пройду пешком налегке за 17-18 часов до неё, или за полных два дня. Сегодня воскресенье, а ждать самолёт или вертолёт во вторник, без гарантии, что он вообще в этот день прилетит, считаю не стоит, потому что за это время я, уже смогу дойди до Преображенки.

Мне не хотелось ему напомнить, что в понедельник, как сам же мне сказал, если я не приплыву в Ерёму, он с Сашей намеревался плыть за мной до устья Кирикана, а это ~110 км и почему-то работа мотора его не смущала, а на рыбалке, с которой он приехал сегодня, мотор вдруг неожиданно снова «забарахлил». Просто не хотелось мелочиться и тем более унижаться, до выражения каких-то претензий, на его нежелание мне помочь, когда в этом не было никакой необходимости.

Ничего, что я, как гусар, проигравшийся в карты, почти вдрызг, сделал последнюю ставку и пошёл во-банк, поставив на кон последние аргументы, хотя, ох, как мне не хотелось идти пешком по берегу 80 км почти два дня, но и сидеть два дня в Ерёме, в полной неопределённости вылететь оттуда, тоже сулило мало удовольствия, и было бы намного хуже.

Видно я всё-таки поставил Костю в неловкое положение, отказать, отвезти меня до устья Большой Ерёмы, он не мог, потому что меня до него отвёз бы любой житель Ерёмы. Правда в самой Ерёме его бы все неправильно поняли, если бы всё дело оказалось не в неисправности мотора, а просто в его нежелании, плыть вообще.

Наверно, хорошо взвесив все последствия моего похода пешком в Преображенку, Костя Юрьев, наконец, принимает решение, плыть со мной 15 км, где по его мнению, должны были встретиться нам рыбаки из Преображенки.

Поплыли, лодочный мотор, время от времени дёргает лодку, но не глохнет. И в 15 км и в 35 км от Ерёмы, рыбаков из Преображенки, мы так и не встретили, на 36-ом или 37-ом километре, наткнулись сразу на две лодки, но оказалось, что рыбаки приплыли на рыбалку, только два часа назад.

Поплыли дальше. Через 15 км увидели, что впереди дрейфует моторная лодка и мужчина машет с неё рукой, явно просит остановиться и чем-то ему помочь.

Костя сбавляет скорость, подплывает к дрейфующей лодке и кричит пьяному мужчине, объясняя ему даже на пальцах, указывая на меня, что сразу, как отвезёт меня, поплывёт обратно и тогда уже окажет ему помощь.

Как только поплыли дальше, сразу же сзади раздаётся выстрел из карабина, и пуля шлёпается в метрах трёх от левого борта нашей лодки. Оборачивается, и видим, что этот идиот, встал в лодке и размахивает карабином, и не понятно, то ли он нам грозит, то ли требует, чтобы мы вернулись к нему обратно. А зачем? Когда Костя объяснялся с ним, мне было понятно, что этот «товарищ» не просто пьян, а вообще не соображает, где он находится, которому бесполезно, что-либо объяснять.

Передай, мы сейчас этого кретина в милицию, – говорит мне Костя, – получил бы лет пять и достаёт при этом пистолет, системы «Наган», который ему выдан из-за его служебного положения – начальника почты. – Если он ещё раз выстрелит, ох и вкачу я тогда ему, – озвучил свои намерения Костя, но мужчина сел в лодке и больше не махал карабином.

Лодочный мотор, словно испугался этого выстрела из карабина и сразу заработал без перебоев. После деревни Моги, стали всё чаще попадаться моторные лодки и хотя время близилось к 22 часам, светило солнце и на песочных пляжах бегали дети и даже купались на мелководье, а взрослые, где было поглубже.

Ну вот и Преображенка. Сначала я с Костей пошёл к одному из его родственников, но его дома не оказалось и Костя пошёл на почту, как объяснил мне, к своему коллеге Юре, а я в аэропорт. Здание аэропорта оказалось на замке, и как мне сказали, сидящие около него там на лавке, две женщины, – в воскресенье, его всегда запирают. Пришлось опять идти к реке. Где я прождал Костю около 30 минут. Костя пришёл с почтовым работником Юрой – поздоровались и познакомились. И Юра предложил переночевать у него дома. Принимаю приглашение и прощаюсь с Костей, который поплывёт обратно в Ерёму, но теперь ему плыть по течению Нижней Тунгуски, и не так страшно, если мотор снова «забарахлит».

Юра показывает мне, куда положить ключ от дома, если я куда-нибудь решу пойти в Преображенке, а сам снова отправляется к себе на работу.

Ну и день, одни приключения, вроде бы на всём пути в Преображенку нет никаких достопримечательностей, кроме Ждановского порога, но Костя настроен был оптимистически, показал мне сегодня законсервированную буровую вышку, где якобы нашли и газ, и нефть. К тому же местные власти уже говорят, что приезжала из Москвы комиссия, которая изучив дела, приняла решение, принять к разработке на промышленной основе обнаруженное месторождение нефти и газа уже в 1980 году.

Ну, это уже фантастика, сказал я тогда Косте, у Вас кто-то, чего не понял. В 1990 и 2000 году, куда ни шло, это месторождение ещё может быть освоят в промышленных масштабах, но чтобы за один год, что-то было здесь разработано на промышленной основе, я в это никогда не поверю.

Поэтому мне было ещё рано расстраиваться, что вокруг вырубят тайгу, ей ещё долго здесь шуметь в этих местах, где берега Нижней Тунгуски, ощетинились верхушками елей и золотистых сосен, и запутались в распустившихся кудрях тальника.

Ещё далеко до сплошных вырубок деревьев по прибрежным ярам и вдоль уходящих за горизонт хребтов. Пока её ещё не думают вырубать вокруг проектируемых городов и рабочих посёлков, и не скоро придёт время строительства нефтеперерабатывающих заводов или прокладки магистральных трубопроводов.

Когда я с Юрой шёл от реки в деревню, то обернувшись увидел, как Костя оттолкнулся от берега и стал дрейфовать вниз по течению реки, копаясь в лодочном моторе.

В 22 часа 30 минут, заметно потемнело, и я начал беспокоиться о том, как Костя Юрьев будет добираться обратно до дома, ведь впереди у него возможная встреча на реке с кретином из Моги, Ждановский порог и постоянные капризы лодочного мотора.

25 июня 1979 года.

Встал утром, где-то в 6 часов, провалялся до 7 часов. В аэропорту заработали двигатели вертолётов.
Позавтракал скумбрией в масле с хлебом и пошёл в «аэропорт». Там я был сильно разочарован, оказалось, что ещё в 7 часов утра в Киренск улетело два вертолёта. Был готов улететь ещё третий вертолёт, экипаж был не против меня взять с собой, на с ними был проверяющий работу экипажа «товарищ». Проверяющего мне уговорить не удалось, было видно, что он был недоволен работой экипажа, поэтому, сославшись на то, что экипаж плохо подготовлен, отказался посадить меня в вертолёт.

Купил билет на рейсовый АН-2, который должен был лететь из Ербогачёна. В аэропорту в это время шло обсуждение вчерашнего происшествия, когда двое подвыпивших «товарищей» на моторных лодках столкнулись на реке. В одной из лодок была 2-х летняя девочка, которая во время столкновения лодок упала за борт. Были бы водители лодок тогда трезвыми, этого могло бы не произойти. Дня три назад пропал мальчик, которого до сих пор не могут найти.

Да пьют здесь по-страшному. Ещё недалеко от Ерёмы нам стали попадаться, плывущие навстречу, пустые винные бутылки и чем ближе к Преображенке, их становилось, всё больше и больше. Когда пристали в Преображенке к берегу, то в том месте из бутылок была целая груда. Следует всё-таки отметить, что когда мы с Костей вошли в Преображенке в дом его родственника, хотя его там не оказалось, зато там были два пьяных «бича», которых его родственник откуда-то привёл. Так что, если бы не Юра с преображенской почты, ходил бы я всю ночь вокруг закрытого на замок помещения аэропорта, но зато, наверно, уже улетел бы на вертолёте в Киренск. А всё потому, что Юра меня просто дезинформировал, сказав, что раньше 9-ти часов, аэропорт всё равно не открывается, и раньше идти туда утром мне не нужно.

Брожу вокруг здания «аэропорта» и других прилегающих к нему строений. Прилетел АН-2 из Киренска, часа через два с половиной он должен будет вернуться из Ербогачёна.

Во время ожидания самолёта разговорился с одним из представителей нефтеразведки в этих местах. Этот (компетентный) товарищ работал на Преображенских площадках и руководил работами многих буровых. Поговорили о нефти и газе, а также о перспективах промышленного освоения открытых здесь месторождений.

Как я и предполагал ситуация была не такой оптимистической, как её описывал мне Костя Юрьев: для газа до 20 млрд кубических метров, не хватало 8 млрд кубических метров, а для нефти, вообще, ещё около половины, так что предстоит ещё пробурить не одну скважину, чтобы промышленное освоение этих месторождений стало экономически целесообразным.

Я даже не мог подумать, и только из разговора с этим нефтяником узнал, что буровыми работами можно заниматься с полной отдачей, только зимой, когда оборудование и проще доставить, и на месте смонтировать. Правда мороз, где-то под – 50°C и ещё ниже, начинает мешать работе, как нужно, и порой даже не даёт высунуть на «улицу» из балка нос. Да и люди, часто подводят- продолжал мне «жаловаться» нефтяник, – есть такие, что проработав до получки, больше не выходят на работу вообще. – Да и «лень матушка», даже в отношении своего быта, доходит здесь порой до анекдотичности, вот к примеру, такая история:

«Зимой в балке или в зимовье набивается человек двадцать народу. Есть печь, есть дрова, солярка, чтобы было легче разжигать печь, если она ночью погаснет. Нужно только встать, подбросить несколько поленьев и будет всё в порядке. И тепло, и никаких неудобств.

Но гаснет печь, все начинают поджимать ноги в спальных мешках или скрючиваться и ждут, кто первый не выдержит холода, словно соревнуются на выносливость. Вот одну такую компанию, и решил проучить один из водителей тягачей.

Он зашёл в зимовьё, в котором было уже прохладно, потому что печь уже погасла, и некоторые буровики уже начали поджимать ноги в спальных мешках, и сразу вернулся к тягачу, где у него в бардачке кабины лежал остаток, почти полностью сгоревшей стеариновой свечки.

Достав из бардачка огарок свечки, водитель тягача вернулся в зимовьё, открыл дверь печки, поставил внутри огарок свечи и там его поджёг. Горящая свечка в печи создавала иллюзию, что печь топится вовсю. Потом он закрыл дверь печки и снова вышел из зимовья, при этом закрывая в него дверь, оставил неприметную издали небольшую щель, для проникновения в зимовьё холодного воздуха и забравшись в кабину тягача, стал ждать, чем закончится очередное «соревнование» буровиков на их «морозоустойчивость».

Остававшиеся ещё в зимовье тепло, в миг улетучилось и холод подкрался до его самых дальних углов. Все сразу «проснулись» и поочерёдно приподнимали головы, чтобы взглянуть на печь и затем снова зарывались с головой в спальные мешки, но не всё равно подняться с нар никто не испытывал никакого желания. Когда температура в зимовье достигла температуры воздуха снаружи зимовья, где-то под минус сорок градусов, сразу со своих спальных мест, «вскочило» человек пятнадцать.

Кто-то взглянул в печь и увидел в ней горящий огарок свечи, кто-то догадался полностью закрыть дверь в зимовьё, кто-то дрожащими, как при лихорадке, руками, подбросил в печь дрова, и кто-то полил их соляркой и поджёг, под сплошную ругань, перед которой самый изощрённый мат, выглядел бы просто приличным светским разговором. Но после испытанного ими кошмара, буровики всё-таки быстро угомонились и быстрее чем распространялось по зимовью тепло, бросились к своим спальным мешкам.

Но опять прогорели дрова, тепло снова стало медленно улетучиваться из зимовья, заставляя буровиков поджимать ноги и скрючиваться в спальных мешках, и опять никто не вставал с нар, чтобы подбросить в печь дрова – соревнование продолжалось, потому что в таких, наспех сколоченных коллективах буровиков, всем на друг друга было просто наплевать, потому что каждый думает только о себе до тех пор, пока и у него, как и у всех, задница к нарам не примёрзнет.

История, рассказанная мне «товарищем из нефтеразведки», перекликалась с моей. В 1973 году, приблизительно в 20 км от Кирикана, я неожиданно для себя, встретился с отрядом геологов, которые выполняла последовательно весь комплекс работ: делали разметку местности, рыли шурфы, промывали пробы и многое другое, вплоть до буровых работ.

Один из руководителей этого отряда, тоже во время аналогичной беседы со мной, о перспективах найти в тех местах алмазы, тоже пожаловался мне, как трудно набрать для геологических изысканий, необходимое количество добросовестных рабочих, которые нужны для проходки шурфов и рубки просек, если многим, на всё, даже на себя, просто наплевать. При этом он подвёл меня к большой брезентовой палатке с печным подогревом и показал в ней нары одного из своих рабочих:

Смотри, – говорит он мне, – какой у меня есть «кадр», сколотил себе нары так, что в их изголовье оказалась часть обрубка ствола лиственницы, обгоревшей, во время таёжного пожара. – Он уже третий день мажет этим обгоревшим обрубком дерева свой спальник, вымазался сам, как трубочист, и что бы ты о нём подумал, он когда-нибудь этот обрубок заменит, если даже, когда ему сказал об этом, он только махнул рукой.

Хотя это всё-таки не самый тяжёлый случай, при моей работе в этот полевой сезон, по сравнению с тем, что вытворяют кадровики нашей геологической партии, кого они ко мне только не присылали из рабочих, словно у меня здесь для всяких калек богадельня, особенно, когда они прислали одного такого рабочего, с признаками сильного ожирения, весом в 120 килограмм. Не знаю, куда и на что смотрели наши кадровики, когда его оформляли на работу.

Присмотрелся я к этому работника, когда идёт, пот сыпется градом. Пройдёт метров триста, сядет отдышаться не может. Что мне оставалось делать? Оставил я его в нашем «таборе» за повара, но и с этой обязанностью он не справился, потому что вскоре выяснилось, что ещё очень нечистоплотный человек, которого за руку нужно было водить к реке умываться и постоянно заставлять после туалета мыть руки. Тут уж все мои рабочие возмутились «работой» такого повара, и «блюдами», которые он кое-как готовил, и мне пришлось опять брать его с собой в маршруты.

И вот пошёл я с ним в первый раз на участок, где моему «бывшему повару» предстояло копать шурф. Прошли мы с ним километров пять и тут вдруг садиться он на большой камень и говорит, – ну, если пройду, ещё километр, упаду и больше не встану. Тут уже я, не на шутку, испугался, – что я буду делать, «с этакой тушей» своего рабочего. Ну, и взвалил на себя его рюкзак с пробами, кирку и лопату, подождал пока он не спеша встанет с камня. а потом потихонечку с частыми остановками, добрался за несколько часов, до нашей стоянки.

Эта была, у моего терпения, последняя капля. Вызвал я по радио своё начальство, и говорю забирайте «своё сокровище», пока оно меня в могилу не загнало. К счастью начальство пошло мне навстречу и с первым же прилетевшим ко мне вертолётом, вывезло «моего повара» к себе на базу, а то бы вся моя работа здесь выглядела просто прямым издевательством над моей личностью.

