Константин Коханов: Как иудейская пасха, закончилась возникновением христианства, и чья в том «заслуга».

Опять пришёл, опять не вовремя,
Евреи снова не поймут,
Что их донос, известным органам,
Они же мне, передадут.

Опять сижу у прокуратора,
Донос, читаю на себя:
Зачем Иуду-провокатора,
Я бил ногами без суда.

Ну, что же взять с меня Афрания,
Комедианта всех времён,
Каких там прав, ещё попрание,
Когда, кто прав, не разберём.

Воскрес «Распятый», чьи старания?
Смешно писать, об этом, в Рим,
Мессию ждут, поднять восстание,
А мы «о чуде» говорим:

Где сняв с креста, пророка спрятали,
Зачем искать, когда воскрес?
В еврейском храме настоятелям,
Он стал мерещиться с небес.

Иуду всё-таки зарезали,
Никто убийцам не мешал,
Им совершить, своё возмездие,
Признался я, что оплошал.

Расстроил этим прокуратора,
Остался Левий не причём,
Донос отправлен императору,
«Как был» с еврейским сургучом.

Первосвященник пусть надеется,
Что прокуратора сместят,
Но легион, куда он денется,
И пять других здесь разместят.

А Палестину, ещё вытопчет,
И наш четвертый легион:
Один воскрес, его вычтете,
Зачем мне мёртвых «миллион».

Ну, что же взять, с меня Афрания,
Комедианта всех времён:
«Каких там прав, ещё попрание,
Когда, кто прав, не разберём».

Мессию ждут, восстать готовятся,
Чтоб посягнуть, на Рима власть,
Но Храм снесут, он не отстроится,
Не только Рим, и Бог не даст.

Века пройдут, евреи съедутся,
Им в Палестине «повезёт»,
Одни остаться, в ней надеются,
Не зная, что произойдёт:

У Бога нет народов избранных,
За счёт чужих, в раю не жить,
Там места нет, потомкам изгнанных,
Из рода Каина, кто «жид».

Не верит кто, пусть вспомнит прошлое,
За что Пилата не простят,
Кого прощал, народ на площади,
И сам решал, кого распять?

Осудит кто, теперь Афрания,
Комедианта всех времён,
Что всё решал, за всех заранее,
И не причём, был «игемон».

Не тронул всё-таки «апостолов»,
Пергамент им не пожалел,
Как будто знал, кто будет после них,
Искать, «что истина», уже.

«Краткая библейская история»

Людям Бог дал Скрижали,
Моисей Их разбил,
Что Они выражали,
Очень скоро забыл.

А потом, будто вспомнил,
Первый в мире делец,
Что наступит всем полный,
Страшный вскоре конец.

Испугались евреи,
И в пустыню ушли,
Сорок лет жопы грели,
Для спасенья души.

А вокруг как-то люди,
Обходились без них,
И Тельцам хоть молились,
Но на землях своих.

А евреи остались,
Как бы все в стороне,
А потом размечтались,
В раз о райской стране.

Потеснили народы,
Свой построили храм,
И без войн дальше годы,
Стали редкими там.

И пороли их греки,
Да и римлян их сёк,
Но Мессия их некий,
Не сошёл с неба в срок.

И не сходит поныне,
Освятить, чтоб порок:
Манны с неба в пустыне,
Заготовленной впрок.

Людям Бог дал скрижали,
Моисей Их разбил,
А они выражали,
Как всех нас Он любил:

I. Что одной люди расы;
II. Нет любимых святынь;
III. Не о теле раскрасе,
Суть общения с Ним.

Верят жизни Основа,
С Богом «Ветхий Завет»,
Но от Бога в Нём «Слово»,
Только «Будет» и «Свет».

2007

Остальное рассказы,
Много в них небылиц:
Кто Христос, знают разве,
И его знавших лиц.

Было всё при Пилате,
Лишь в каком-то году,
И Христа, кто-то схватит
В Гефсиманском саду:

Где смущал иудеев,
Самозваный пророк,
Их в Мессию не верить,
И отец его Бог,

Что к нему вознесётся,
Пострадав за людей…
И что вскоре найдётся,
Его выдать злодей.

Кем был схвачен Христос?
Ясно – стражей их храма,
Приказал кто, – вопрос,
Чья разыграна драма?