Пока мы с «товарищем из нефтеразведки» делились своими разными таёжными историями и приключениями (тем, что переполняло души и чем не с каждым можно поделиться, а точнее найти того, на кого можно было бы излить свои впечатления), выяснилось, что рейсовый АН-2 сломался и неизвестно теперь, когда он вылетит из Ербогачёна. Но не успел «товарищ из нефтеразведки» выразить мне сочувствие, как я услышал из репродуктора свою фамилию, с просьбой подойти к кассиру аэропорта и сразу к нему побежал к зданию аэропорта.

Оказалось, что из Ерёмы «позвонил» Костя Юрьев и поинтересовался, какое у меня настроение. Плохое, – ответил я, – два вертолёта проспал, на третий меня не взяли, и рейсовый АН-2, как назло сломался в Ербогачёне.

Костя поинтересовался у кассира, кто сегодня диспетчер в аэропорте и решил позвонить ему, но не смог дозвониться, и он снова позвонил кассиру. Кассир, женщина средних лет, приятной наружности, заверила Костю, что всё будет в порядке, и она обязательно отправит меня на вертолёте в Киренск.

Не долго раздумывая, как это сделать, она оформила на меня сопроводительные бумаги и договорилась с руководителем перевозок оборудования на буровые, чтоб он не забыл меня взять вместе со своими работниками.

Сначала я предполагал, что улечу на МИ-8, но тут неожиданно прилетели два МИ-2 и меня отправили на одном из них в Киренск. В вертолёте летели двое, только пилот и я, обзор был из него местности великолепным, но вскоре однообразие рельефа поверхности земли, мне надоело. Шум работающего надо мной двигателя вертолёта, закладывал мне уши, и я переключил своё внимание, с рассматривая «зелёного моря тайги» на полёты, залетевших в салон вертолёта паутов (так здесь называют местные жители, одни оводов, а другие слепней).

Над приборной доской вертолёта работал вентилятор и некоторые «пауты», попадали под его лопасти и заканчивали свою «гнусную» жизнь на полу вертолёта. Вертолёт МИ-2 очень компактный, а этот вообще был пустой внутри, без кресел для пассажиров, предназначенный для перевозки на своей приподнятой над полом салона технологической площадке, небольших грузов. Груза в вертолёте не было и на технологической площадке лежали только подушки от сидений, на которых сидя подвое, спина к спине, могли уместиться 4 человека.

Я сел прямо за спиной лётчика и мне было интересно наблюдать за ним, как он отмахивался рукой, в которой дымилась сигарета, от залетевших в салон слепней и как он стряхивал с сигареты пепел в открытое небольшое окошко в остеклении кабины. Было такое ощущение, что я лечу не на вертолёте, а еду в салоне «Жигулей».

До Киренска летели 1 час 30 минут. Перед посадкой я увидел, как сделал посадку на аэродроме АН-24 и подумал, что может быть вскоре он полетит обратно в Иркутск, и я стал с нетерпением ждать посадки вертолёта. Садимся, но выходить из вертолёта нельзя, пока крутятся лопасти винта, ещё минут десять. Пилот манипулирует тумблерами, ручками и кнопками, производя целый посадочный комплекс мероприятий после посадки вертолёта.

И вот, наконец лопасти вертолёта замерли. Я благодарю пилота и бегу к зданию аэропорта, которое сейчас, как назло, находится в состоянии ремонта, хотя и в стадии его завершения, поэтому не сразу нахожу в него вход. Но на ближайший рейс в Иркутск, регистрация билетов уже закончена, но мне говорят, что ещё будет два рейса. Не проходит и 15 минут, как начинается регистрация на рейс В-12.

После того, как я зарегистрировал билет на этот рейс, пошёл ужинать. Первым делом покупаю в буфете три бутылки лимонада. Одну бутылку выпиваю сразу же, а в столовой беру лапшу с котлетами и стакан молока. Поужинал и теперь уже легче ждать посадки на самолёт

Ждать самолёт пришлось недолго, то ли время стало идти быстрее, то ли не всё так плохо стало у меня получаться, после целой серии неудач. Но я всё-таки рано расслабился.

При посадке на самолёт у меня первого проверят рюкзак. Милиционер спрашивает, – есть ли у меня что-нибудь из запрещённого к перевозке? Я говорю сдуру, – что кроме любительского охотничьего ножа, у меня никакого оружия и взрывчатых веществ нет. – А нож зарегистрирован? – сразу же спрашивает милиционер и я сразу прикусываю губу и начинаю оправдываться, – что я не знал, что этот нож нужно было регистрировать, так как мне его продали в магазине без предъявления охотничьего билета.

Я достаю из рюкзака нож и, передавая его милиционеру в руки, чтобы избежать дальнейших неприятностей, предлагаю ему решить этот вопрос без составления протокола об изъятия у меня ножа:

- Если перевозить этот нож нельзя в самолёте, то возьмите этот просто себе на память о бестолковом пассажире;
- Нет, – отвечает мне милиционер, так не пойдёт и придётся составлять протокол;
- Чёрт возьми, – тогда искренно, говорю я, – если бы знал, что из-за этого ножа у меня могут быть неприятности, ни за что бы не стал покупать этот нож в Эвенкии;
- А, знаете, я и не удивляюсь, – ответил мне милиционер, – что вам могли продать этот нож в Эвенкии, там всё, что угодно могут продать, – и, что я никак не мог ожидать, он бросает нож в мой рюкзак и говорит, – так, кто там следующий, проходите на проверку багажа и ручной клади.

Я вытираю рукавом со лба, выступивший на нём пот, и думаю. – вот оно то, о чём меньше всего думаешь, и что в самой большой степени тебя подводит.

АН-24 летел в Иркутск через Усть-Кут, где у него была 20-минутная посадка. Неузнаваемо изменился аэродром. Во всю идёт строительство новой взлётной полосы. видно, что БАМ заставил навести на аэродроме порядок. Теперь можно надеяться, что аэропорт будет работать в независимости от капризов природы. От Усть-Кута до Иркутска самолёт летит 1 час 20 минут. Стемнело. При подлёте к Иркутску в горе видно море огней. В одном месте города даже видно, как мигает неоновая реклама. Посадка. Забираю в хвосте самолёта, свой рюкзак, спускаюсь с трапа, и иду к автобусу. До аэровокзала метров сто, но всё равно пассажирам положено ехать до него на автобусе.

В здании аэровокзала толпа у окошка диспетчера по транзиту и как всегда нельзя понять есть ли билеты, нет ли билетов до Москвы, так как всем, кроме тех, кто летит в Киев, она говорит. Подойти через полчаса. Рейс на Москву через Новосибирск задержан по техническим причинам, и я начинаю думать, а не пора ли мне сдавать на этот рейс билет и покупать на какой-нибудь другой.

К сожалению, я не знаю номер телефона касс железнодорожного вокзала, чтобы узнать если ли там в ближайшие часы какой-нибудь поезд до Москвы. Мечусь по площади перед аэропортом, то ли пойти на остановку автобуса, то ли всё-таки подождать полчаса. В конце концов, всё-таки решаю подождать полчаса и возвращаюсь к окошку диспетчера по транзиту.

Минут через десять диспетчер спрашивает стоящих у её окошка транзитных пассажиров, – есть ли пассажиры на Москву, – и человек десять просовывают ей свои билеты и следом за ними, и я проталкиваю к ней свой билет. – Есть ещё пассажиры на Москву? – снова переспрашивает диспетчер, и начинает регистрировать билеты. Получаю свой билет обратно и заодно надежду, что завтра в 11 часов 45 минут вылечу из Иркутска в Москву. Если всё с посадкой в самолёт пройдёт благополучно, то где-то около 20 часов вечера буду в Москве.

26 июня 1979 года.

Кое-как в кресле, с урывками сна, провёл ночь в здании аэровокзала. В седьмом часу московского времени, пошёл сдавать рюкзак в камеру хранения и там узнал, что есть билеты на задержанный вчера 128 рейс «Иркутск-Новосибирск-Москва», вылетающий в 2 часа московского времени. Побежал регистрировать билет на этот рейс и минут через сорок вылетел на нём в Москву.
Даже не верилось, что всё так может хорошо получиться. После тридцати минутной посадки в Новосибирске, самолёт продолжил полёт и стюардессы начали разносить по самолёту завтрак для пассажиров, который при моём разыгравшемся к этому времени аппетите, можно было и три раза повторить. В Москву самолёт прилетел в 10 часов 15 минут.

После получения аэропорту своего рюкзака, до дома доехал на такси в 11 часов 30 минут, сразу же позвонил на работу. Узнал от своего начальника, старшего прораба участка электроизмерительных работ Людмилы Лоховой СПНУ-10, последние новости Мослифта, потом связался по телефону, через диспетчерскую, с электромехаником РСУ-7 Иванковым, чтобы узнать, как продвигается дело с одним из моих основных рационализаторских предложений, где проводились его испытания, потом переговорил с главным инженером этого управления, о перспективах его внедрения на современных лифтах новой серии, в районах массовой застройки на юге Москвы и понял, что зря надеялся на положительный результат.

[Но у меня на стадии испытаний, было ещё несколько рационализаторских предложений, связанных с безопасной эксплуатацией пассажирских лифтов, и я надеялся, что всё-таки авторских вознаграждений за них мне хватит, чтобы организовать в 1981 году очередную «экспедицию» в район предполагаемого падения Тунгусского метеорита в верховьях притоков Большой Ерёмы с выходом в верховья реки Южная Чуня].

Итак, опять будни – экзотика моих одиночных путешествий, на некоторое время, уходит в прошлое. Но я могу сказать с уверенностью, что не так уж долго отдохнут от меня перекаты и пороги таёжных рек, тихие плёсы, старицы и озёра, а также жители деревни Ерёма.

Май-июнь 1979 года, частичное редактирование с комментариями в тексте,
октябрь-ноябрь 2022 года

Послесловие

Из письма Константина Юрьева от 24 июля 1979 года

«…Да в этот раз удачно ты добрался до Москвы, я рад. Можно сказать удачно ты и сюда приехал, т.е. вовремя. После твоего отъезда стояла такая жара, просто не знали, где скрываться, и, видимо, в связи с этим, в районе возникли пожары, более 30 по району (конечно, дело рук человеческих).

С райисполкома пришла телеграмма о невыезде населения за пределы своих посёлков, стали каждый день летать патрульные самолёты, в частности, над Ерёмой, чуть не на бреющем.

Так, что приехал ты чуть позже и пропал бы твой отпуск. Ну, я добрался с Преображенки хорошо. Того чудака, который стрелял (он оказывается ехал за нами) крепко побили выше Моги, где он начал приставать к отдыхающим, так что еле добрался до своей лодки и, когда я возвращался, он спал крепким сном у себя дома…»

Письмо Константина Юрьева от 24 июля 1979 года на меня подействовала удручающе не столько оттого, что были ещё какие-то просьбы, что-то достать или купить, а тем, что в этом году я «удачно» съездил на Ерёму. Для меня стало полной неожиданностью то, что, оказывается, все путешествия Константина Коханова, зависят, далеко, не только от него самого или от Кости Юрьева, и даже не от обстоятельств, связанных с метеоусловиями, запрещающими авиаперевозки пассажиров, а просто от самодурства местных чиновников.

Обстоятельства могут в любой момент сложиться так, что просто не попадёшь, вообще, на Большую Ерёму из-за какой-нибудь телеграммы, что у них там, в районе, очередной пожар или ещё какое-нибудь бедствие «планетарного масштаба».

Конечно, вместо организации тушения пожаров, проще запретить местному населению выезжать за пределы своих посёлков, при этом, лишая население возможности обеспечивать себя мясом и рыбой, не беря на себя ответственности по снабжению населения «запертого приказами в посёлках», продовольственными товарами.

Поэтому в подготовку к своей экспедиции 1981 года, я внёс существенные коррективы:

Учитывая, что вероятность покупки лёгкой лодки в Преображенке и в Ерёме, близка к нулю, даже в случае, если ты авансом оплатишь её изготовление, а то, что там ещё сможешь купить исправный подвесной лодочный мотор «Ветерок-8», это, по местным меркам, вообще, что-то из области научной фантастики, если даже никто не может гарантировать, что кто-то продаст тебе 100 литров бензина. И даже, если тебе повезёт, купить лодку и подвесной мотор, то это ещё не значит, что кто-то, не проявит бдительность и не натравит на тебя местные власти или органы рыбохотнадзора.

Когда ты приезжаешь в ту же Преображенку, только с рюкзаком и сумками, и с кем-то пробуешь договориться тебя «забросить» в тайгу, то от тебя, скорее всего, будут шарахаться в сторону, чем стараться кому-то помешать тебе там, чем-нибудь помочь.

Поэтому, вспомнив, что в 1976 году во время своей неудачной экспедиции того года, когда я случайно попал в Чечуйск и своими глазами увидел, насколько интенсивно используется дорога, для перевозки всевозможных грузов с продовольственной базы на берегу Лены, к такой же в Подволошино, на берегу Нижней Тунгуски, решил сам воспользоваться этим маршрутом, для осуществления своих экспедиций по Большой Ерёме и Алтыбу.

Единственное, что меня тогда остановило от поезди на Большую Ерёму в 1981 году, это невозможность, собрать необходимые денежные средства для покупки лёгкой лодки, грузоподъёмностью не менее 300 кг, с подвесным мотором «Ветерок-8».

К тому же необходимая мне разборная дюралевая лодка «Романтика-2» появилась в продаже только в начале 1981 года, стоимостью 380 рублей, при стоимости подвесного мотора 160 рублей, что стало для меня, при зарплате 210 рублей в месяц в то время, просто «неподъёмной» суммой, в размере 540 рублей.

Поэтому пришлось напрячь все свои умственные способности и не брезговать даже рационализаторскими предложениями с вознаграждением в 10-15 рублей, чтобы, не влезая в семейный бюджет, собрать на экспедицию 1982 года, около 2000 рублей.

И только к весне 1982 года, я уже мог больше не рассчитывать на помощь ни Кости Юрьева, ни на помощь кого-либо ещё, и, вообще, дальше решил путешествовать, в основном рассчитывая только на себя, разумеется, совсем не отказываясь ни от чьей помощи, а просто не принимать её больше в расчёт.

После того, как я купил разборную лодку «Романтика-2» и подвесной мотор «Ветерок-8», сразу же приступив к их переброске на поезде грузом, на своё имя до востребования, в город Усть-Кут, расположенный на реке Лене, непосредственно с Ярославского вокзала города Москвы.

Одновременно мной перебрасывалась и часть громоздкого снаряжения, канистры, палатка и часть продовольствия, сначала грузом на поезде до Усть-Кута и оттуда своим ходом на «Романтике-2» с «Ветерком-8» по Лене до Чечуйска.

Далее, опять же весь этот груз (лодка, мотор, снаряжение) 33 км перевозился на двух грузовых машинах с берега Лены в Чечуйске на берег Нижней Тунгуски в Подволошино.

После чего этот груз, отправлялся дальше только со мной, опять же своим ходом, на «Романтике-2», непосредственно до деревни Ерёмы или до Преображенки, где после дозаправки горючим, собственно только и начиналась сама рекогносцировочная метеоритная экспедиция Константина Коханова, хотя позади у него было уже около 750 км.

Весь этот водный путь от Усть-Кута до верховьев Левого Алтыба и обратно до деревни Ерёмы или Преображенки был ~ 1500 км, но эта нерациональная трата времени и денег, позволяла мне, вообще, ни от кого не зависеть и кроме одной заботы, где достать бензин, меня больше ничего не волновало.

Учитывая, что надежда, достать в необходимом количестве бензин в Ерёме, была настолько мала, что я предпочитал, достигать этого населённого пункта, как в 1982 году, так и в 1984-1986 годах, имея уже в наличии, не менее, чем 60 литров бензина.

24 ноября 2022 года.

Предисловие

К экспедиции 1976 года Константин Коханов подготовился основательно, смущало только одно, беременная жена и большая вероятность, что она будет волноваться, если по каким-то независящим от него причинам, ему длительное время не удастся с ней связаться – отправить с оказией письмо, позвонить по телефону или, на худой конец, отправить телеграмму из какого-нибудь населенного пункта на реке Лена или на реке Нижняя Тунгуска.

Поэтому, когда товарищ Константина Коханова по Радиомеханическому техникуму Володя Ерошичев, после окончания института, решил продолжить повышать свои знания в аспирантуре, и перед этим ответственным шагом, решил проверить свои физические возможности в экстремальных условиях тунгусской тайги и обратился к нему с просьбой, взять его матросом на свою лодку, он, при сложившихся обстоятельствах семейной жизни, решил, что участие в экспедиции друга, позволит жене легче перенести, предстоящую с ним разлуку.

1.

Учитывая то, что Константин Коханов, всегда брал в свои одиночные путешествия, продукты в расчёте на 3-х человек в месяц, а на этот раз даже взял 60 банок голландского и канадского пива, которые он приобрёл (по цене 50 копеек за банку) в буфете канадского посольства, с помощью сослуживца Василия Минаева, мать которого работала там в числе обслуживающего посольство советского персонала, то Володе Ерошичеву оставалось только купить транзитный билет на самолёты до Иркутска (ТУ-154), Киренска (ИЛ-14) и Ерёмы (АН-2). Перед его отъездом в экспедицию Василий Минаев решил добавить к импортному баночному пиву, ещё две «палки» финского сервелата и, не обращая внимания на его возражения, в последний день перед его отпуском, просто сам запихнул свою колбасу в его портфель.

Потом в Чечуйске Константин Коханов испытал, странное чувство, которое никак не могло соответствовать реальной жизни в тех местах, когда 22 июня 1976 года, он с Володей, сидел на брёвнах у реки Лены, пил баночное пиво, закусывая финским сервелатом и слушал песни Владимира Высоцкого, которые «неслись» над рекой из репродуктора колёсного парохода, плывшего в сторону Киренска.

2.

Самое интересное заключалось в том, что, когда Константин Коханов и Владимир Ерошичев прилетели на вертолёте в Чечуйск 21 июня 1976 года, в тот же день, в Иркутском аэропорту, самого Владимира Высоцкого, его друзья, после посещения им золотодобытчиков на приисках Вадима Туманова «в окрестностях Бодайбо», провожали в Москву.

Воспоминания о кратковременном пребывании Высоцкого в Иркутской области, написали несколько человек. В основном все «высоцковеды» ссылаются на тех, кто его сопровождал в поездках по Иркутской области: на Леонида Мончинского, журналиста, в 1976 году помощника Вадима Туманова по «деликатным» вопросам; Анатолия Тюркина, завбазой артели «Лена» в Иркутске; Сергея Зимина, главного инженера «Артели старателей Лена»; и самого «золотопромышленника» Вадима Туманова, пригласившего в 1976 году Высоцкого на прииски в Бодайбо.

В отличии от Константина Коханова с Владимиром Ерошичевым, которых в аэропорту Иркутска 19 июня 1976 года никто не встречал, Владимира Высоцкого с сыном «золотопромышленника» Вадима Туманова встречали 14 июня 1976 года «помощники золотопромышленника», поэтому проблем с приобретением для него билетов на местный самолёт до Бодайбо и на вертолёты с Бодайбо на прииски, как и обратно из Иркутска в Москву, для него не было никаких.

За семь дней пребывания Владимира Высоцкого в Иркутской области у него возникла только одна проблема, после его приезда в Нижнеудинск на базу артели «Лена», где для него была «приготовлена баня и накрыт стол». Правда, времени у него там было мало, «предстояло срочно лететь на вертолёте на старательский участок «Бирюса», где Высоцкий должен был дать концерт, а погода портилась».

Вертолётчики брались доставить Высоцкого на «Бирюсу», но не гарантировали, что смогут его быстро оттуда забрать, так как всё будет зависеть от погоды – могло случиться, что Высоцкий застрял бы там дней на десять.

Высоцкий лететь в такой ситуации не мог (были дела в Москве и всего через несколько дней вылет во Францию), поэтому он сделал на магнитофон запись нескольких песен, плёнка с которыми была отвезена старателям.

После записи песен, Высоцкий и «сопровождающие его лица (количество которых точно не установлено), поехали на вокзал в Нижнеудинске и взяли билеты обратно в Иркутск в СВ, на проходящий поезд «Владивосток – Москва». На станции «Зима» все вышли фотографироваться с Высоцким под названием станции, который хотел подарить эти фотографии Евгению Евтушенко, «в качестве отчёта, что он побывал у него на родине».

Пребывание Владимира Высоцкого в Иркутской области омрачилось, 19 июня 1976 года, неудачной поездкой на пикник в воинскую часть в посёлке «Чистые Ключи». Публика на банкете у генерала мотострелковой дивизии Абашидзе, который он организовал на острове реки Иркут, вела себя бесцеремонно и Высоцкого, как он привык на своих концертах, там не слушали, и постоянно перебивали. Высоцкий несколько раз начинал петь и бросал, насколько это было для него оскорбительно, и, как отметил, в своих воспоминаниях, один из его, присутствующих на том банкете иркутских друзей, он словно «погас, замкнулся в себе, озлобился и отказался петь наотрез», а потом, сославшись на плохое самочувствие, попросил отвезти его обратно в Иркутск.

Но на этом, все неприятности у Высоцкого в тот день не закончились, так как перед самым выездом «Волги» из посёлка «Чистые пруды», он сам попросил водителя взять с собой, стоящего у обочины, и поднявшего руку, явно нетрезвого человека, который садясь на заднее сиденье машины, раздавил лежавшую там концертную гитару Высоцкого, французского производства.

Поэт быстро уехал оттуда. На обратной дороге случайный попутчик по неосторожности сел на его гитару и раздавил ее, но, по воспоминаниям друзей, на случившееся Высоцкий «отреагировал спокойно».

Судя, по приведённым ниже фотографиям, пребывания Высоцкого в Иркутской области, от его прилёта в Иркутск до вылета в Москву, хорошо заметно, что он, несмотря на успех своих концертов на приисках среди старателей, явно устал от навязчивого приставания к нему «его иркутских друзей», взять у него не только автограф, но ещё и сфотографироваться в обнимку, пригласить к себе домой в качестве «свадебного генерала» и познакомить с нужными, для их карьеры, людьми.

3.

Может возникнуть вопрос, а какое имеет отношение пребывание Владимира Высоцкого в Иркутской области (с 14-го по 21 июня 1976 года) к рекогносцировочной экспедиции Константина Коханова (с 18-го июня по 22 июля 1976 года)? В части личного с ним знакомства, конечно, никакого, а вот в части погоды самое непосредственное.

Поездка Владимира Высоцкого в Нижнеудинск и обратно в Иркутск, по маршруту «Иркутск/Нижнеудинск – Зима/Иркутск, состоялась с 18-го по 19 июня 1976 года, как и вылет Константина Коханова из Москвы в Иркутск, то есть в то время, когда в Иркутской области началась портиться погода.

А погоде наплевать на всех, с ней никому нельзя договориться, для неё все равны, ей без разницы, кто Владимир Высоцкий, и кто какой-то Константин Коханов, и не важно, кто из них, что и в каком аэропорту, для кого-то там споёт, или «попробует» спеть.

Поэтому знакомясь с дневником Константина Коханова 1976 года, теперь любой читатель сможет понять, почему ему приходилось часто откланяться от прямого пути на Угрюм-реку, пересаживаясь с местных самолётов на теплоходы «Заря» и обратно с них на вертолёт и самолёт.

Константин Коханов: Дневник рекогносцировочной экспедиции 1979 года к местам вероятного падения Тунгусского метеорита.

Пролог

К дневнику «Неудачной экспедиции Константина Коханова 1976 года» (полностью дневник не публиковался) были добавлены в 2022 году фрагменты топографических карт реки Большая Ерёма масштаба 1:2000000 (2 км в 1 см), различных лет составления (с 1966 по 1976 г.г.), увеличенные примерно до масштаба 1 км в 1 см.

Несколько слов об эвенкийских названиях притоков Большой Ерёмы и о самом «русском» названии реки Большая Ерёма:

В Большой Советской Энциклопедии есть статья Большая Ерёма, Большая Ерма, река в Иркутской области РСФСР (истоки в Красноярском крае), левый приток Нижней Тунгуски. Длина 411 км, площадь бассейна 13 500 км2. Берёт начало из болот, течёт в глубокой долине по Среднесибирскому плоскогорью.

В 1973 году Константин Коханов при разговоре с эвенком-каюром Анатолием Манго, из деревни Мога, который работал в составе иркутской геологический экспедиции на реке Большая Ерёма, задал ему несколько вопросов, в частности и о «русском» названии этой реки. Со слов эвенка Анатолия Манго, река имела эвенкийское название Ёрмо. И как переводится это название реки на русский язык, – сразу тогда задал вопрос Коханов. Эвенк Манго, замялся и ответил не сразу, подыскивая нужные для перевода слова, и наконец, не совсем уверенным голосом, сказал, – Ну вроде бы, как бы, «Всё есть». Значит, – «Богатая река»? – попробовал уточнить Коханов и Манго с ним согласился.

Правда, Константин Коханов, ещё задал вопрос о том, какое на эвенкийском языке, имеет название река Малая Ерёма и оказалось тоже самое, – «Ёрмо» («Всё есть»), но только «поменьше».

Следует также иметь ввиду, что на топографических и просто географических картах 1960-1980 годов составления, многие географические названия населённых пунктов, рек и их притоков, имеют близкие, но различные названия, не говоря уже о порогах (например, Ворон-Орон, Авкит-Евкит). Что касается порогов и перекатов, то они большей частью могут отсутствовать совсем, поэтому, где это можно было сделать, Константин Коханов на фрагментах топографических карт обозначил их место нахождения.

Записи в дневнике Константина Коханова о неудачной метеоритной экспедиции 1976 года и (в скобках или выделенные полужирным шрифтом), не отмеченные в них, некоторые подробности, хорошо сохранившиеся в памяти, от начала экспедиции в Москве вдвоём с товарищем по учёбе в техникуме Владимиром Ерошичевым, до возвращения в Москву из Усть-Кута – Константина Коханова на поезде (Лена-Москва), а Владимира Ерошичева – на самолёте.

18 июня 1976 года.

Итак, мы (Константин Коханов и Владимир Ерошичев) «вылетели» в 9-20. Сначала в трансагенство, которое находилось в 30 минутах езды от аэровокзала, а потом полетели в неопределённость…

Следует отметить, что в цикле своих очерков «Возвращение домой» Константин Коханов, всё-таки подробно рассказал, как они на самом деле тогда «вылетели» из Москвы и поэтому слово вылетели, спустя много лет, перечитывая дневник 1976 года, он взял в кавычки:

«В 1976 году, когда я имел неосторожность взять с собой в путешествие товарища по учёбе в техникуме, нам были проданы билеты до Иркутска на рейс, ни как обычно из Домодедова, а из Шереметьева. В Шереметьево выяснилось, что наш рейс к тому же из международного аэропорта, до которого нужно ещё было ехать на автобусе.

В аэропорту у стойки для регистрации пассажиров нас было всего трое взрослых пассажиров – я с Володей Ерошичевым, и женщина с ребёнком на руках. Выглядело это очень странно, особенно, когда служащая аэропорта только нас троих повела к трапу самолёта.

Когда мы оказались в салоне самолёта, то у встретившего нас пилота, мы первым делом спросили, какие нам занять места, так как на билете они не были указаны. Ответ был для нас неожиданным, – «занимайте, какие хотите места, сейчас будем «демократов» загонять».

От стюардессы мы узнали, что это был рейс Москва–Улан-Батор. А так как «загрузка» самолёта «демократами», то есть рабочими из «стран народной демократии» Чехословакии, Венгрии и Румынии почему-то задерживалась, то она попросила нас немного потерпеть, зато потом на обед будет всё, что мы пожелаем.

- Что и шампанское с чёрной икрой? – поинтересовался я.

- Шампанского не обещаю, это для салона «люкс», а чёрная икра и вино будет точно, – без иронии в голосе пообещала стюардесса, что мы, конечно, восприняли, как шутку.

После того как салон заполнился разноплемённой толпой и крайнее кресло в нашем ряду занял румын, который непременно захотел с нами познакомиться поближе, мы, перемешивая русско-английские слова, красноречивыми жестами, узнали, кто он и зачем летит в третий раз Монголию.

Биография румына была проиллюстрирована толстой пачкой фотографий, где были увековечены самые интересные периоды его жизни – всевозможные торжества, свадьбы и семейный отдых. Судя по фотографиям, если сравнивать его жизнь по уровню, даже с нашей советской жизнью, до такой как наша жизнь, румынам было ещё очень далеко.

Тем не менее, в этот раз, наш румын надеялся, что наконец-то удастся заработать на дизельной станции в какой-то монгольской пустыне, столько, что ему, с уже накопленными деньгами, хватит на покупку советской «Волги».

Он никак не мог поверить, что мы летим в Сибирь не для того, как он в Монголию заработать, а просто путешествовать.

Во время нашего разговора с румыном, мимо нас в салон «люкс» прошла стюардесса с двумя бутылками шампанского, и поэтому, когда она возвращалась обратно, я у неё поинтересовался, когда же шампанского удостоимся и мы.

- Шампанское только для монгольского дипломата, – ответила мне стюардесса, – а вам положено только вино.

- Надеюсь, хотя бы с чёрной икрой, – решил подшутить над ней я.

- Конечно, – сказала стюардесса, – и вскоре подала мне поднос, на котором, кроме традиционной аэрофлотовской курицы с рисом, было и вино, и чёрная икра.

Володя с румыном удивились не меньше меня, особенно румын, который никогда ещё не ел чёрной икры. Икры, было, скажу, не так много, и я решил, пусть уж её съест румын, и переложил свою икру ему на поднос. То же самое сделал и Володя Ерошичев, к удивлению стюардессы, за здоровье которой, мы и решили выпить.

Самое интересное было в Иркутском аэропорту, после посадки, когда нас погнали в терминал для иностранцев, и я устал объяснять служащей аэропорта, что нам троим туда не надо. Она явно не понимала русского языка или так была закомплексована инструкциями, что просто перестала соображать, что на этом международном рейсе могли быть просто советские пассажиры, летевшие до Иркутска.

Наконец я не выдержал и перешёл на мат:

- Ё… твою мать, ты, что совсем ох…ла, – нам не х..я там делать, – и показал пальцем в сторону, куда шли пассажиры с обычных рейсов, с приземлившихся вслед за нами самолётов.

- Так бы сразу и сказали, – ни капельки не смущаясь, ответила служащая аэропорта, – теперь понятно, что вы наши, и вам надо пройти туда…».

http://parfirich.kohanov.com/blog/?p=1174

4.