Кем опознан пророк,
Лишь Иудой, известно,
Получил кошелёк,
Там же сразу на месте.

Он за сребников тридцать,
Страже выдал пророка,
Чтоб потом удавиться,
Там с распоротым боком.

Говорят, что Пилат,
Отомстил за Пророка,
Был хотя он распят
Им, – не выступил против.

Утвердил приговор
Сам, синедриона,
Лишь, вступая с ним в спор,
Даже пальцем не тронув.

Этим был оскорблён,
И унижен «жидами»,
Был Иуда казнён,
И других казней ждали.

И «Первосвященник»,
Всё понял без слов,
Козлом отпущенья,
Сам стать был готов.

Христа на Голгофе,
Тогда не убили,
Толпу разогнали,
И там «воскресили»:

Три дня от побоев,
«Стирали» следы,
Но разве все скроешь,
Но стали бледны.

Ещё сорок дней,
Проповедовал всюду,
Пророк вновь везде,
Обещал счастье людям.

А после вознёсся,
Как все говорят,
Сказав, что вернётся,
Зачем ему врать.

В синедрионе,
От злобы тряслись,
Что кто-то, их кроме,
Мог ересь нести.

Просить разобраться,
Хотели Пилата,
Но только Пилат,
Смог «так руки умыть»,
И вытереть, так
Их сумел «постараться»,
Что вместе с Христом,
До сих пор не забыт.

2024

Константин Коханов: На земле обетованной, Макаревич гость желанный, потому там и женился, он в традиции «хупы» …

На земле обетованной,
Макаревич гость желанный,
Потому там и женился,
Он в традиции «хупы»:
Был обряд по всем канонам,
Иудейским и законным,
Нужно было «ожидиться»,
Чтоб гражданство окупить.

Правда власти Израиля,
Все к евреям «русским» злые,
Как в России не приблизят,
Орденами обласкать,
Панибратства не потерпят,
На «hую» артистов вертят,
Даже если не унизят,
Могут всюду обосрать.

Макаревича там всем,
Можно слушать без проблем,
Как иноагента, полумудака:
От его там песен,
В синагогах плесень,
С запахом абсента,
С пылью наркота.

Четыре пятых на учёте,
В Мире только идиотов,
Макаревич «умных» видит,
Одну пятую (в Нём) часть,
Без жидов, кто жизнь не мыслит,
Он к «святым» себя причислил:
Русских всех, чтоб ненавидеть,
Власть в России обличать.

В КГБ его куратор,
Подлый знал его характер,
И доносов его суть:
И послал однажды грубо,
С чёрным юмором к осине,
К бузине или к рябине,
Чтоб покрепче выбрал сук,
И покаялся Иудой.

Если б знал его куратор,
Что найдётся реформатор,
Да ещё с печатью Каина на лбу:
Даст прощение «Иудам»,
Чтоб не рвали они сдуру,
Комсомольские билеты и судьбу.

Макаревич развернулся,
И в политику рванулся,
И о прошлом в КГБ, заговорил:
Что был чуть не завербован,
Как фарцовщик, чуть не вором,
Но допрошенный, лояльность проявил.

Стал своим у диссидентов,
А затем у Президентов,
И российский стал «осваивать» простор,
Но концертов, как оплаты,
Почти все пошли в откаты,
Он тогда, с продажной властью, на́чал торг.

А потом пошли обиды,
«Всех в гробу уже увидел»,
«Интеллигентно» русофобов поддержал,
А теперь он в Израиле,
Там с женой «не отразимой»,
«Иноагентством» возмущаться побежал.

Испугался, что в России,
Его как бы не простили,
И к нему, метлой фанатов, не смели:
В Израиле места хватит,
Всем за место, кто заплатит,
Есть коль баксы, франки, евро у семьи.

Макаревича заждались.
Все в России, кто зажрались,
Русофобов всех, партийные вожди:
Все из «Яблока» подонки,
Свои подлые душонки,
Поднатужившись втянули в животы.

Кстати: «Жиды» в России не конкретная национальность, а все «Русофобы», причём намного чаще русские, чем евреи.

14 сентября 2022

1.

Всё-таки жизнь, интересная пьеса,
Обыгран в ней каждый нюанс,
И если ты Пушкин, осудят Дантеса,
Хотя тебя сбил дилижанс.