В письме к жене я написал о начале нашего путешествия из Москвы в Иркутск, почти тоже самое, о чём рассказал уже выше, только подробней и без мата:

Здравствуй Таня! Доехали не до того Шереметьева – «слезли» на «союзных авиалиниях», а нужно было сходить на «международных». Не доехали на автобусе 6 км. Пришлось садиться на такси. Летели до Иркутска на ТУ-154, на высоте 10-11 км со скоростью 950 км/час рейсом Москва-Омск – Иркутск – Улан-Батор.

Сначала в самолёт посадили нас советских пассажиров (7 человек), потом транзитных иностранных пассажиров, причём нам разрешили выбрать в салоне любые места. Вылет был задержан на 20 минут, так как самолёт загружался многочисленными коробками в Монголию.

Через час накормили, на обед было следующее: курица, малосольные дольки огурца и одна свежего, чёрная икра, пирожное, масло, пряности, минеральная вода, сухое вино и кофе.

В 23 часа прилетели в Омск. К самолёту подогнали автобус, вылитую копию нашего московского №255, в который мы набились, как мы набиваемся в часы пик. На конечной остановке у станции метро «Каширская». Сопровождающая нас работница аэропорта взяла в рук микрофон и я подумал, что она сейчас объявит, – следующая остановка «Кинотеатр Мечта».

После 25 минут стоянки в Омске, полетели дальше. За час до прилёта в Иркутск –подали завтрак: кофе или чай по желанию, пачку печенья, шоколад и под занавес – яблочный сок.

В 3 часа 19 июня 1976 года прилетели в Иркутск. Еле выбрались из толпы иностранных пассажиров. Ели доказали, что нам не надо в таможню и проходить медосмотр, а всего лишь нужно получить свои рюкзаки обратно.

Безобразие, не смотря на наш, явно нетуристический вид с визой в какое-то иностранное государство, мы в пёстрой разноязычной толпе, в своих штормовках, выглядели для сопровождающей нас сотрудницы аэропорта, почему-то совсем не по-советски, наверно из-за наших кепочек, потому что остальные были совсем без головных уборов.

До свидания. В 5-20 вылетаем в Киренск. Целую, Костя!

Всё начиналось так хорошо. Бронь до Киренска подтвердилась. На очередные отрывные талоны в билетах нам поставили штампы, указали час вылета и сказали подойти для регистрации к секции №1 за час до отлёта.

А так у нас был час свободного от суеты времени, и мы решили написать письма нашим милым женщинам. Володя уединился на одном конце решётки ограждения обзорной площадки ограждения, а я на другом, сохраняя свои интимные тайны, (каждый) при себе…

И вот письма написаны, брошены в почтовый ящик, и мы заняли место в очереди на регистрацию билетов. Но не успели ещё объявить о её начале, как мне послышалось из объявления по радиотрансляции, что Киренск закрыт.

19 июня 1976 года.

Итак, мы «вылетели» в 9-20, но не в Киренск, а сначала в трансагенство, которое находилось в 30 минутах езды от аэропорта на автобусе, а потом уже «полетели» в неопределённость нашего положения.

…И тут мы уже закрутились, как ужи на горячей сковородке и поняли, что за это такое великое дело – бронь до Киренска. Оказалось, что самолёты не летают на Киренск уже два, а может и три дня, но почему, никто точно не мог сказать, но нам от этого было не легче.

Сначала объявили, что рейс задерживается до 7-00 Москвы, потом до 12-00, а после того как я сделал запись в жалобной книге о бездушном отношении к пассажирам в Иркутском аэропорту, при его просьбе дать точную информацию о задержанных рейсах, сразу объявили, что рейсов сегодня на Киренск не будет вообще.

После этой новости у нас Володей начались затяжные прения о сложившемся положении дел и слово «Дурак» на букву «М» фигурировало пусть даже в мыслях у меня не единожды. А когда я случайно попал не в ту очередь на оформление билетов транзитным пассажирам, то у секции регистрации на очередные рейсы, на висящем там перечне населённых пунктов, увидел, Ербогачён и меня словно пронзило током.

Сразу мелькнула лихорадочная мысль, – а что, если взять билет до Ербогачёна, так как от этого населённого пункта до Ерёмы будет рукой подать. А почему бы не попробовать? А почему бы не съездить в трансагенство и не купить билет на завтра, если не до Ербогачёна, то хотя бы до Усть-Кута? А? – сказал я Володе и на его – чего? – выложил все свои мысли ему по порядку.

В Усть-Кут по имевшимся у нас билетам, просто так брать нас не хотели, отказываясь компенсировать разницу в их стоимости, и предлагали купить новые билеты за свой счёт, только для Усть-Кута. Билет до Усть-Кута был дешевле билета до Киренска на 10 рублей. Учитывая, что при этом мы теряли 20 рублей, покупая билеты до Усть-Кута и ещё 20 рублей на покупку там билетов до Киренска, такая не предусмотренная нами трата денег, нас совсем не устроила.

Пришлось с такой нелёгкой ношей на сердце ехать в иркутское трансагенство, где мы узнали, что билеты в Ербогачён проданы до 27 июня, а в Усть-Кут до 23 июня, так что пришлось ни с чем ехать обратно в аэропорт. Однажды Остап Бендер метко выразился, когда у него дела пошли хорошо, что «лёд тронулся». У нас дела пошли иначе, хотя «лёд тоже тронулся, но к сожалению, только на Байкале.

На аэровокзале мы продолжали штурм окошка администратора. Оставался рейс на 12-20 и мы начали бурно требовать, чтобы нам переоформили билеты до Усть-Кута. Требовали не только мы, но ещё и с дюжину попутчиков. Добраться до начальника смены было невозможно, но я всё-таки отловил одного работника аэропорта в том месте, где мне сказали он может быть.

Этому работнику аэропорта я и выразил все свои претензии о том, что всё, что творится в аэропорте, просто недопустимо, особенно, когда под ширмой Аэрофлота, иркутский авиаотряд занимается, ничем не прикрытым вымогательством:

- Что вы шумите, что вы меня пугаете, – ответил работник аэровокзала, – не хотите, не летите, лететь с погашением стоимости билета, дело добровольное.

- А Вы, что же будете возить воздух из принципа? – продолжил спорить я, понимая, что спорить бесполезно.

Разговаривали мы с работником аэропорта, громко, на повышенных тонах, и весь мой разговор с ним, слышали работники иркутской милиции, но им совсем не было дела, до такой мелочи, как нарушение социалистических норм деятельности в иркутском аэропорту. Милиция соблюдала полный нейтралитет в отношении хамства со стороны администрации по переоформлению билетов и отправки транзитных пассажиров в аэропорты местных авиалиний.

Всё происходило, как при повторном просмотре фильма с оформлением мной билетов в 1974 году – и мне уже заранее было известно, как два года назад, что до меня, как и тогда, никому, ни для кого, вообще, не будет никакого дела. Всё замыкалось на администраторе, который ничего не решал и поэтому ничего не хотел делать.

В последний момент, когда нервы у всех были взвинчены до предела, наши билеты всё-же были взяты на переоформление. Пока мы заполняли справки, пока получали разницу в стоимости билетов и приобрели билеты на Усть-Кут, на тот рейс уже объявили посадку.

Женщина, которая занималась регистрацией пассажиров на рейс, сказала нам быстрее бежать на посадку, если ещё не поздно. Мы выбежали на перрон. Там нас собралось уже пять человек и все мы суетились, опрашивая всех сопровождающих пассажиров женщин-работников аэропорта, где рейс В-11. Одна из этих женщин сказала, – идите к той девушки, которая нас выпустила на перрон и пусть она занимается с нами сама, после чего скрылась за одной из дверей, ведущих в аэровокзал.

К счастью другая женщина оказалась отзывчивой на нашу просьбу и буквально за минуту сумела нас отправить к самолёту на первом стоящем без дела автобусе. К сожалению, я не знаю её фамилии, но она оказалась единственным человеком за этот день, который нам действительно помог, среди всех, работников аэропорта, занимавшихся оформлением наших билетов и производящих посадку на самолёты.

Но у трапа самолёта произошла очередная заминка. Когда у нас оторвали корешки на рейс на билетах, выяснилось, что самолёт (ИЛ-14) уже с предельной нагрузкой и нас двоих уже взять не может. Потом женщина, которая видимо и нас должна была сопровождать до самолёта, пересчитала посадочные талоны, нашла ошибку и сказала, что можно взять ещё одного человека.

Мы с Володей состроили жалобные физиономии, и подошедший командир самолёта, взглянув на нас, сказал, – да что там, пусть летят оба, – и сделал необходимые поправки в бумагах фиксирующих загрузку самолёта.

Итак, мы полетели, правда, не совсем в том направлении куда нам было нужно, а немного в сторону. но зато подальше от авиасервиса Иркутского аэропорта. В самолёте стюардесса, своим милым обхождением, скрасила полёт и тем сберегла нашу с Володей нервную систему от полного разрушения.

В Усть-Куте нас заверили, что на завтра планируются два рейса на Киренск, но насколько они реальны, сказать никто не мог. Поэтому большая часть пассажиров поехала к речному вокзалу «Осетрово», находящемуся в 12 км от аэропорта. Вмести с ними туда же отправились и мы. Накрапывал дождь, но тёплый южный ветер, быстро с ним покончил.

По реке Лене от Усть-Кута до Киренска 301 км и, суля по расписанию в речном порту, до него можно было добраться за 9 часов. Это нас устраивало, и дальше предстоял путь по реке Лене согласно расписания отправки теплоходов.

Скоростную линию «Осетрово-Киренск» обслуживали два водомётных теплохода «Заря-33» и «Заря-25», в оставшиеся июньские дни, ежедневно, а так с 15 мая по 15 октября, кроме одного дня в месяц, указанного в расписании.

20 июня 1976 года.

Ночь провели в душном зале ожидания речного порта «Осетрово». В зале ожидания оказались к нашему приходу занятыми все диваны, которые к счастью имели съёмные спинки. Спинки были двойные на петлях, так что легко раскладывались на полу в приятное двухспальное ложе. Мы сразу же последовали примеру завсегдателей этого речного зала ожидания и тоже с комфортом устроились на полу.

К 24 часам местного времени весь пол зала ожидания, был усеян измученными сладко посапывающими любителями водного транспорта. Но не долго продолжался их сладкий сон. Сначала пришла дежурная по речному вокзалу и потребовала, чтобы спинки диванов водрузили на прежнее место, а когда её совету никто не последовал, она ушла, чтобы привести милицию, которая быстро всех усадила на диваны, а одного из товарищей, который спал не на диване, и не на спинке дивана, а просто на полу, подняла с пола и куда-то уволокла.

5.

Утром в т/х «Заря» втиснулось пассажиров значительно больше, чем было мест. Много пассажиров оказалось с маленькими детьми, горластыми до невозможности. Рядом с Володей сидели супруги с двумя детьми на коленях, а их вечно мокрые подгузники, частенько задевали его по носу, так как сушились прямо над ним, развешенные вместо штор над окном теплохода.

Мне, стоящему в проходе между креслами теплохода, впору было позавидовать Володе, когда он ещё дождётся другого такого же случая, полюбоваться рекой сквозь развешенные над ним ползунки, сидя у окна, что ни на есть с самого лучшего туристического места.

Река Лена, со своим величавым однообразием берегов быстро надоела и нас с Володей потянуло в бесконечную дремоту. Через 10 часов, так как отплытие теплохода было задержано в Усть-Куте, мы были в Киренске, где отменно пообедали в столовой и на автобусе добрались до аэропорта, где переночевали недалеко от него в гостинице.

21 июня 1976 года.

С утра накрапывал дождь, опускался туман, потом сквозь него выглянуло солнце, и погода начала исправляться. Расплатившись за ночлег и сдав вещи в камеру хранения, мы стали ждать начало полётов.

Вскоре было объявлено, что полёты на АН-2 будут производиться только с 14 часов местного времени. Мы немного приуныли, но тут подвернулся (сейчас бы сказал, – неожиданно, как Чёрт из табакерки) один геолог, который подбил нас лететь в Чечуйск на вертолёте, который должен был дальше следовать до Преображенки.

До Чечуйска мы долетели, а вот в Преображенку из Чечуйска поняли улететь будет невозможно, когда нас вытряхнули из вертолёта, и наш протеже-геолог скрылся в неизвестном направлении.

Что ж, предстояла кошмарная ночь в Чечуйске и мы её провели в явно недавно построенном балке (в таком небольшом деревянном домике на полозьях), лёжа на полу, продрогнув от ночного холода и отлежав свои бока. (Нужно отметить), что эту ночь не выдержали даже комары, которые набились вечером в наш домик – загнулись все, а мы выжили.

Вот что значить следовать «добрым советам» случайных попутчиков. Утром в 9 часов местного времени на т/х «Заря» (придётся) отправляться снова в Киренск – «успокаивало» (правда) только одно, что в Киренск приплывём теперь уже, с другой стороны.

22 июня 1976 года.

Удобно расположившись на берегу Лены, мы вдруг увидели идущий на посадку АН-2. Вычерпывающий воду, из стоящей напротив нас баржи воду, мужичок посоветовал сразу бежать к самолёту, на лётное поле. И вот мы «летим» через деревню по огородам, с 30-ти килограммовыми рюкзаки к месту посадки АН-2. Я немного поотстал от Володи, который вырвался вперёд, но тут, в каких-то 20-25 метрах от него, начинает работать мотор самолёта и АН-2 плавно взлетает, унося с собой наши (последние) надежды, выбраться из Чечуйска при помощи аэрофлота.

Приходиться снова возвращаться на берег Лены и ложиться загорать на лежащие там брёвна. По уточнённым нами данным т/х «Заря» отправляется из Чечуйска в Киренск только в 13-50. Но всё-таки быстро летит время ожидания отправки теплохода и вот уже мы плывём снова в Киренск. Опять та же пристань, только уже теперь пеший поход к аэропорту. Ночевать снова пошли в гостиницу…

Небольшое отступление от текста дневника о том, как я уже стал жалеть, что взял в свою экспедицию друга, которого, как оказалось за 14 лет знакомства, каким он был на самом человеком, оказывается совсем не знал:

Если бы Володя не встретил геолога, который убедил его, что из Чечуйска ежедневно АН-2 делают по нескольку рейсов в Преображенку, мы бы через день уже бы вылетели в Ерёму, по транзитным билетам, на которых у нас ещё в Москве была подтверждена бронь. Но те билеты мы сдуру сдали, и теперь предстояла покупать новые билеты, хотя бы только до Преображенки, потому что купить билет из Киренска на почтовый рейс до Ерёмы, уже точно было нельзя.

Поведение Володи и его новые дурацкие предложения, как нам быстрее долететь до Ерёмы, уже начали меня раздражать, но я пока мог ещё себя сдерживать, а не сразу посылать его на три всем известные буквы.

Выдержки из книги Константина Коханова «Последняя точка в творчестве Владимира Высоцкого» (М., САИП, 2016, стр. 267, 268, 269, 270-271):

…В 1972 году Коханов на собственной шкуре прочувствовал, к чему может привести банальное, как в песне Владимира Высоцкого обстоятельство, «если друг, оказался вдруг», когда такой «друг», уговорил его спуститься с ним вниз по реке Большая Ерёма, до посёлка на этой реке, Усть-Чайка. Посёлок оказался не жилым, «друг» перестал с ним там, вообще, считаться, и в итоге, Коханов послал его на три буквы.

«Друг» вместо того чтобы протянуть руку для примирения, выдернул связывающий их отношения «вбитый крюк» и поплыл дальше один, а Коханов пошёл пешком, оставшиеся 80 километров по берегу. Когда Коханов оказался в селе Ерёма на Нижней Тунгуске (известной, благодаря Вячеславу Шишкову, как Угрюм-река), там ему никто не поверил, что он сам послал своего «друга» куда подальше, и что, его «друг», хотя и оказался порядочной сволочью, но в тайге его сам, всё-таки не бросал…

… Можно было понять какую злость начал испытывать Коханов к Владимиру Высоцкому, когда вернулся назад в Москву и устроился на работу в Мослифт, где на соседнем участке, производящим электроизмерительные работы в домах, эксплуатируемых ЖЭКами, вовсю, в конце работы, «крутили» Высоцкого.

Но, мало того, что «крутили» Высоцкого так «упоённо», но, иногда, даже оставались на работе ночевать, чокаясь с корпусом магнитофона и (обнимая его корпус, как друга), из которого неслись популярные в народе песни барда, медленно погружаясь вместе с ним, на всю немыслимую глубину (душевного) состояния, (а точнее ежедневного) беспробудного пьянства.

И неудивительно, что на всё это форменное советское блядство, в итоге наложилась личная неприязнь Коханова к Высоцкому, особенно к его «Песне о друге», почти о таком же, с которым Коханов, правда не пошёл в горы, а поплыл по таёжной реке:

«Если друг оказался, вдруг,
И не друг, и не враг, а так,
Если сразу не разберёшь,
Плох он или хорош.
Парня в горы тяни, рискни,
Не бросай одного его,
Пусть он в связке в одной с тобой,
Там поймёшь, кто такой…»,

…Однажды после очередного загула в конце работы, на соседнем участке, Коханов пришёл домой и, услышав, что кто-то на всю мощь своих наверно 100-ваттных самодельных колонок, этажом выше, опять «запустил» Высоцкого, то не выдержал и словно выругавшись, неожиданно для себя пропел, – «Ну, как его не посчитать за короля!». Потом, взяв лист бумаги и карандаш, и минут за пятнадцать, написал свою первую песню о Владимире Высоцком:

«Ну, как его не посчитать за короля,
Его попробуй в песнях перепойка,
Он капитан, но мостик корабля,
Самая обычная помойка…».

… Наступил 1976 год, многое забылось, много песен действительно хороших написал Владимир Высоцкий и они уже не раздражали Коханова, хотя доносились почти из каждого широко раскрытого окна, как будто любители его творчества соревновались друг с другом у кого больше песен любимого барда, или чья запись чище или звучит громче других.

Получилось так, что благодаря ещё одному «другу» он оказался в тот год в Чечуйске и в ожидании теплохода до Киренска сидел, на сваленных на берегу реки Лены, брёвнах. И вдруг, совершенно, неожиданно для себя Коханов оказался, словно на одном из сольных концертов Владимира Высоцкого.

Лена большой дугой огибает Чечуйск, течение там довольно быстрое и по ней, против течения, плыл колёсный пароход, нагруженный дровами, тянул баржу с дровами, а из репродуктора на всю Лену, наверно на десятки километров, раздавался голос Высоцкого, и его песни. Это была не та блатная шелуха, которую до сих смакует «молодёжь», давно уже перевалившая за пенсионный возраст.

Концерт, в прямой видимости, был в течение получаса, и минут пятнадцать Коханов ещё прислушивался и думал, – а может зря, тогда написал песню, где так плохо отозвался о человеке, с творчеством которого толком ещё не был знаком, а по тому, что он (постоянно) слышал, судить, всё-таки о Высоцком, так не стоило.

А теперь, когда автор этой статьи о Высоцком в книге (и в дневнике 1976 года) просто и трезво оценивает, творчество и жизнь Владимира Высоцкого, он всё равно не может дать однозначного ответа о том, прав он был тогда или нет, потому что того (прежнего) Константина Коханова, даже ему часто кажется, что его давно уже нет.

Об этом парадоксе восприятия некоторых людей (о себе и других) хорошо выразился в своей песне «О вкусах не спорят», сам Владимир Высоцкий, и, пожалуй, он на 100% был тогда прав:

«О вкусах не спорят: есть тысяча мнений -
Я этот закон на себе испытал, -
Ведь даже Эйнштейн, наш физический гений, (вставка курсивом Коханова К.П.)
Весьма относительно всё понимал.

Оделся по моде, как требует век, -
Вы скажете сами:
«Да это же просто другой человек!»
А я – тот же самый…». http://parfirich.kohanov.com/m01.html

23 июня 1976 года.

Улететь из Киренска в этот день мы опять не смогли. На почтовый до Ербогачёна взяли только одного пассажира до Преображенки. Поэтому снова ночевать пошли в гостиницу, правда я предварительно искупался в Лене, а Володя предпочёл не рисковать.

24 июня 1976 года.

По плану полётов самолётов до Преображенки не было. Когда мы «атаковали» начальника отдела перевозок, то выяснили, что один АН-2 сначала должен был лететь до Непы, потом в Усть-Кут, а после, когда мы уже хотели пойти изучать город Киренск, его же направили в Преображенку.

И вот мы в воздухе, но радости мало. Впереди ещё перелёт в Ерёму. В Преображенке кассир успокоила нас, – что отправит нас в Ерёму в первую очередь. Ночевали в доме технического персонала, в натопленной избе. В пилотскую избу не пустили, потому что разрешение нужно было согласовывать с начальником аэропорта Преображенки, хотя там было около 20-ти пустых кроватей.

25 июня 1976 года.

Самолёты, которые сегодня должны были прилететь по расписанию в Преображенку, все запаздывали. Когда я узнаю, что первый самолёт в сторону Ерёмы на подходе, покупаю на него билеты, но в этом самолёте оказывается только одно свободное место и то его отдают не нам, а пассажиру, летящему на похороны.

Володя вертится юлой около пилота. Второй пилот согласен нас посадить в самолёт, а командир ни в какую. Володя предлагает ему бутылку «Петровской» водки, но командир самолёта говорит, что он на «точках» не пьёт. Услышав такой ответ, мы предлагаем ему выпить бутылку водки, где ему будет угодно. Это командира самолёта, видимо, устроило. Вероятно, он подумал, что мы хотели распить с ним эту бутылку водки вместе.

Летим в Ерёму (всего до неё на АН-2 где-то 20 минут полёта, расстояние до села по реке 80 км, а напрямую расстояние, примерно, на четверть меньше), как будто стоя едем в автобусе и держимся за полки для ручной клади. Пассажиры в основном дети без багажа, поэтому самолёт загружен только на 50%, но мест сидячих нет.

В Ерёме, встречающая самолёт женщина, переспрашивает мою фамилию и узнав, что я Коханов, предлагает оставить наши рюкзаки на лётном поле, представляющим собой обычный, с частично скошенной травой, обычный луг. Оказывается, к месту стоянки самолёта вскоре приедет начальник почты Костя Юрьев и заодно с другими вещами, выгруженными из самолёта, отвезёт их, на своём грузовом мотороллере «Муравей», в деревню.

Идём налегке пешком в деревню, до которой от лётного поля около 3-х километров, и обращаем внимание на то, что невдалеке от Ерёмы развернула свою деятельность какая-то экспедиция. По пути заходим на почту и забираем посылки, которые я выслал из Москвы, до востребования, сам себе. Здесь же нас «отлавливает» начальник почты Костя Юрьев и отводит к себе домой.

6.

И вот мы у него в доме, помылись в бане, «отметили» наш приезд, а если говорить точнее, – наш прилёт и наконец легли спать, в постеленных для нас, кроватях.

26 июня 1976 года.

Целый день крутимся около лодки. Лодку, которую для нас нашёл Костя Юрьев, оказалась старой и тяжелее той, чем была та, которую он нашёл мне в Ерёме в 1974 году. Тогда её пришлось долго конопатить, но всё равно больше от попадания воды через щели в пазах днища и в бортах, помогал не гудрон, а обыкновенный детский пластилин. Поэтому из Москвы я привёз, кроме всего прочего и пластилин, которого в 1974 году у меня, к сожалению, оказалось мало.

Написал в этот день три письма, одно, жене Татьяне, второе, другу с детства (с 1958 года) Михаилу Селиванову и третье матери (Антонине Фёдоровне). В двух последних письмах, «слёзно» попросил выслать мне телеграфом хотя бы по 30 рублей, до востребования в Ерёму. Просить, чтобы мне прислала деньги жена, было стыдно. Зато Володе совсем не было стыдно, и когда я ему сказал, что попросил в письме к другу Михаилу прислать мне хотя бы 30 рублей, он мне ответил, что нужно было просить больше, хотя уже наверно и сам понимал, что и у него не хватит денег на обратную дорогу, ввиду наших непредвиденных трат связанных с переоформлением билетов и лётно-водной экскурсии в Чечуйск.

Где-то около 18 часов Костя Юрьев перебросил нашу лодку и груз до порога Бур, примерно в 50 км от устья Большой Ерёмы и возвратился за нами. Проплыть (за один раз) с нами до бывшего посёлка Усть-Чайка (в 80 км от устья Большой Ерёмы) никого в деревне уговорить не удалось. Поэтому пришлось (нам) «забрасываться» до порога Бур в два этапа.

7.

8.

9.

Стремительно пронеслись через порог «Ворон» (в 30 км от села Ерёмы), затем через порог Евкит и вот уже в общей сложности, через какие-то два часа пути, мы достигли порога «Бур», который представлял собой лесистый остров делящий реку на два рукава (или протоки). Большая бурная протока была вдоль правого берега, а малая, состоящая из отдельных мелких плёсов с перекатами шла со стороны левого берега.

Мы перетащили нашу лодку вдоль основного водослива по правому берегу и за порогом провели её ещё метров сто по воде. Костя Юрьев нёс рюкзак и полиэтиленовый мешок с продуктами. Стоянку для лодки он выбирал сам и теперь привёл нас к ней по памяти. Затем вернулись за порог к Костиной моторной лодке, проводили его домой и с оставшимся грузом вернулись на стоянку нашей лодки.

Костя Юрьев перед отплытием домой оставил нам пойманных им на спиннинг, у порога Бур, двух щук, которые я на стоянке и зажарил. Поставили палатку, но под утро в ней всё-таки замёрзли.

27 июня 1976 года.

Утром закусили оставшимися с вечера жареными щуками и сливками, взятыми из Ерёмы. Прошли на вёслах ~ 25 (20) км. Лодка сильно протекала, поэтому решили встать на ремонт у первой же избы, но не хватило сил доплыть до неё оставшиеся ~ 5 км (отмеченные мной расстояния приблизительные, с учётом усталости и медленного хода лодки против течения).

(Следует отметить, что, примерно через час гребли, мой товарищ Володя, физически более крепкий, чем я парень, вдруг начал жаловаться, сначала на то, что он отсидел задницу (натёр её на неудобном сиденье лодки), а потом на то, что у него уже сильно болит, от гребли байдарочным веслом, спина. После того, как я сказал ему, что я тоже не профессиональный спортсмен и у меня тоже задница не железная, и также болит спина, но нужно в первые два-три дня перетерпеть боль, а дальше уже (по моему опыту гребли в 1972-1974 годах) и боль пройдёт и сам собой выработается оптимальный темп работы вёслами. К сожалению, мой опыт гребли Володю Ерошичева не интересовал, и он просто назвал меня фашистом).

Когда выгрузили из лодки вещи, оказалось, что в моём рюкзаке. Вытекло из банки сливочное масло, которые мы перетопили в Ерёме и теперь им был измазан внутри весь рюкзак. Володя сказал, что будет готовить обед. Хорошо, – сказал я, и злой на всё на свете, пошёл к реке мыть рюкзак. Топлёное масло внутри рюкзака затвердело, плохо смывалось и только липло к рукам, поэтому только через 1,5 его мытья с мылом, мне удалось привести рюкзак в относительно божеский вид.

Володя к тому времени закончил приготавливать обед и стал звать меня обедать. Когда я подошёл к нему, посмотрел и попробовал, что он приготовил, оказалось, что он сварил из двух пакетов с концентратами, суп с копчёностями и то явно не до полной готовности, а второе блюдо, вообще, не собирался варить. Это меня. неприятно поразило, но я промолчал, достал из сумки с продуктами два пакета гречневой каши и уже сам, добавив в неё банку тушёнки, стал её готовить, перемешивая ложкой в котелке.

После обеда, я выбрал место для палатки, а Володя, нарвав несколько пучков травы, бросил их на выбранное мной место и наверно посчитав, что им сделано всё от него зависящее, пошёл ловить рыбу. А я, после того как положил выстиранный рюкзак для просушки на ближайший куст, пошёл рубить еловый и берёзовый лапник (ветки) и рвать траву для настила под палатку. Володя явно не хотел проявлять никакой инициативы, а мне уже надоело постоянно ему говорить или напоминать, чтобы он, хотя бы что-нибудь сделал. А потом у меня в голове возникла нехорошая мысль, а кто за него всё это делал в его прошлогоднем походе с друзьями в Саянах и мне уже было не трудно догадаться, что всем этим занимались другие участники того Саянского похода…

(Снова следует отметить, что проявляя всегда активность в любом общем деле, Володя Ерошичев в тоже время, лично сам, ничего не стремился делать или доводить до конца. Вроде бы во всех походных делах он принимал участие, но любая его инициатива в итоге ложилась на плечи других участников похода. Жаль только, что эта черта его характера, как-то ускользала из поля моего зрения, хотя можно было её разглядеть и в совершённых мной с ним водных походах на байдарке на Тростенском озере и реке Озерне, а также и по реке Протве до реки Оки в Московской области.)

…Переночевали в палатке, на этот раз в ней было тепло.

28 июня 1976 года.

Встали в 7 часов. Володя хотя видел, когда готовил обед, что хлеб намок, не догадался его подсушить. Когда я сказал об этом Володе, он невозмутимо ответил, – подумаешь хлеб, у нас есть ещё мука.

- Почему ты так наплевательски относишься к продуктам, поинтересовался у него я, и тут только понял, что во всём этом только моя вина.

- А почему ты наплевательски относишься к нашим отношениям, – возразил мне Володя, и ещё уточнил почему, – мы плывём только один день, а ты молчишь, нет чтобы говорить, что делать?

Здравствуйте, – подумал я, – видимо не обманывало меня предчувствие, что не всё будет в экспедиции с ним хорошо, когда в Москве Володя не пришёл в установленное время на Главный почтамт, чтобы помочь мне отправить посылки в Ерёму.

Обсуждать дальше, кто во всё виноват, мне совсем не хотелось и поэтому я сказал Володе, что поплывём дальше только после того, как просохнет хлеб и будет проконопачена лодка…

(И опять следует отметить, что и тут, как говорили Ильф с Петровым, – «Остапа понесло», но Володя Ерошичев был плохим Остапом Бендером, который всё-таки мог сказать своим подельникам, – «командовать парадом буду я», – а не обвинять их в том, что у них отсутствует инициатива или в том, что они что-то делают не так).

…Володя начал говорить о том, что не нужно было торопиться с выездом из Ерёмы, – всё можно было сделать там:

- А ты всё скорее и скорее, вот теперь и мучаемся.

Мне не хотелось оправдываться, но я всё-таки сказал Володе, что у Кости Юрьева двое детей, он работает, в речке вода может упасть, даже за один день отсрочки, что, вообще, могло поставить под удар всё наше путешествие.

Володя, по каждому пункту из перечисленных мной причин невозможности отсрочки начала путешествия, начал мне возражать, но я его больше не слушал.