Ты, если Толстой, то жена виновата,
Родила тринадцать детей,
В бессмертном романе «Казарма и Хата»,
В постели победа за ней.

2.

Обидно, что страсть, неподвластна рассудку,
Себя, как Толстым оправдать,
Ведь женщиной первой, была проститутка,
Второй – деревенская блядь.

Ты если Толстой, и как Бог, но без веры,
К жизни другой не придёшь,
Не опростишься, не встанешь к барьеру,
Убьёт хирургический нож.

Ты, если Булгаков, и Воланд стучится,
Сказать надоел, как Пилат,
И что Маргарита его ученица,
Пусть третьем ложится в кровать.

3.

Киношные страсти, не так возбуждают,
Как порванный в страхе роман,
Но, если, случайно, актёр пострадает,
Весь к мистике сводят обман.

В моде любая, теперь, чертовщина,
Правдивой истории нет,
И Богом, не первым был создан мужчина,
А женщины лишь силуэт.

4.

Затем, в небесах, Он создал галерею,
Из баб соблазнительных форм,
Но лучше какая, не смог Сам проверить,
И вместе с Адамом потом.

Теперь, когда «классики» все измельчали,
И в хоре церковном поют,
От счастья, повторно, что их развенчали,
И снова венчаться дадут.

Теперь жизнь скучна и без брака, и в браке,
Сто лет, как погас интерес:
Невеста вся в белом, жених в чёрном фраке,
Но главное сесть в «мерседес».

Хотя есть машины и в форме кареты,
И даже карету найдёшь,
Но синие розы, завянут в букете,
От скуки, когда ты споёшь.

О чём у нас новости, и репортажи,
Кто с кем, и на ком, и кого:
Расскажут, покажут, и голыми даже,
Какое в бомонде говно.

А, если ты, просто, какой-то Ивáнов,
И в жизни одно лишь «МУДО»,
Тогда, как Обломов, лежи на диване,
И будь с ним, всегда, заодно.

5.

Ты коль Михалков, не Сергей, а Никита,
А, может быть, даже Андрон,
Лизать власти зад, знай, что можешь открыто,
Считая всех русских дерьмом.

6.

Не важно, кто станет у нас Президентом,
И с чем к Богу Путин пойдёт,
На зло всем пойди, запишись в диссиденты,
Плевать, на российский народ.

И пусть «процветают», Чубайсы и Грефы,
Им нужно Иуду простить…
И, если ты русский, варяги и греки,
Чтоб правили, должен просить.

7.

Ну, как же, кого-то, любить без обмана,
И на два-три дома не жить,
Чтоб женщины видели в Вас Дон Жуана,
Который от них не сбежит.

И всё-таки жизнь, чисто женская пьеса,
Вокруг, она крутится, дам,
Как будто отдала ребро поэтесса,
И Богом был создан Адам.

Февраль, 2022

Константин Коханов: Если ты Пушкин?

Всё-таки жизнь, интересная пьеса,
Обыгран в ней каждый нюанс,
И если ты Пушкин, осудят Дантеса,
Хотя тебя сбил дилижанс.

Ты, если Толстой, то жена виновата,
Родила тринадцать детей,
В бессмертном романе «Казарма и Хата»,
В постели победа за ней.

Ты, если Булгаков, и Чёрт постучится,
И скажет, что это Пилат,
И что он пришёл к Маргарите «Учиться»,
Зачем надевать ей халат.

А, если ты просто, какой-то Ивáнов,
И в жизни одно лишь «МУДО»,
Тогда, как Обломов, лежи на диване,
И будь с ним всегда заодно.

Ты коль Михалков, не Сергей, а Никита,
А может быть даже Андрон,
Лизать власти зад, знай, что можешь открыто,
Считая всех русских дерьмом.

Не важно, кто станет у нас Президентом,
И с чем к Богу Путин пойдёт,
На зло всем пойди, запишись в диссиденты,
Плевать, чтоб на русский народ.

У нас процветают, Чубайсы и Грефы,
Им нужно Иуду простить,
И, если ты русский, варяги и греки,
Чтоб правили, должен просить.

И всё-таки жизнь, ни какая-та пьеса,
Её не известен конец:
Не знает ни власть, ни продажная пресса,
Ни «Нашего Мира, Творец».

Июнь, 2021