После просушки хлеба и конопатки днища лодки, поплыли дальше и уже перед бывшим посёлком Усть-Чайка (в ~80 км от устья Большой Ерёмы), я стал меньше расстраиваться от Володиных упрёков и больше думать о дальнейшем пути.

В Усть-Чайке стояла экспедиция. Я решил поставить палатку на том же месте, где её ставил два года назад, вблизи закрытого на замок зимовья охотника. Хотя я нарубил для настила под палаткой веток лиственницы, ночью в ней всё-таки было прохладно.

10.

29 июня 1976 года.

Проснулся утром от разговора около палатки. Кто-то кому-то рассказывал, что видел недалеко от Чайки медведя. Я понял, что вернулся кто-то из хозяев зимовья. Им оказался Октябрин Иванович Верхотуров. Он и предложил подбросить нас часа через два на моторной лодке до своего зимовья, напротив устья реки Кирикан (~30 км). Это было так раз нам на руку.

Погрузив вещи и свою лодку на его «Прогресс», мы «полетели на нём к Кирикану и уже там поняли, что при этом было сэкономлено нами два дня пути.

11.

Зимовьё Октябрина Ивановича было на правом берегу Большой Ерёмы, примерно выше метров на двести устья реки Кирикан со стороны левого берега Большой Ерёмы.

12.

13.

И Чёрт дёрнул Володю согласиться выпить с Верхотуровым, предложенную охотником бутылку питьевого спирта. От этого разбавленного водой спирта мы все трое и «вырубились», то есть в прямом смысле «свались с ног». Я, почти сразу, от 300 грамм этого тёплого пойла, со специально добавленным для меня, смородинным вареньем, а Ерошичев с Верхотуровым, около часа спустя, после того, как ещё выпили по кружке самогона.

14.

Спал в избе. Всю ночь мутило. Винил за это только себя: «насюсюкаться» так на Кирикане, – со мной такого ещё не было, – и я понимал, что такого со мной там, уже никогда не повторится.

Но об этой «пьянке на Кирикане», стоит рассказать поподробнее:

Как только мы уселись за столом в зимовье Октябрина Ивановича, он достал с полки, завёрнутый в полотенце какой-то продолговатый предмет и начал его разворачивать, и при этом рассказывать, как его провожала в тайгу жена:

Она мне сказала, что завернула в полотенце бутылку подсолнечного масла, и чтобы я положил её аккуратно среди вещей так, что как-нибудь случайно не разбить эту бутылку при погрузке своих вещей в вертолёт. И что вы думаете, было завёрнуто в полотенце? – сказал при этом Октябрин Иванович, показывая нам вместо бутылки подсолнечного масла, бутылку питьевого спирта и предложив сразу распить её, за наше, неожиданное с ним, знакомство.

Я попробовал отказаться, но Володя Ерошичев сказал, – да что будет трём мужикам от одной бутылки спирта, – и я подчинился решению большинства, принять участие в этом банкете, да ещё сдуру поставил на стол три банки голландского пива.

Разбавили спирт в котелке водой, явно не так, как профессионалы, которые не торопятся, поэтому налитое в мою кружку пойло оказалось тёплым, и я сказал, чтобы Володя и Октябрин, пили подобную гадость без меня. Октябрин Иванович не растерялся и зачерпнув из банки ложку смородинного варенья, размешал его в моей кружке с разбавленным спиртом и предложил его выпить уже, как ликёр.

Понимая, что он с Володей от меня не отстанут, пришлось с ними выпить этот сделанный, лично для меня, ликёр. Не зная, чем запить или заесть это отвратительное по вкусу, тёплое и очень крепкое пойло, я вспомнил, что в рюкзаке у меня остался последний лимон, и я сразу отправился за ним к лодке, до которой от зимовья было метров тридцать, но после того как спирт ударил мне в голову, мне показалось, что до неё метров пятьсот. Солнце сильно припекало и когда я дошёл до лодки, достал из неё рюкзак и из него лимон, то меня окончательно разморило и я, упав рядом с лодкой в горячий песок, с зажатым в руке лимоном, сразу погрузился в глубокий сон.

Проснулся я от звавших меня голосов. Не поднимаясь с песка, я открыл глаза и увидел, что по направлению ко мне шли поддерживая друг друга, Октябрин и Володя, даже не шли, а медленно передвигались, поднимая почти через каждый шаг друг друга, после падения на землю.

Бросив им под ноги лимон, как гранату, я крикнул им, что немного ещё отлежусь у лодки, и скоро вернусь в зимовьё, прикрылся от комаров лежащей рядом с лодкой куском полиэтиленовой плёнкой и снова заснул.

Проснулся я только, когда сильно похолодало и основательно продрогнув сразу побежал греться в зимовьё. В зимовье на столе горела керосиновая лампа. На одних нарах спал Володя, на других Октябрин Иванович, причём его мужские причиндалы вывались из кальсон и были облеплены комарами, уже раздувшимися от крови, как перезрелая брусника.

Ложиться спать между нарами на пол я не решился, чтобы не дай Бог, меня кто-нибудь из них, спросонья, не окропил своей мочой, и поэтому прилёг в неудобной позе перед печкой, практически в дверном проёме.

Утром, когда я приготавливал завтрак и хотел им накормить Октябрина Ивановича и Володю, Октябрин поднявшись с нар, взял кружку, но пошёл не к чайнику на печке, а сразу подошёл к молочному бидону, открыл крышку, и выпил, зачерпнув из него, сразу одну за другой, две кружки браги. После этой опохмелки, он кое-как доковылял до своих нар, упал на них и укрывшись от комаров с головой простынёй, вытянулся на них и даже не шевелился, как накрытый простынёй труп.

Проснувшемуся Володе, я напомнил, что он говорил вчера о том, что будет трём мужикам от одной бутылки спирта, но как оказалось, что вчера только одной бутылкой спирта у него с Октябрином Ивановичем, не обошлось. Разве м я мог подумать, что в двух стоящих в зимовье молочных бидонах, с краниками на крышкам, была брага. В одном из бидонов брага была на сахаре, а в другом на конфетах-подушечках с вареньем, которые привозили в Преображенку уже слипшимися в ящиках в один неразрывный пласт, который продавцы рубили на части топором и продавали каждому, чтобы никого не обидеть, в ограниченном количестве.

Выпитого спирта тогда Володе с Октябрином показалось мало, и они решили продолжить банкет после выпитого спирта, перейдя на самогон.

Выглядело это так. Володя, зажав бидон между ног, стоял перед тазом, а Октябрин паяльной лампой нагревал его дно. Конечно, трудно представить какой процесс шёл в самом бидоне, но нагнав из бидона с брагой на сахаре по пол кружке самогона и сразу же его выпив, «самогонщики» поняли, что его крепость недостаточна и поэтому стали гнать самогон из бидона с брагой на конфетах-подушечках. Нагнали, тем же способом, на этот раз по кружке самогона, выпили и сразу упали рядом с бидонами, а когда очнулись, сразу вспомнили обо мне и пошли меня искать.

У Октябрина Ивановича Верхотурова, который в Усть-Чайке пообещал подбросить нас километров на шестьдесят вверх по Большой Ерёме, мне стало понятно, что «сил хватило» у него только до его зимовья на Кирикане. Правда была ещё надежда, что он протрезвеет, но пока в зимовье стояла в бидонах брага, на это можно было не надеяться.

И поэтому, на третий день, пока «самогонщики» спали, мне пришлось выводить из запоя Октябрина Ивановича самым радикальным образом. Я поочередно отволок два бидона с брагой к стоящей недалеко от зимовья, к большой поленнице нарубленных дров и потом нагой разрушил её так, что бидоны оказались под ней и мне самому стало трудно понять, в каком конкретном месте, они тогда оказались под дровами.

Когда Октябрин Иванович проснулся, взял со стола кружку, чтобы снова выпить браги и недоумённо окидывал взглядом все углы своего зимовья, я подошёл к нему с эмалированной кружкой, в которой «заварил» кипятком для него четверть банки растворимого кофе и сказал, что сегодня мы его покидаем и поплывём уже дальше, без его помощи, одни.

На завтрак я приготовил перловую кашу-шрапнель с копчёностями, и после того как мы с Володей полкотелка её съели, я предложил Октябрину Ивановичу. Тоже позавтракать этой кашкой.

Октябрин Иванович зачерпнув ложкой перловку из котелка и сунув её в рот, вытаращил глаза, словно его отравили и чуть было не выбросил весь котелок с кашей в реку. Не знаю, как я успел перехватить его руку и отобрать котелок…

В дневнике Константина Коханова о событиях на Кирикане после 29 июня до 1 июля 1976 года, рассказано кратко, видимо не хотелось выглядеть полным мудаком или кого-то вместо себя обвинять:

30 июня 1976 года.

В годовщину падения Тунгусского метеорита, день пропал даром. Правда, Володя жаловался на растяжение левой руки и всё равно сегодня не смог бы грести, а охотник Верхотуров, опохмелившись с утра кружкой браги, снова «вырубился». Под вечер, я кое-как, с помощью растворимого кофе, всё-таки поднял его с нар и отвёл к его лодке, но там, после тщетных попыток запустить подвесной мотор, Октябрин Иванович «отключился» снова.

А тем временем погода испортилась, пошёл дождь и нам пришлось устраиваться в зимовье на ночлег снова. Мне оставалось только гадать, какая погода будет завтра. В избе душно. Володя вскипятил на печке чай, но после мучился от жары и даже предложил мне поставить палатку. На этот раз я категорически отказался ночевать в палатке, объяснив Володе, что нам ещё только не хватало в ней замёрзнуть. Где-то в 22-40 привёл в порядок дневник и заполнил в нём пробел за 22 июня 1976 года.

1 июля 1976 года.

Октябрин Иванович к утру немного протрезвел и ему даже удалось запустить мотор. Правда он всё-таки умудрился всё равно выпить бутылку самогона (где-то она была у него припрятана на чёрный день), как я не старался ему помешать это сделать.
Я (с Володей), переправился с ним на моторке на другой берег, где (Октябрин) заправился бензином – до Хомокашево, и (мы) «поехали».

На первом же перекате врезались в мель, мотор заглох, Октябрин Иванович сказал, что полетела шестерня.

Сплавились до зимовья, разгрузили моторку Октябрина Ивановича и (мы уже без него) отправились продолжать путешествие снова (только) на вёслах.

Почти у моего сарая, на перекате, в месте впадения реки Химингны, зачерпнули в лодку воды и немного выкупались. Ночевали у моего изрядно, за два года, потрёпанного сарая…

15.

Подробнее о сарае Константина Коханова на большой Ерёме:

Мой сарай, мы разглядели с реки, не сразу. За деревьями просматривалось еле заметное сооружение, которое было построено мной в 1974 году, из оставленных на стоянке геологов в 1973 году палаточных нар, как перевалочная база, перед просекой к месту слияния Правого и Левого Санаров, которая была прорублена геодезистами для геофизиков в 1973 году. По ней до верховьев реки Санар, по прямой с запада на восток, всего 6 км. Я даже в 1973 году, можно сказать по этой просеке «сбегал» туда. В последний раз я посещал свой сарай в 1982 году, 1983 году он был разрушен весенним паводком, но в 1984 году я разглядел с реки еще на его месте – «вздыбленную жесть с его крыши». Мне стало грустно и смотреть, что от него осталось, я тогда не пошёл.

Чем интересно это место? Житель села Преображенка, учитель физики, В. Г. Коненкин, даже сделал предположение, что находящийся в тех местах глубокий провал, названный Санаром, имеет отношение к Тунгусскому метеориту. Геодезисты в 1973 году даже указали мне на карте, где этот провал приблизительно находится. В 1974 году я там ничего интересного не обнаружил, а когда узнал от геологов, что о Санаре, есть подробное научное описание, то у меня, хотя и пропал к нему
Интерес, но всё-таки найти его желание осталось.

В книге Михаила Васильевича Сусова «Неизвестные страницы в истории открытия якутских алмазов» (М.В. Сусов, М., 2002, стр.147) о Санаре имеется можно сказать исчерпывающая информация:

«Санар» по-эвенкийски Яма. По версии технического руководителя Амакинской экспедиции М. М. Одинцова (который сам на Санаре не был), «Санар» кратер древнего вулкана, представлял интерес, как возможный первоисточник алмазов… Название «Яма» для данного кратера очень удачно, так действительно «Санар» производит впечатление какой-то ямы, провала. О его вулканическом происхождении говорить не было никаких оснований. Оставалось лишь неясным его происхождение, возникшего на всхолменной, несколько приподнятой поверхности, и имеющего размер в поперечнике 40х35 и глубину 25 метров…
…Его происхождение могло быть связано с возгоранием пласта угля, залегающего в песчаниках продуктивного отдела тунгусской свиты, широко развитой в западной части Сибирской платформы. Подземные пожары пластов каменных углей – довольно частое явление. Отсюда можно предположить, что «Санар» представляет собой провал вследствие подземного пожара с последующей просадкой горных пород…».

2 июля 1976 года.

Просушивались, рядом с моим сараем, слегка перебранивались и во второй половине дня тронулись дальше. Заночевали на перекате ~ в 15 км от Хомокашево на очень живописной отмели. Палатку я поставил на песочной горке, имеющую плоскою вершину. Ловили рыбу, собирали халцедоны, которые там же и оставили под кустом.

16.

3 июля 1976 года.

В Хомокашево встретились с геологами (геодезистами), размечающих в тайге места просек для электроразведки. Их маршрут пролегал от устья Алтыба до устья Большой Ерёмы. Они нас и покормили. Володя после сытного обеда ушёл спать, а я продолжил рассказывать геологам о Тунгусском метеорите, и почему не первый год ищу место его падения именно в этих местах.

17.

4 июля 1976 года.

До 12 часов местного времени возились с лодкой. Володя всё время торопил меня, я же посылал его на три буквы, правда пока ещё про себя. Дальше по пути всюду встречали геологов, кого на берегу, кого на моторных лодках, кого в катамаранах из двух моторных лодок с палатками сверху. Даже в итоге стало казаться, что под каждым кустом сидит геолог.

18.

Стоянку сделали не доплыв ~ 5 км до устья реки Девано. Там к нам «прибился» чей-то «Бобик» с трясущейся передней лапкой, изголодавшийся до невозможности.

5 июня 1976 года.

Приплыли к реке Девано. Показал Володе Урогонское озеро. Бобик бежавший по другому берегу за лодкой, переплыл реку и тоже прибежал любоваться озером. Доплыли до изб ~ 6 км после реки Юкты. Заночевать около изб, ввиду плохого к ним подхода, не удалось, поэтому сделали стоянку ~ 1-1,5 км. «Бобика», чтобы он на ночь не купался, перевезли к месту стоянки в лодке.

6 июня 2022 года.

С утра поругался с Володей из-за какой-то ерунды. Последнее слово осталось за Володей, который резонно заметил, что такие мудаки, как я, должны путешествовать в одиночку. Я разумеется напомнил ему, как он вёл себя накануне вечером, разбросав продукты на берегу, слегка прикрыв своей штормовкой, наверно, стараясь выбрать в палатке место поудобнее. А это ему здорово удаётся.

Продукты под тент палатки запихивал, разумеется я, после чего вынул из-под палатки сучок на отведённом мне месте и лёг спать.

На порогах перед устьем Алтыба. Володя, Слава Богу, заткнулся и больше не давал мне «дельных» советов, иногда всё же подталкивая лодку, но боялся замочить свои единственные штаны (вторые он выпросил в Ерёме у Кости Юрьева).

Особо не рассчитывая на помощь Володи, я иногда волок лодку между камней и валунов, по пояс в воде, иногда поскользнувшись в воде на скользких камнях, падал в воду, но мне почему-то не было обидно, а иногда даже было весело и на губах вертелась какая-та в то время популярная песенка, вернее, только один её куплет:

«…Уходит бригантина от причала, мои друзья ушли на торжество, и над водой, как песня прозвучало, – один за всех, и все за одного…» (из песни на сл. М. Танича и муз. H. Богословского в фильме 1973 года: «Жили три холостяка).

Первые четыре порога мы с Володей «работали» с равной нагрузкой. На втором пороге проволокли лодку и хотя Володя подталкивал лодку, но всё-таки это делал с душой. На пятом пороге Володя скис – от него уже не исходило больше ни одной инициативы, даже ругаться перестал, хотя всё-таки иногда давал советы, правда, только в отношении того, что только мне одному следовало делать.

Все эти его советы я игнорировал молча и делал всё, как считал нужным сделать и просто волок за собой лодку.

В этот день я «уходился и уработался» до такой степени, что в конце концов перестал чувствовать усталость. А что касается Володи, то он пребывал в состоянии чёрной меланхолии, но после порогов на широких плёсах, до устья Алтыба к нему вернулась прежняя спесь и в лодке воцарилось ледяное молчание.

19.

Это уже была не детская игра в молчанку, а открытая вражда и понятно было, что останется уже она надолго, и может стать, в конце концов, темой для сюжета телевизионного фильма: «На всю оставшуюся жизнь».

Приходится сделать небольшое дополнение, насколько к этому времени у Володи Ерошичева в отношении меня сложилась неприязнь и подозрения, что я смогу его бросить в тайге:

«Когда мы причалили к берегу в районе развалин геологического посёлка, Володя вышел на берег, но продолжал держаться за борт лодки. Я же в это время сидел на корме лодки воткнув байдарочное весло в дно реки и сказал ему, чтобы он брал свой рюкзак и шёл в тайгу, где в мерах 20-ти от берега был дом-пятистенок, к тому времени приспособленный под зимовьё.

Не знаю о чём я тогда задумался, разглядывая под ногами дно лодки, где явно нужно было проконопатить пазы, поэтому, когда снова посмотрел на нос лодки, то встретился со взглядом Володи, который не сдвинулся с места, а по выражению его глаз понял, какой он тогда испытывал ужас.

20.

Вытащив из воды своё весло, и положив его на дно лодки, я взял свой рюкзак и вышел на берег, где привязал фал для волока лодки к ближайшему кусту и пошёл в сторону тайги. Только после этого, Володя перестал держаться рукой за лодку и подняв свой рюкзак пошёл за мной следом. Метров через пять казавшаяся с берега «дремучая тайга кончилась», показался заросший низкорослым кустарником пригорок, на котором стоял дом-пятистенок. Вот только тогда к Володи вернулась прежняя прыть и непременное желание везде быть первым. Он так быстро «рванул» этому дому, что чуть своим рюкзаком не сбил меня с ног…».

7 июля 1976 года.

С утра немного помолчали, потом разговорились и весь день решили посвятить отдыху. Я ловил рыбу, загорал и купался. Странное дело, в районе реки Алтыб почти нет комаров, как будто они все набились в избу начальника бывшего геологического посёлка, от которого в неразрушенном состоянии остались, только это изба-пятистенок, с двумя отдельными входами, и баня. (Правая половина дома явно использовалась охотниками, как зимовьё, а левая половина, как сарай со всевозможным, мало пригодным для употребления, хламом)

8 июля 1976 года.

Приводили в порядок лодку, меняли шпангоуты и конопатили. Вечером поднялись в лодке до первого Алтыбского порога, где я нашёл камень лежащий в русле реки со сквозным отверстием. Отверстие было ориентировано на восток, почти по одной из предполагаемых траекторий полёта Тунгусского метеорита. Из отверстия в камне вынул ~ 20 кг всевозможных камней из которых было несколько интересных осколков.

21.

9 июля 1976 года.

В девятом часу утра отплыли. Володя показывал «чудеса» проводки лодки по порогам, в то время, когда я переносил вещи за каждый порог. На последнем предалтыбским пороге Володино пижонство закончилось его купанием в реке, и мы в общей сложности потеряли минут сорок, вытаскивая из воды перевёрнутую лодки, а потом и содержимое карманов Володи.

22.

10 июля 1976 года.

Володя и лодка «поскрипывали». В течении дня нас несколько раз окатывал грибной дождичек. Слегка подмокли. Плыть вниз по течению реки мешал сильный встречный ветер почти на всём протяжении до зимовья ~ в 15 км до Хомокашево. До зимовья всё-таки успели добраться перед самым ливнем.

11 июля 1976 года.

С утра в гости пришёл очередной «Бобик-попрошайка», наверно сбежавший от геологов, которых мы видели ~ в 3 км от зимовья. Позавтракали в 10-30 и «тронулись» в путь. Заночевали у «порога Манго», рядом с моим сараем.

23.

(Несколько слов о «Бобике-попрошайке». Всё что мы бросали ему из натуральных продуктов, когда я готовил обед, Бобик жадно хватал на лету и сразу проглатывал, но когда я приготовил из двух пакетов сухого концентрата, с изображением коровы, «картофельный суп-пюре», то к нашему удивлению, оставшиеся полкотелка супа, он есть не стал. А мы для него специально выкопали в земле неглубокую ямку и сделав в ней, из полиэтиленовой плёнки, миску, вылили в неё весь оставшийся после нашего обеда суп. А Бобик вместо того, чтобы сразу начать жрать, лениво подошёл к миске, понюхал в ней суп, и даже не лизнув его, отошёл в сторону, прилёг и даже не стал смотреть в нашу сторону, а потом убежал, наверно, снова к геологам. А что касается пакетов с концентратам «картофельного супа-пюре», то в свои дальнейшие экспедиции, я больше их, никогда не брал).

12 июля 1976 года.

Выехали опять в 10-30. Рядом с устьем реки Химингны встретили катамараны с геологами, а в 3-4 км от неё наших знакомых топографов. От них мы узнали, что у Октябрина Ивановича пропал голос, наверно, от питья (браги, которой у него было, ещё при нас, почти два полных молочных бидона). Как и в прошлый раз мы у них и пообедали.

В 17-20, под дождём, приплыли к зимовью напротив устья реки Кирикан к Октябрину Ивановичу Верхотурову, проплыв в этот день больше 20 км, где можно сказать второй раз, за этот день, по-царски пообедали.

(Кстати, к Октябрину Ивановичу в наше отсутствие, на вертолёте прилетал сын, чтобы помочь ему с ремонтом лодочного мотора. Как Октябрин Иванович встретил сына и чем его сильно удивил, он начал рассказывать нам сразу, как только мы вошли в его зимовьё. Чувствовалось, что такого разговора у него с сыном никогда не было в жизни и наверно уже не будет никогда и поэтому он, старался передать все подробности разговора, не только словами, но и мимикой своего лица и подражая мимике лица, своего сына:

- А сейчас, я тебя сын, очень сильно удивлю! – чуть ли не с порога зимовья, сказал Октябрин Иванович сыну.
- Да, чем ты меня отец, здесь, можешь удивить? – ответил ему сын и только усмехнулся, махнув рукой в сторону молочных бидонов с брагой.

Октябрин Иванович, сделал вид, что не понял, о чём подумал его сын и достал, стоящую на полке, спрятанную за посудой, банку голландского пива.

Что было дальше, Октябрин Иванович выразил только мимикой своего лица, да ещё таким образом, что даже Чарли Чаплин и Марсель Марсо могли бы снять перед ним свои шляпы, а глядя, при этом на меня с Володей, от души рассмеяться. Конечно, от Октябрина Ивановича, мы всего могли бы ожидать, но чтобы он не выпил сам эту банку пива, мы были, наверно, удивлены. намного сильнее его сына.)

13 июля 1976 года.

«Поехали» дальше. Перед бывшим посёлком Усть-Чайка, наловили окуней у ручья из озера, по которому из него «сбегали» в речку мальки рыб. Ночевать решили ниже Усть-Чайки в 10 км у зимовья. В 6 км от Усть-Чайки неудачно спустились с порога, зачерпнули лодкой воду. При этом самый большой окунь весом ~ 600 грамм уплыл, вместе с ним, правда не уплыл, а утонул маленький котелок.

Ночевать я решил в зимовье, а Володя в палатке. В то время, когда я чистил окуней около зимовья, пошёл дождь. Пришлось бросить чистить рыбу и бежать к брошенным около зимовья вещам, где Володя, как сонная муха, уже начал переносить их в зимовьё. После переноски вещей в зимовьё, я снова продолжил чистить рыбу.

Когда окуни были поджарены м почти все съедены, пошёл дождь такой силы, что стало протекать зимовьё. Володя немного «постонал», потом укрылся палаткой и немного пофилософствовал о своём бытие. И таком славном, что у меня чуть уши не завяли, когда он рассказал, как перед призывом в армию, он решил сыграть дурака – лёг в больницу на обследование, где втихомолку, натощак, нещадно курил и принимал таблетки с кофеином. К счастью справедливость восторжествовала – его признали годным к строевой.

(Кстати, непонятно было почему, периодически, перед мной, во время всего путешествия по Большой Ерёме, Володю так тянуло откровенничать о своих отношениях со своими друзьями, как будто они были в чём-то виноваты перед ним, хотя всё-таки одного, Александра Перова, он всё-таки явно уважал, как самого близкого к нему «по духу» человека.

Меня всегда удивляло, как в «стройотряде» на Сахалине. Володя Ерошичев умудрялся за месяц-полтора зарабатывать от тысячи до двух тысяч, а иногда и больше, рублей. Во время путешествия он признался, что брали за десятку у своих знакомых на несколько дней паспорта, оформляли их на работу на Сахалине в своём «стройотряде» и потом сразу же возвращали самолётом назад. Зарплата мёртвых душ потом делилась поровну между членами «стройотряда» и теми, кто предоставлял на Сахалине «стройотряду» работу.

Главный принцип «процветания» при социализме легко тогда укладывался в беспринципную модель трудовых отношений: «Хочешь жить – умей вертеться».

Володя Ерошичев, имел неосторожность, усовершенствовать эту модель трудовых отношений и захотел повертеться среди тех, кто хорошо жил, потому что умел хорошо вертеться.

Поэтому в одну из своих поездок на Сахалин, когда он увлек за собой туда своего друга Павла Ляпкова, с которым раньше учился в техникуме, и почувствовав во время работы там лёгкое недомогание, обратился за медицинской помощью к врачу местной больницы и, обладая привлекательной внешностью, «закрутил» с ней роман, в результате которого его лечение затянулось и в общей сложности с небольшими перерывами, растянулось на две недели.

Но всё-таки Сахалин, это не Москва и шило в мешке утаить там, непросто, особенно приезжим, и в итоге в «стройотряде» узнали, что Володя в больнице не лечится, а просто валяет дурака, отрабатывая своё пребывание в ней, удовлетворением сексуальных потребностей, «лечившего» его там, врача.

На собрании «стройотряда» тогда решили, не оплачивать работу Володи Ерошичеву за те дни, на которые ему были выписаны врачом бюллетени, но возмущён он был больше не тем, что ему, как всем не заплатили поровну, а тем, что все проголосовали не платить ему единогласно, в том числе и его друг Павел Ляпков.

К другому другу Александру Перову его отношение в то время было другим и рассказывая о своём путешествии с ним по Саянам, он почему-то выразил им восхищение только в одном эпизоде, когда один из местных жителей, пустивший их к себе переночевать, спросил, – можно ли в Москве сейчас где-нибудь купить запчасти к мотоциклу «Урал».

Конечно, – сказал Александр Перов, – если они тебе нужны, то я могу их тебе по почте выслать, да что там запчасти, даже новый мотоцикл. И надо же, тот дурак, ему поверил!

Я тогда никак на этот рассказ, не отреагировал, просто промолчал, а про себя подумал, – ну ладно, сам Ерошичев такой, и его друг Перов не лучше, обидно было, что он и меня считал таким же, как и они, «порядочным» человеком).

14 июля 1976 года.

«Выехали около 15-00 после того, как просохли вещи. Немного в пути поворчали друг на друга и около 21-00 местного времени, были у порога Явкит. Я ночевал в избе – Володя в палатке.

15 июля 1976 года.

Вышли из строя часы. До зимовья в 17 км от устья Большой Ерёмы опять поворчали друг на друга. Весь день был испорчен снова вспыхнувшей неприязнью к Володе.

У зимовья я собирал Богородскую траву и понял, что не только её отвар, но и само её собирание, неплохо успокаивает нервную систему.

После зимовья, мы в лодке поменялись местами. – я сел сзади Володи, и понял, как трудно совмещать греблю с «вычёрпыванием» воды из лодки. На Нижней Тунгуске ~ в 2 км от села Ерёмы, нас встретил Костя Юрьев. Вечером поочерёдно вымылись в бане и выпили за приезд.

16 июля 1976 года.

Киренский почтовый не вернулся в Ерёму из Ербогачёна. Костя Юрьев сказал, что пилот Обжигов, порядочная дрянь и найдёт любой повод, чтобы остаться у своей любовницы на ночь. Так и получилось, самолёт полетел в Наканно, затем «заночевал» в Ербогачёне.

17 июля 1976 года.

До шести часов вечера Киренский почтовый так и не прилетел. С утра бродили по «аэродрому, представляющий собой заросший травой луг, вслушиваясь, вглядываясь в безоблачное небо. Восемь человек во власти случая и местного разгильдяйства.

Костя Юрьев несколько раз выходил на связь, выезжая на своём «Муравье» к себе на почту в деревню, которая от «аэропорта» находилась ~ в 3 км. Мелькнула мысль, что опять заночуем в Ерёме, так оно и оказалось.

18 июля 1976 года.

Взял у председателя сельсовета Виктора Федоровича Васильева справку о не вылете самолётов за три предыдущие дня. Хотел отправить телеграммы, но оказывается это можно сделать только с утра. Вечером в прихожей дома сделал для Кости Юрьева стеллаж для книг.

(Что ещё можно отметить за этот день. Когда стало ясно, что самолёт сегодня точно не прилетит, Константин Юрьев предложил сплавать на его моторке к Еланскому озеру, представлявшего собой часть старицы, бывшего русла реки Нижняя Тунгуска. Причалили рядом с ручьём, который вытекал из озера, по которому в Нижнюю Тунгуску плыли мелкие рыбёшки. На устье ручья их поджидала большая окунёвая стая. У Кости Юрьева был спиннинг, а у меня и Володи обычные самодельные удочки без поплавков, только с грузилом и с двумя поводками с крючками на конце лески. Поклёвка фиксировалась по движению лески в сторону. Если тогда подсекали сразу, то вытаскивали из воды одного окуня, а если не торопились, и дожидались, когда леска начнёт менять направление движения, то можно было вытащить сразу два окуня или одновременно окуня и плотвичку, по-местному сорогу. Насколько окунь жадная рыбы было заметно потому, что когда он хватал червяка, то у него ещё торчал из пасти хвост мелкой рыбёшки, таким мы его и снимали с крючков.

Правда крупные окуни, не попадались, а вот Костя Юрьев, когда вытаскивал из воды большую щуку, как-то умудрился сломать спиннинг. Мелких окуней наловили минут за сорок, полное 10-ти литровое ведро. Я подумал, что из этих окуней Константин Юрьев сварит суп своим собакам, но он сказал, что мы их сами съедим, а собакам хорошо ещё, если головы останутся.

А кто будет чистить этих окуней? – поинтересовался я, но оказалось, что окуней не нужно было чистить и даже потрошить. Перед домом у Константина Юрьева стояли две печки, такие же, как на зимовьях, на которых летом готовилась еда и кипятилась вода в чайниках. Вот на этих печках, положив на них сверху окуней, посыпав чешую солью, мы их, переворачивая и пекли, и по мере готовности, ели, почти как, картошку, вытаскивая её из золы костра.)

19 июля 1976 года.

Отправил с утра телеграммы. В Главное управление Гражданской авиации, на работу и в Малаховку. В первой телеграмме просил оказать помощь с вылетом из Ерёмы, в двух других сообщал о возможной задержке.

С утра лил дождь. После отправления телеграмм, по радио сообщили, что сегодня придёт самолёт из Ербогачёна. Дождь шёл примерно до 16-00. После 17-00, когда в «Ерёминский аэропорт» на лугу пришёл Костя Юрьев, все уже собирались его покинуть, но наконец-то прилетел самолёт, хотя перед этим, по радио заверили, что самолёта сегодня не будет. До Преображенки взяли всех. Ночевали в зале ожидания Преображенского аэропорта.

20 июля 1976 года.

Вылетели около 7 часов местного времени на самолёте следующим специальным рейсом до Непы, там и застряли. Чечуйск давал плохие метеоусловия, а потом закрылся Киренск. Сидим ждём.

Над Непой, как в Сочи, немилосердно палит солнце. После 17-00 вылетели в Чечуйск. В Чечуйске пошли к реке Лене, так как кто-то сказал, что сегодня в Киренск есть вечерняя «Заря», ноеё там не оказалось.

Магазины в Чечуйске были закрыты, но лётчики где-то достали лук, пару бутылок вина и консервы. У нас Володей была рыба, хлеб и банка скумбрии в масле. Так что пообедали, «как в лучших ресторанах Восточной Сибири».

Ночевал в помещении, неизвестно для кого предназначенном, при «аэропорте Чечуйска, на кроватной металлической сетке, на которую предварительно положил кусок клеёнки. Положив под голову рюкзак и накрывшись висевшей на кровати мешковиной. Было не тепло и не холодно, и такое ощущение утром, что как будто, вообще, не спал.

Билеты, корешок с письмом от почтового перевода 50 рублей в Ерёму от Михаила Селиванова, квитанции на посылки до востребования Константину Коханову в Ерёму и проживания в гостинице Киренска:

24.

25.

21 июля 1976 года.

Киренск сказали, что закрыт до 3-00 московского времени. Вылет из Чечуйска не разрешали, но потом смилоствовались. Сели в Киренске, как оказалось, не совсем удачно, АН-2 сильно тряхануло, потому что он зацепил нижнем левым закрылком фонарь освещения посадочной полосы, оставив на нём большую вмятину.

В Киренске встретили ребят из Ангаро-Ленской экспедиции – они прилетели часа через два после нас специальным рейсом. Был шанс вылететь с ними в Усть-Кут, но нашлась местная блатная публика и нас не взяли.

В Усть-Кут было два рейса на АН-2, но в последний рейс взяли только 6 пассажиров. В середине дня было объявлено, что для ИЛ-14 и подобных больших самолётов, по метеоусловиям Киренска аэропорт закрыт до 3-х часов московского времени 22.07.1976 года.

Я решил сдать билет, а Володя колебался. Тогда я отдал ему его билет и, на всякий случай, 10 рублей на мелкие расходы, а также посоветовал, если ему представится возможность улететь, чтобы он летел один.

После этого разговора с Володей, я пошёл в отдел перевозок и там узнал, что на сегодня на Иркутск 240 пассажиров, на завтра предвиделось 300 человек. Многие из иркутских пассажиров предпочитали лететь в Усть-Кут, но вылет из Киренска в течении двух суток было ясно, что не реален, и в Усть-Кут, и в Иркутск.

Учитывая, что в Иркутске я мог «проболтаться» не менее двух суток в ожидания самолёта до Москвы, в котором нашлось бы для меня место – пошёл покупать билет на «Зарю». Володя пробовал меня отговорить, доказывая, что на «Зарю» можно купить билет и утром, но я решил послушаться не его, а голосу рассудка и пошёл пешком ~ 3 км к речному порту, где купил билет на «Зарю-151», отходящую в 6-30.

На обратном пути в аэропорт, я зашёл в книжный магазин, где купил два сборника стихов Роберта Рождественского, иркутского издательства, для себя и Михаила Селиванова, который выслал мне в Ерёму 50 рублей. Между Речным портом и Аэропортом в Киренске, «ходил» автобус, но по весьма непонятному мне расписанию, и поэтому я предпочитал ему, просто лёгкую проулку.

В аэропорту я сказал Володе, что купил билет на «Зарю» и что иду сдавать авиабилет. Тогда Володя тоже решил сдать свой авиабилет, правда после моих слов, что на «Зарю», пока ещё есть билеты.

Когда мы сдали билеты, и я получил справку о задержке рейсов самолётов по метеоусловиям Киренска в течение двух дней, я предложил Володе идти к речному порту пешком. Но он отказался и минут сорок ждали автобус. Нашими попутчиками стали два нефтяника из Преображенки, которые, глядя на меня, тоже решили сдать билеты на самолёт и плыть до Усть-Кута.

Ночевали на дебаркадере перед зданием речного порта, в гостинице при зале ожидания. Было одно место, я уступил его нефтянику из города Фрунзе, а он договорился, чтобы нам разрешили переночевать в номере на полу. Два нефтяника легли в одну кровать валетом и выделили мне одеяло.

Спал положив под голову накрытые кепкой две боксёрские перчатки, кого-то из бывших постояльцев на деревянном диване.

22 июля 1976 года.

Встал в 5-45, разделил купленные мной продукты на две части и оставил одну часть Володе, попросив не ехавшего со мной нефтяника, не забыть разбудить Володю. Когда мы вчера пришли в кассу речного порта, билетов на «Зарю-151» уже не было и этому нефтянику с Володей, пришлось покупать билеты на «Зарю-33», которая «отходила» в Усть-Кут в 7-00.

«Заря-151» (отправление из Киренска в 6-30) оказывается шла экспрессом. Первой остановкой было село «Макарово» (83 км от Киренска), где она «заправлялась» сорок минут молоком. Следующей остановкой было село «Красноярово» (123 км от Киренска), где «Заря-151», взяла на борт первых пассажиров.

Эпилог

Когда «Заря-151» приплыла в Иркутск, в речной порт «Осетрово», я уже принял решение не ехать в аэропорт Усть-Кута, чтобы купить билет до Москвы, а пошёл на железнодорожный вокзал, который был напротив речного порта. Там я приобрёл билет на поезд «Лена-Москва». До отправки поезда мне даже хватило времени позвонить в Москву на работу, где я на всякий случай оставил заявление, если будут проблемы с возвращением назад, предоставить отгул, после отпуска, хотя бы на одну неделю. Домой позвонить жене я не мог, потому что у меня тогда ещё в новой квартире не было телефона.

Володя, когда приехал в Усть-Кут на «Заре-33», сразу же поехал в аэропорт, сколько точно он провёл времени в ожидании полёта в Москву, через Иркутск или Братск, я, когда возвратился домой, не поинтересовался, а только в разговоре с ним спросил, зачем он звонил моей жене на работу, чтобы спросить, когда я прилетел в Москву. То, что я поеду домой на поезде, он себе даже представить не мог, а вот жену заставил поволноваться, к счастью не долго, через два дня, после его звонка, я уже был в Москве. Жена, конечно, меня отругала, но, в конце концов, простила.

С Володей Ерошичевым и с нашими общими с ним друзьями, я практически сразу перестал общаться, сначала прекратил ездить в гости, а потом, даже разговаривать по телефону. Последний мой визит домой к Владимиру Ерошичеву, был в конце лета 1976 года, когда начальник почты Ерёмы Константин Юрьев прилетел ко мне с женой в гости и ему очень захотелось с ним пообщаться. Тогда я отвёз Константина Юрьева с женой к нему домой, но с ними у него в гостях не остался, а только попросил Володю Ерошичеву, в конце их «визита», привезти их обратно ко мне домой.

С Владимиром Ерошичевым у меня было несколько кратковременных встреч на станциях метро, это когда он попросил у меня негативы фотоснимков нашего с ним путешествия по Большой Ерёме, где он, к моему удивлению, вернул мне 10 рублей, которые я ему дал во время возвращения домой, на всякий случай, в Киренске, во второй раз, когда он мне передал пачку некачественно напечатанных им фотографий, но не вернул негативы и в последний раз, просто случайно, когда я с сыном Володей ехал показать ему техникум, где после первого курса, занятия были по институтской программе, с зачислением после окончания техникума со сдачей экзаменов за 2-й курс института, сразу на третий курс МИСИ или МГРИ.

Перед приходом поезда метро, я тогда услышал за спиной громкий поцелуй и обернувшись увидел Володю, обнимавшего девушку. Мы встретились взглядами, я поздоровался, Володя мне смущённо кивнул головой, а его девушка, от неожиданно прерванного поцелуя, не отреагировала никак. К счастью подошедший поезд метро, к платформе, на которой я стоял с сыном, разрядил эту неловкую ситуацию, и навсегда меня избавил от дальнейших встреч, с Владимиром Ерошичевым.

После этой последней встречи, я сам, Владимиру Ерошичеву, больше не звонил, но у него, несколько раз в году, видимо, возникала потребность всё-таки со мной пообщаться. Один раз он даже захотел пригласить меня к себе свидетелем на свадьбу, на вторую или третью, я тогда не уточнил, вероятно, присутствие свидетелем на моей свадьбе, Володя Ерошичев всё-таки ещё не забыл, а может быть, перед своей свадьбой, просто случайно вспомнил.

В 1980-х годах, когда Владимир Ерошичев в редких телефонных разговорах интересовался моими путешествиями от Усть-Кута по Лене до Чечуйска и от Подволошино на Нижней Тунгуске до Левого Алтыба, он постоянно вспоминал о нашем с ним путешествии в 1976 году и мне тогда, начинало казаться, что ничего более интересного, кроме этой поездки, у него в жизни тогда ещё не произошло.

После 2000-го года телефонные разговоры с Ерошичевым у меня происходили реже, но зато почти всегда он хотел со мной где-то встретиться, но ни разу меня с женой, к себе в гости, не звал.

Получая от меня очередной отказ от встречи с ним, он всё время допытывался почему я не хочу с ним встречаться, и наверно, не понимая, что уже нет для разговора общих тем, потом почти по полгода о себе не напоминал.

Летом 2006 года мне неожиданно позвонила жена Владимира Ерошичева и сказала, что Володя умер и что перед смертью он очень хотел со мной встретиться. Также она сказала, где я могу с ним попрощаться – в морге больницы или в церкви, где его будут отпевать, рядом со станцией метро «Сокольники».

Прошло 30 лет и в этой церкви я увидел Владимира Ерошичева в последний раз, положил в гроб у его ног розы и встал за спиной батюшки, вместе с его лучшим другом, из параллельной группы Московского Радио механического техникума (МРМТ), с которым он его закончил.

Во время отпевания я заметил, что над лицом Володи начала кружиться муха и как она несколько раз потом пролетала над батюшкой, другом Володи и надо мной, и снова возвращалась к нему, и даже садилась на его лицо. У меня даже мелькнула мысль, а не душа ли Володи прощается с нами или, невидимая нами, просто, кружится над гробом, увлекает эту муху за собой.

Эти грустные мысли, сразу после отпевания, заглушила чья-то фраза, – будут ли родственники и друзья покойного прощаться с ним на кладбище? – и когда, кто-то из родственников сказал, – нет! – на гроб поставили крышку и стали её прибивать к нему гвоздями. Раздался страшный грохот, и звук от ударов молотка, отражаясь от потолка или свода церкви, заставил, даже тех, кто не догадался, в последний раз поклониться над гробом, перед самым выносом его из церкви.

Перед тем, как уйти, я попрощался, у выхода из церкви, с лучшим другом Володи Ерошичева и сказал, что тридцать лет назад, в 1976 году, даже не мог предположить, что так с ним, навсегда, придётся расстаться в 2006 году.

Послесловие

Разве мог я подумать, что только 6 лет спустя пойму, и то, после последней попытки достигнуть в 1979 года верховьев реки Алтыб, что предел моих физических возможностей, плыть на вёслах в лодке, против течения, приблизительно 200 км. Поэтому все свои последующие экспедиции, я решил совершать на лодке с подвесным мотором. Вот тогда я и вспомнил своё пребывание в Чечуйске в 1976 году и то, что моя неудачная экспедиция, всё-таки оказалась не совсем напрасно потраченным временем.

Самое главное, я тогда смог, по крайней мере, добираться из Москвы до Левого Алтыба, самостоятельно, и даже исключить полностью «Аэрофлот» или хотя бы его все местные авиалинии. И может быть достиг бы со стороны Иркутской области верховий рек Южная и Северная Чуня, но, кто-бы мог подумать, что в СССР начнётся Перестройка и он развалится, хотя и с перестрелкой, но к счастью без переклички.

Хотя наверно Чёрт дёрнул за рукав моего друга Владимира Ерошичева в Киренске и заставил его убедить меня поверить геологу, который предложил лететь на вертолёте в Чечуйск и оттуда в Преображенку, но в Чечуйске я всё-таки обратил внимание, как оттуда часто отправлялись гружёные машины в Подволошино.

И уже в 1982-1986 годах, перевозил на Угрюм-реку, местами, по вдрызг разбитой дороге, свою лодку с мотором, на двух КРАЗах или УРАЛах, со скоростью иногда 5 км/час.

С водителями расплачивался водкой и вином, деньги шофера́ не брали, а попробовав в 1982 году, московскую водку из кружки, которую в Москве говорили в шутку, что её гонят из опилок, всё-таки пить в пути эту водку не стали, вылили обратно в бутылку, и сказали мне, что такую водку нужно пить только дома.

Только через два года я понял почему водители тех грузовиков, так оценили московскую водку «из опилок», когда сам попробовал водку из пшеницы, киренского разлива, после которой любой самогон можно было принять за коньяк.

26.

Хотя после развала СССР путешествия по Большой Ерёме мне пришлось прекратить, но, купленную для экспедиции 1988 года разборную алюминиевую лодку «Романтика-2», я всё-таки поставил в специально для неё изготовленный шкаф на лоджии. Она там и простояла, как бронепоезд на запасном пути, вплоть до 2012 года, когда была переправлена из Москвы, через Красноярск, по зимней дороге в эвенкийский посёлок Стрелка Чуня. Но об ежегодных метеоритных рекогносцировочных экспедициях Константина Коханова с 2008 года по 2017 года всё-таки можно найти достаточно полную информацию в Интернете, а вот с 1976-го по 1986 год, лишь частично, и то больше в его книгах, хотя и там только в центральных библиотеках России.

Поэтому настало время полностью опубликовать отредактированные дневники экспедиций Константина Коханова советского периода его жизни, и публикация «Дневника 1976 года» – это всего лишь только первая попытка, найти способ, как это сделать.

16 октября 2022 года

(К дню рождения моего сына – 17 октября 1976 года – Коханова Владимира Константиновича)